Комплексы и вампиры: История одной любви

Знаете, каково это — проснуться и не понять, где ты? Не в смысле «ой, я в гостях у подруги» или «ой, я перепутала кровати». А в смысле — полное, абсолютное отсутствие связи с реальностью. Когда ты смотришь на свои руки и не понимаешь, чьи они. Когда ты слышишь своё имя и не отзываешься, потому что имя кажется чужим. Когда мир вокруг — просто картинка, которую кто-то забыл убрать. Вот это — я. Каждое утро после кошмара.

***

Той ночью мне снилась кровь. Не та, что течет из вены — тонкая, алая, почти красивая. Другая. Черная, густая, липкая. Она текла из зеркал, заливала пол, поднималась к коленям, к поясу, к груди. Я стояла посреди комнаты, а кровь поднималась всё выше и выше, заливала рот, нос, глаза. Я не могла дышать. Я не могла кричать. Я слышала только голос — тот самый, хриплый, знакомый. Но сейчас он звучал иначе. Он не утешал. Он звал. «Иди ко мне, — шептал он. — Иди ко мне. Здесь не больно. Здесь тихо. Здесь никто не смеётся над тобой» Я шла. Шла по крови, которая уже доходила до горла. А потом — проснулась.

***

Мир вернулся рывком. Потолок. Стены. Занавески. Розовый свет лампы, которую забыла выключить. Я сидела на кровати, тяжело дыша, и смотрела в стену. «Ты жива, — сказал голос в голове, теперь уже мой собственный. — Ты жива. Это был сон. Это просто сон. Крови нет. Зеркала целы. Ты — в своей комнате. Ты — в безопасности» Но тело не слушалось. Тело помнило. Каждой клеткой помнило, как кровь заливала рот. Как она была на вкус — металлической, соленой, тошнотворной. Я сидела и смотрела в стену. Не моргая. Не дыша почти. Глаза были открыты, но ничего не видели. «Выключись, — приказала я себе. — Выключись, как компьютер. Перезагрузись. Ты не можешь сейчас сломаться. У тебя завтра контрольная. У тебя...» Мысли обрывались. Рассыпались. Как песок сквозь пальцы. Я смотрела в стену. На обоях был рисунок — мелкие цветочки, бледно-голубые, почти незаметные. Бабушка когда-то выбирала эти обои. Говорила: «Чтобы тебе снились цветы, а не кошмары». Не помогло. Цветы не спасали от крови. Я смотрела на них и считала. Один цветочек. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Сто тридцать четыре. Сто тридцать пять. Числа не имели смысла. Но они держали меня здесь. Не давали упасть обратно в ту черную кровь, которая ждала за закрытыми веками. «Не закрывай глаза, — приказала я себе. — Не закрывай. Ты знаешь, что будет» А потом раздался стук.

***

Я слышала его. Где-то далеко. Как будто кто-то стучал в дверь — но дверь была в другой вселенной. «Кто-то пришел, — подумала я равнодушно. — Неважно. Ничего не важно. Только стена. Только цветочки» Стук повторился. Громче. Потом — голос. Дэймон. — Лорелей? — он звал меня. — Ты здесь? Я... я пришел извиниться. Я слышала его. Слова долетали до моего сознания, как сквозь толщу воды. Они были там — где-то на поверхности. А я была на дне. — Открой дверь, — сказал он. — Пожалуйста. «Дверь, — подумала я. — Дверь нужно открыть. Но как? У меня нет ног. У меня нет рук. Есть только стена. И цветочки» Тишина. А потом — треск. Дерево жалобно заскрипело, и дверь распахнулась. Дэймон стоял на пороге. Он выглядел... не таким, как обычно. Не было этой ленивой полуулыбки. Не было насмешки в глазах. Он был взволнован. Напряжен. Он сжимал в руке бутылку бурбона — так, что стекло почти трещало. — Лорелей, — сказал он, шагнув в комнату. — Я... Он замолчал. Увидел меня.

