Портрет несовершенства

Гарнизон близ Горячего Ключа был полной противоположностью Архичам. Не таежная глушь, а предгорья Кавказа, пропахшие нагретым солнцем, полынью и пылью дорог. Гарнизон прятался в предгорьях, и из окон их новой, трехкомнатной квартиры открывался вид на синеющие горные хребты. Но Тимофею было не до красот. Вся эта новизна давила на него. Самым большим изменением стала пустота в комнате, которую он теперь занимал один. Двухъярусная кровать на верхнем ярусе пустовала все дни кроме субботы и воскресенья. Теперь у него по сути была своя собственная комната, и только его письменный стол. Он мог раскидывать вещи, как хотел, и никто сверху не ворчал. Но эта свобода была с горьким привкусом одиночества. Комната казалась слишком большой, слишком тихой. По ночам он ловил себя на том, что очень тоскует по ровному дыханию спящего Ильи. Илью отправили в Суворовское училище. Решение было выстрадано в долгих, напряженных спорах между Виктором и Женей. Женя горячился, его голос дрожал от бессилия. — Он может и после школы поступить на военку, что ты заладил с этим суворвским! Оставь ребенку хоть немного детства! — Он уже здоровый лоб! Напивается и дерется!— парировал Виктор, его командирский тон не оставлял места для сомнений. — Дисциплины ноль! Учеба хромает! Последний год — одно сплошное ЧП! Суворовское — это не это стержень. Ему нужен стержень, Жень! Так Илья стал суворовцем. Пять дней в неделю он жил в Краснодаре, в стенах училища, с его железным распорядком, строевой подготовкой и казармой. А на выходные Виктор на своей новой серой «Волге» забирал его домой, в гарнизон. Постепенно он становился другим — более сдержанным, подтянутым, повзрослевшим. Его волосы были коротко стриженны. От его прежней буйной энергии теперь веяло сконцентрированной силой. По началу суворовское ему не нравилось, но потом он влился в ритм. И к концу первого года в суворовском даже признался, что учеба ему нравится. Тимофей же проживал переезд в одиночестве. Виктор и Женя, посовещавшись, решили, что местная школа в гарнизоне слабовата. Для Тимофея выбрали городскую школу в самом Горячем Ключе. Плюс там же, в городе, была и художественная школа, куда его сразу же определили. Дорога отнимала силы: сначала душный гарнизонный автобус до города, потом полчаса пешком по незнакомым улицам. Но это было ничто по сравнению с атмосферой в классе. Он пришел в готовый, сформированный коллектив, где все учились вместе с первого класса. Он был чужаком. «Новенький из военного городка». Омеги, местные, смотрели на него свысока, видя в нем конкурента. Их взгляды были колючими, оценивающими, а разговоры затихали, когда он подходил. Альфы, напротив, проявляли внимание. Но это внимание было таким, что Тимофей съеживался от него. Взгляды, полные нескрываемого сексуального интереса, похабные шутки, которые он должен был, по их мнению, воспринимать как комплимент, случайные «прикосновения» в школьных коридорах. Лучше бы они его вообще не замечали. Единственной отдушиной стали учеба в художке и вечерние звонки. У Ильи появился собственный, крутой по тем временам, кнопочный телефон LG. И по вечерам, когда он звонил родителям, он всегда, в обязательном порядке, просил: «А Тимку можно?». Их разговоры были громоотводом в его одинокой жизни. Они могли болтать о чем угодно: о новых учителях, о дурацких суворовских правилах, о компьютерных играх, пока из гостиной не раздавался голос Жени: «Тим, хватит! Все деньги на связь спустите! В субботу наговоритесь!». Жизнь в гарнизоне шла своим чередом. Виктор, с очередным повышением, стал «очень большой шишкой», ездил на уазике со своим водителем, а когда Тимофей озвучивал свою фамилию на КПП, солдаты переглядывались и уважительно приподнимали для него шлакбаум, зотя он мог и поднырнуть без проблем. По субботам Женя часто устраивал званые ужины. В их квартире собирались такие же важные офицеры — полковники, подполковники — с семьями. Воздух гудел от разговоров о службе, политике, перспективах. Тимофей отсиживался в своей комнате, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни взрослых альф и омег. Но все изменилось После шестнадцатилетия Тимофея. Как будто кто-то переключил тумблер в голове у Жени. Он начал «воспитательную работу». Однажды вечером, за чаем, он завел разговор. — Знаешь, Тим, нас с Витей повязали когда мне было семнадцать, — начал он, разминая пальцами салфетку. — Мой отец и его служили вместе и сразу нас друг для друга застолбили. Он мне сперва не понравился. Слишком взрослый, серьезный, не мой тип. Но отец настоял. Говорил: «Он надежный, с перспективой. Нечего носом вертеть». И знаешь? Сейчас я понимаю, что папа был прав. Мы счастливая семья, крепкая. Поэтому слушать родителей — правильно. Они видят дальше и знают, что для тебя лучше. Тимофей молча ковырял ложкой в тарелке, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он понимал, к чему клонит Женя. — Повязаться с хорошим альфой нужно по молодости, — продолжал Женя, понизив голос, будто сообщая великую тайну. — Потом, с возрастом… желающих будет все меньше и меньше. Лучших альф разбирают, пока они зеленые. Так что нужно успеть взять свой кусочек пирога. Тимофею стало некомфортно до тошноты. Эти разговоры были такими приземленными. Он понимал, что его к чему-то готовят. Объектом интереса стал сын полковника Ефремова, Мирон. Он учился в военной академии, был на пороге выпуска. Высокий, статный, с холодными глазами и безупречными манерами. Он один раз посетил их званый ужин. Мирон благосклонно кивал, вежливо отвечал на вопросы, но его взгляд скользил по Тимофею как по предмету интерьера, без искры интереса. Но для Жени этого визита хватило. С того вечера он начал обрабатывать Тимофея с удвоенной силой. — Ефремов — это очень хорошая партия, Тимка. У него блестящая карьера впереди. Ты будешь как сыр в масле кататься. Представляешь? Никаких бытовых проблем, никакой нужды. Это же мечта! Отец его будет помогать в продвижении! Нравится тебе Мирон? - Не очень. Да и мне кажется я ему тоже не особенно… - Да прямо, - взмахнул рукой Женя, - он своему папе сам сказал что ты ему по душе, ты же не думаешь что я первый начал переговоры! Это все их сторона! У нас товар у них купец! Тимофей из вежливости кивнул, отводя глаза. Внутри у него все сжималось в тугой, болезненный комок. Он не хотел «сыра в масле». Он не хотел холодного, безразличного Мирона Ефремова. Он хотел, чтобы все осталось как было. Чтобы Илья звонил по вечерам и они смеялись над какими-то глупостями. Чтобы Женя не смотрел на него как на лот на брачном аукционе.