***

Я не знаю, как я выглядела в тот момент. Но судя по тому, как изменилось его лицо — видимо, что-то жуткое. Он сделал шаг ко мне. — Лора? — позвал он. — Ты меня слышишь? Я слышала. Но не могла ответить. Мой рот был закрыт. Язык не шевелился. Я смотрела в стену, на цветочки, и считала. «Двести три. Двести четыре. Двести пять» — Лорелей, — его голос стал резче. Он подошел ближе, наклонился, заглянул мне в лицо. — Ты в порядке? «В порядке, — подумала я. — Я в полном порядке. Я — клоун. Клоуны всегда в порядке» Но клоунская улыбка не включалась. Сарказм не работал. Защитные механизмы отключились. Осталась только я. Настоящая. Голая. Без брони. И это было страшно. — Лора, — Дэймон сел на корточки передо мной, взял меня за руки. Его пальцы были холодными — всегда холодными. Но сейчас они показались мне почти теплыми. — Посмотри на меня. Я не смотрела. Я смотрела на стену. На цветочки. «Двести сорок один. Двести сорок два. Двести сорок три» Он сжал мои пальцы. Крепко. Почти больно. — Ты меня слышишь? — спросил он. — Ответь мне. Пожалуйста. Его голос дрогнул. Я слышала эту дрожь. Но не могла ответить. Мое тело словно окаменело. Сердце билось где-то далеко — чужое, не мое. Кровь текла по венам — та самая черная, густая, липкая, из сна. «Я всё еще там, — поняла я. — Я всё еще в том сне. Я не проснулась. Это — не реальность. Это — продолжение кошмара» — Лорелей, — Дэймон позвал снова. — Черт возьми, посмотри на меня. Он взял меня за подбородок — осторожно, почти нежно — и повернул мое лицо к себе. Я смотрела сквозь него. Не на него — сквозь. В его глазах отражалась пустота. Мои глаза — серые, мутные, безжизненные — смотрели и не видели. — Что с тобой? — прошептал он. — Что происходит? Он отпустил мое лицо. Его рука скользнула к моей щеке. Пальцы коснулись кожи — холодные, гладкие. Я не чувствовала. Ничего не чувствовала. Ни холода. Ни тепла. Ни страха. Ни облегчения. Пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота.

***

Дэймон отшатнулся. Я видела это краем глаза — как он отпрянул, как его лицо исказилось. Он испугался. Дэймон Сальваторе — вампир, убийца, монстр — испугался. Меня. Моей пустоты. — Что с тобой? — спросил он. — Что это, Лора? Ты... ты где? Я не ответила. «Я в стене, — подумала я. — Я — в этих цветочках. Я — в промежутке между сном и реальностью. Я — нигде» — Лорелей, — его голос сломался. — Черт возьми, ответь мне. Скажи что-нибудь. Ударь меня. Обзови. Сделай хоть что-нибудь. Он тряс меня за плечи. Сначала осторожно. Потом сильнее. — Ты здесь? Ты вообще здесь?! Я чувствовала его руки. Они трясли меня, как куклу. Но мое тело оставалось неподвижным. Голова болталась. Глаза не моргали. «Триста двенадцать. Триста тринадцать. Триста четырнадцать» — Хватит считать, — сказал он. — Я слышу, как ты считаешь. Шепотом. Триста четырнадцать. Триста пятнадцать. Остановись. Он все слышал. Я даже не знала, что говорю вслух. — Пожалуйста, — он сжал мои руки. Крепко. Почти до хруста. — Вернись. Пожалуйста. Я... я не могу. Не могу смотреть на это. «На что? — подумала я. — На меня? На пустоту? На то, что осталось, когда снимаешь все маски? Тебе не нравится, Дэймон? Ты хотел увидеть настоящую меня? Вот она. Смотри. Наслаждайся» — Лора, — он встал, навис надо мной. Его лицо было прямо перед моим. Я видела каждую черточку — темные брови, острые скулы, глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни вызова. Только — паника. — Я сейчас... — он не закончил. Он сделал то, чего я не ожидала. Он поцеловал меня. Это не было нежным поцелуем. Это было отчаянным. Губы Дэймона прижались к моим — холодные, жесткие, почти грубые. Он сжал мое лицо руками, притянул к себе, будто хотел вытащить меня из той пропасти, куда я провалилась. Я не отвечала. Мои губы были безжизненными. Закрытыми. Я стояла как статуя — даже когда он целовал меня, даже когда его пальцы впивались в мои щеки, даже когда его дыхание — холодное, неестественное — смешивалось с моим. «Он целует тебя, — сказал голос в голове, далекий, едва слышный. — Дэймон Сальваторе целует тебя. Ты должна чувствовать. Должна» Но я не чувствовала. Пустота была сильнее. Он отстранился. Посмотрел на меня. Его глаза блестели — от гнева? от боли? от чего-то еще? — Ты... ты не... Он не договорил. Он снова поцеловал меня. На этот раз — иначе. Медленнее. Осторожнее. Его губы двигались по моим, будто он пытался разбудить их. Будто он ждал, что я отвечу — укушу, оттолкну, засмеюсь, скажу что-то едкое. Но я не отвечала. Я стояла с открытыми глазами и смотрела сквозь него. И считала. «Тысяча два. Тысяча три. Тысяча четыре» — Лора, — он прошептал это в мои губы. — Вернись. Пожалуйста. Я... прости меня. За всё. За эти дни. За то, что не приходил. За то, что... за то, что не понял. Его голос дрожал. Настоящая дрожь — не наигранная, не для эффекта. Я слышала ее. Но не могла ответить. — Ты нужна мне, — сказал он. — Ты... ты единственная, кто... кто не смотрит на меня как на монстра. Кто не боится. Кто... кто видит. Он замолчал. Потом положил голову мне на колени. Как ребенок. Как потерянный мальчик. И замер.

***

Я сидела в кровати. Он лежал у меня на коленях, вцепившись в мои руки, будто боялся, что я исчезну. Пустота медленно отступала. Я начала чувствовать. Его вес. Его холод. Его дыхание — неровное, прерывистое. Я посмотрела вниз. Дэймон Сальваторе, вампир, убийца, монстр — лежал у меня на коленях и дрожал. — Дэймон? — мой голос прозвучал чужим. Хриплым. Словно я не пользовалась им несколько дней. Он поднял голову. В его глазах был страх. Не наигранный — настоящий. — Ты вернулась? — спросил он. — Ты... ты здесь? — Здесь, — ответила я. — Кажется. Я провела рукой по его волосам. Они были мягкими. Шелковистыми. Совсем не такими, как у монстра. — Что ты делал? — спросила я. — Пытался достучаться до тебя, — ответил он. — Ты была... ты была не здесь. Твои глаза... они были пустыми. Я никогда... никогда не видел таких глаз. — Это после кошмаров, — сказала я. — Бывает. — Бывает? — он сел, взял мое лицо в ладони. — Лорелей, ты была мертвой. Не физически — внутри. Ты смотрела сквозь меня. Ты не слышала меня. Ты считала. Цветочки. Ты считала цветочки на обоях. — Ты слышал? — Я слышу всё, — он усмехнулся, но улыбка была грустной. — Ты считала до тысячи четырехсот. Я сбился где-то на середине. Я опустила глаза. — Прости, — сказала я. — Я не хотела тебя пугать. — Пугать? — он приподнял мое лицо за подбородок. — Ты меня напугала до чертиков. Я думал, что потерял тебя. А я... я только начал... я только понял... Он замолчал. — Что понял? — спросила я. — Что ты для меня важна, — сказал он. — Что не только ради убежища я прихожу. Что не только потому, что ты — единственная, кто знает. Что... что ты мне нравишься. Настоящая. Без масок. Даже такая — пустая, мертвая, считающая цветочки. Я смотрела на него и не верила. — Ты — вампир, — сказала я. — Я — толстая девчонка с желтыми волосами. У нас — нет будущего. — У нас есть настоящее, — ответил он. — И это — уже что-то. Он поцеловал меня снова. На этот раз — я ответила. Не потому, что хотела. Не потому, что чувствовала что-то. А потому, что я была жива. И он был живой. И это было важнее всех масок.

***

Знаете, что самое страшное в осознанных снах? Не кровь. Не монстры. Даже не тот момент, когда просыпаешься и не понимаешь, где ты. Самое страшное — это когда ты начинаешь путать сон с реальностью. Когда не знаешь, что было на самом деле, а что — нет. Когда сомневаешься, существует ли человек, который говорит с тобой каждую ночь. Или это — просто плод твоего воображения. Самое страшное — это одиночество. Даже когда голос рядом.

***

Дэймон не ушел на рассвете. Я проснулась оттого, что кто-то смотрел на меня. Открыла глаза — и увидела его. Он сидел на стуле у окна, поджав одну ногу под себя, и смотрел на меня. Не отрываясь. Не моргая. Как хищник, который изучает добычу. Только в его взгляде не было голода. Было что-то другое. Что-то тяжелое, темное, пугающее. — Ты не ушел, — сказала я, садясь на кровати. Голос был хриплым — после вчерашнего горло саднило. — Не ушел, — подтвердил он. — Солнце взошло. — Знаю. — Как ты... — Я надел кольцо, — он поднял руку, и солнечный свет, пробившийся сквозь занавески, упал на его пальцы. Никакого дыма. Никакого огня. — Стефан вернул. После того, как Лекси... после того. Он не договорил. Я отвела взгляд. — Почему ты остался? — спросила я. — Потому что, — он встал, подошел к кровати, сел на край. Матрас прогнулся под его весом. — Я хочу понять. — Понять что? — Что с тобой происходит. Он взял меня за руку. Холодные пальцы сжали мои — не больно, но крепко. Будто он боялся, что я снова исчезну. — Вчера, — сказал он медленно. — Ты была... не здесь. Твои глаза смотрели сквозь меня. Ты не слышала меня. Ты не чувствовала, когда я тебя целовал. Ты была мертвой, Лорелей. Не физически — внутри. И это... это было страшнее, чем любая смерть, которую я видел. Я молчала. — Я видел многое, — продолжал он. — Кровь. Насилие. Смерть. Я убивал. Я терял. Я знаю, что такое боль. Но то, что я увидел в твоих глазах... это было нечто другое. Это была... пустота. Абсолютная пустота. И я не знаю, что с этим делать. — Ничего, — ответила я. — Ты ничего не можешь с этим сделать. Никто не может. — Не принимай это, — сказал он, и в его голосе прорезались стальные нотки. — Не говори мне, что я ничего не могу сделать. Я — Дэймон Сальваторе. Я могу всё. — Кроме одного, — сказала я. — Ты не можешь залезть ко мне в голову. И слава богу. — Расскажи, — он придвинулся ближе. — Что происходит, когда ты спишь? Что ты видишь? Почему после этого ты становишься пустой? Я посмотрела на него. В его глазах не было насмешки. Не было высокомерия. Был только вопрос. Настоящий вопрос. — Ты действительно хочешь знать? — спросила я. — Ты уверен? Потому что, если я расскажу — ты не сможешь забыть. Это останется с тобой. Как клеймо. — У меня уже есть клейма, — он усмехнулся, но усмешка была кривой. — Одно сверху, от Стефана. Другое внутри, от Кэтрин. Одно больше — не страшно. Я вздохнула. — Ты слышал когда-нибудь об осознанных снах? Я видела, как он напрягся. — Осознанные сны? — переспросил он. — Когда ты знаешь, что спишь, и можешь управлять происходящим? — Не совсем, — я покачала головой. — У меня не так. Я знаю, что сплю. Я могу управлять снами — частично. Но... они управляют мной тоже. Они меняются. Подстраиваются. Становятся тем, чего я боюсь больше всего. — И чего ты боишься больше всего? Я посмотрела ему в глаза. — Себя, — ответила я. — Я боюсь себя настоящую. Без масок. Без сарказма. Без шуток. Ту, которая остается, когда я закрываю глаза. Дэймон молчал. — Вчера мне снилась кровь, — продолжила я. — Черная, густая, липкая. Она текла из зеркал. Заливала пол. Поднималась выше и выше. Я не могла дышать. А голос... был голос. Он звал меня. Говорил, что там, в крови — безопасно. Что там никто не смеется надо мной. — Голос? — переспросил он. — Чей голос? — Не знаю, — соврала я. — Я не вижу лица. Только слышу. Низкий, хриплый. Иногда — утешает. Иногда — пугает. Я не сказала ему, что голос похож на его. Не могла. Не сейчас. — И часто это происходит? — спросил он. — Каждую ночь, — ответила я. — Иногда — по несколько раз за ночь. Я просыпаюсь, не могу понять, где я, смотрю в одну точку, пока не приду в себя. Это может длиться минуту. А может — час. Я не знаю. Я теряю счет времени. — А счет цветочков? Я усмехнулась. — Это — чтобы не сойти с ума окончательно. Если я считаю — значит, я здесь. Значит, я в реальности. Значит, я жива. — Ты поэтому считала? — его голос стал тише. — Тысяча четыреста. Ты считала до тысячи четыреста, Лорелей. Это — час. Почти час ты сидела и смотрела в стену, не моргая, не дыша почти. — Я не знала, что говорю вслух, — призналась я. — Обычно я считаю про себя. — А вчера — говорила вслух, — сказал он. — Шепотом. Это... это было жутко. Я отвела взгляд. — Тебе не стоило это видеть, — сказала я. — Никому не стоило. — А кому стоило? — спросил он. — Ты одна справляешься с этим? — А у меня есть выбор? — я посмотрела на него. — Мать пьет. Отца нет. Подруги... подруги слишком заняты собой, чтобы заметить, что я схожу с ума. Елене нужен Стефан. Бонни — ее магия. Кэролайн — собственная красота. А я — я просто есть. Как мебель. Как фон. — Ты — не фон, — сказал он резко. — Для них — фон. — А для меня? Я замолчала. — Для тебя, — сказала я наконец, — я — удобное убежище. Место, где можно переждать ночь. Человек, который не задает вопросов. Который не боится. Который... — Хватит, — перебил он. Он встал, прошелся по комнате. Остановился у окна. Посмотрел на улицу — на солнечный свет, на деревья, на редких прохожих. — Ты думаешь, я прихожу к тебе только потому, что мне нужно убежище? — спросил он, не оборачиваясь. — А почему еще? — я пожала плечами. — Я — не красавица. Не умница. Не ведьма. Я — просто толстая девчонка с желтыми волосами, у которой нет ни денег, ни связей, ни будущего. — Ты — глупая, — он резко обернулся. — Ты — самая глупая девушка, которую я знаю. — Спасибо за комплимент, — я усмехнулась. — Ты тоже... — Я не закончил, — перебил он. Он подошел ко мне, взял за плечи, заставил смотреть на себя. — Ты — глупая, потому что не видишь того, что видят другие. Ты думаешь, что ты — незаметная. Что ты — мебель. Фон. А на самом деле — ты единственная, кто есть. Все остальные — тени. Призраки. Они проходят мимо, а ты — стоишь. Ты — настоящая. — Настоящая? — я горько рассмеялась. — Я — клоун. Я — маска, натянутая на пустоту. — Ты — не пустота, — сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. — Ты — человек. Который каждую ночь проваливается в ад. И каждое утро возвращается обратно. Это — не пустота. Это — сила. Которую ты отказываешься признавать. Я смотрела на него и не знала, что сказать. — Завтра я приду снова, — сказал он. — И послезавтра. И каждый день, пока ты не перестанешь убегать. — Я не убегаю, — ответила я. — Убегаешь. В сны. В сарказм. В шутки. Ты убегаешь от реальности, потому что боишься, что она тебя уничтожит. Но реальность — это не враг. Реальность — это то, что у тебя есть. И я — часть этой реальности. Он отпустил мои плечи. — Я хочу, чтобы ты попробовала кое-что, — сказал он. — Что? — Не убегать. Сегодня. Когда ляжешь спать — не убегай. Останься. Посмотри в глаза своему кошмару. Скажи ему что-нибудь. — Типа «убирайся»? — Типа «я тебя не боюсь», — он усмехнулся. — Даже если это неправда. — А если не получится? — Получится, — сказал он. — Потому что теперь я знаю. И я буду рядом. — Ты здесь не будешь, — я покачала головой. — Ты не можешь быть в моем сне. — А ты уверена? — спросил он. — Осознанные сны — это твой мир. Ты можешь пригласить туда кого захочешь. Если захочешь. Я замерла. — Я не знаю, как это делать, — сказала я. — Узнаешь, — он пожал плечами. — Ты — умная. Придумаешь. Он встал, подошел к двери. — Я вернусь вечером, — сказал он. — Не смей исчезать до моего прихода. — А если я исчезну? — Тогда я найду тебя, — он обернулся. — Даже в твоем чертовом сне. Он ушел. А я осталась сидеть на кровати, сжимая одеяло, и чувствуя, как тепло разливается по груди. «Он будет рядом, — подумала я. — Он сказал — будет» И почему-то я поверила.

***

Вечером он пришел. С бутылкой бурбона и двумя стаканами. — Будешь? — спросил он, протягивая один. — Ты же говорил, не пить, — ответила я. — Это — для храбрости, — он усмехнулся. — Тебе понадобится. Поверь. Я взяла стакан. Отпила. Жидкость обожгла горло, растеклась теплом по телу. — Ты сегодня выглядишь лучше, — сказал он. — Чем вчера. — Спасибо, — я усмехнулась. — Тоже мне, романтик. — Я не романтик, — он сел на стул у окна, откинулся на спинку. — Я — социопат. Но даже социопаты иногда замечают очевидное. Мы пили молча. — Расскажи мне о своих снах, — сказал он наконец. — Всё. С самого начала. — С самого начала? — переспросила я. — Это долгая история. — У нас есть время, — он откинулся на спинку стула. — Времени у нас — вагон. Я — бессмертный, если ты забыла. Я усмехнулась. — Хорошо, — сказала я. — С самого начала. И я рассказала. О бабушке, которая умерла, когда мне было двенадцать. О том, как я не могла спать по ночам — слишком много мыслей, слишком много боли. О том, как однажды я провалилась в сон и поняла, что могу управлять им. Могу создавать миры, в которых я — не я. В которых я стройная, красивая, уверенная. В которых у меня есть любящая мать и парень, который смотрит на меня так, будто я — единственная девушка на земле. О том, как появился голос. Низкий, хриплый, с бархатными нотками, с неведомым акцентом. Он приходил в самые тяжелые ночи, когда мир казался слишком жестоким. Говорил то, что я так хотела услышать: «Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь. Ты красивая. Ты просто не видишь себя со стороны». — И ты не знаешь, чей это голос? — спросил Дэймон. — Нет, — ответила я. — Я не вижу лица. Только слышу. — Он похож на кого-то? Я промолчала. — Лорелей, — его голос стал настойчивее. — Он похож на кого-то из знакомых тебе людей? Я посмотрела на него. «На тебя, — хотела сказать я. — Он похож на тебя. Но я не знаю, что это значит. Может быть, ты — просто плод моего воображения. Может быть, я придумала тебя. Может быть, тебя не существует. А может быть, существует. Но я боюсь спросить.». — Не знаю, — соврала я. — Мне кажется, он ни на кого не похож. Он просто... голос. Мой собственный. Который я не узнаю. Дэймон посмотрел на меня долгим взглядом. — Ты врешь, — сказал он. — Но я не буду давить. Когда захочешь — скажешь сама. Он допил бурбон, поставил стакан на подоконник. — А теперь, — сказал он, — давай попробуем кое-что. — Что? — Я буду рядом, когда ты заснешь, — сказал он. — Посмотрю, что происходит. Может быть, смогу помочь. — Ты не сможешь войти в мой сон, — сказала я. — А ты попробуй позвать меня, — ответил он. — Если твои сны — осознанные, ты можешь управлять ими. Пригласи меня. — Я не знаю, как. — Придумай. Он встал, подошел к кровати, сел на пол — как в прошлый раз. Прислонился спиной к матрасу. — Ложись, — сказал он. — Я буду здесь. Если что — кричи. — Вампир сидит на полу в моей спальне, — сказала я, ложась. — Это звучит как начало дешевого романа. — Или как конец дешевого романа, — он усмехнулся. — Зависит от того, кто пишет. Я закрыла глаза. — Дэймон, — позвала я. — М? — Спасибо. Что остался. Что пытаешься. — Не благодари, — ответил он. — Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради себя. — Ради себя? — Да, — сказал он. — Потому что если с тобой что-то случится, мне будет скучно. А скуку я ненавижу больше всего на свете. Я улыбнулась. И провалилась в сон.

***

Сон пришел не сразу. Сначала была темнота. Абсолютная, густая, давящая. Потом — зеркала. Они появились из ниоткуда — десятки, сотни зеркал. Они стояли вокруг меня, отражая друг друга, создавая бесконечные коридоры, в которых терялась реальность. В каждом зеркале — я. Но не такая, как сейчас. Другая. Пугающая. В одном зеркале я была худая — до костей, до прозрачной кожи, с глазами, провалившимися в темные ямы. В другом — огромная, расплывшаяся, как желе, с лицом, которое невозможно было узнать. В третьем — старая, с седыми волосами и морщинами, покрывавшими каждую частичку тела. Я вертелась на месте, пытаясь найти выход. Но зеркала окружали меня со всех сторон. А потом — из самых глубин, из темноты, что была за зеркалами — пришел голос. Хриплый. Низкий. Знакомый. — Ты пришла, — сказал он. — Я ждал. — Кто ты? — спросила я. — Ты знаешь, кто я, — ответил он. — Я — тот, кто всегда с тобой. Тот, кто никогда не уходит. — Покажись, — сказала я. — Я хочу видеть тебя. — Зачем? — спросил он. — Чтобы знать, с кем говорю. Тишина. А потом зеркала начали трескаться. Одно за другим. Трещины расползались по стеклу, как паутина, и осколки падали на пол, разбиваясь на миллионы мелких частиц. В темноте, за разбитыми зеркалами, появилась фигура. Высокая. Темная. С горящими глазами. Фигура сделала шаг вперед. — Дэймон, — прошептала я. — Это ты. — А ты кого ожидала? — спросил он голосом, который был и его — и не его. — Принца на белом коне? Фею-крестную? Фигура приблизилась, и я увидела его лицо. Дэймон. Но не такой, как в реальности. Его глаза горели красным. На губах застыла кровь — алая, свежая, капающая на пол. — Ты — не настоящий, — сказала я. — Ты — плод моего воображения. — А ты уверена? — спросил он, наклоняясь к моему лицу. — Ты уверена, что я — не он? Что я не тот, кто приходит к тебе каждую ночь? Что я не тот, кто говорит, что любит тебя? — Ты не можешь любить, — сказала я. — Ты — монстр. — Мы все — монстры, — ответил он. — Просто одни это признают, а другие — нет. Он протянул руку. — Пойдем со мной, — сказал он. — Я покажу тебе, что такое настоящий сон. Без страха. Без боли. Без зеркал. — Нет, — сказала я. — Нет? — его глаза вспыхнули. — Я не пойду с тобой, — повторила я. — Потому что ты — не настоящий. Потому что Дэймон — в реальности. А ты — его тень. И я не боюсь теней. Фигура замерла. А потом — рассыпалась. Как зеркала. Как осколки. Как песок сквозь пальцы. Осталась только темнота. И голос — настоящий, издалека: — Лорелей! Проснись!

***

Я открыла глаза. Дэймон сидел на краю кровати, сжимая мою руку так сильно, что, наверное, остались синяки. Его лицо было бледным — бледнее обычного. Глаза — широко распахнутыми. — Ты кричала, — сказал он. — Во сне. Ты кричала мое имя. — Я видела тебя, — ответила я. — Во сне. Ты был... другим. — Другим? — Злым, — сказала я. — Кровавым. Ты звал меня с собой. Говорил, что покажешь настоящий сон. Дэймон замолчал. — Это был не я, — сказал он наконец. — Это был твой страх. Твой страх, принявший мое лицо. — Я знаю, — ответила я. — Я сказала ему, что не боюсь. И он исчез. Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Ты — невыносима, — сказал он. — Я знаю, — ответила я. — Это мое проклятие. Он усмехнулся. Криво. Почти нежно. — Ложись спать, — сказал он. — Я останусь. Буду рядом. — А если я снова закричу? — Тогда я разбужу тебя, — ответил он. — И налью тебе бурбона. Или ударю. Или поцелую. Еще не решил. — Поцелуй, — сказала я. — Это приятнее. Он наклонился. Поцеловал меня в лоб. Легко. Почти невесомо. — Спи, Лорелей, — сказал он. — Я здесь. Я закрыла глаза. И впервые за долгое время — сон был спокойным. Ни зеркал. Ни крови. Ни криков. Только темнота. И тепло — от того, что он сидел рядом. «Ты — воин, — сказал голос, теперь уже не страшный, почти знакомый. — Ты победила сегодня. Завтра будет новый бой. Но сегодня — ты победила» Я улыбнулась. И провалилась в тишину.