Глава 3. Про время и касания.
28 октября 2025 г., 10:59
— Вот. Надеюсь, вам тут будет удобно. Честно, я не знаю, где вас ещё спрятать.
Дело близилось к позднему вечеру, когда Каз Бреккер методично осматривал помещение в жерновой мельнице. Помнится, отец рассказывал, что с её помощью их предок когда-то нажил себе неплохое состояние: крестьяне сходились и платили Ритвельдам, чтобы помолоть и измельчить зерно, но пришедшие в Керчию инновации вроде ручных жернов вынудили поставить точку на этом мелком бизнесе. Когда Каз был ребёнком, мельница зачастую использовалась как склад для хранения мешков с овсом или для их с Джорди пряток.
Воздух внутри был насыщен запахами свежемолотой муки, пыли и старого дерева, а над макушкой сплетались фундаментальной конструкцией потемневшие от времени стропила.
Всё как в детстве. Иначе, впрочем, и не могло быть.
— Что ж, малыш, спасибо и на этом, — нечаянно прервала нежеланный ностальгический миг Инеж, и Каз стремглав обернулся на зов её голоса, словно норовя ухватиться за него прежде, чем он потонет в трясине воспоминаний.
Маленький-он, быстро забыв, — или решив отмахнуться — как ещё недавно валялся у её ног и слёзно выпрашивал не есть его, ответил Инеж лучезарной улыбкой. Взрослый, напротив, призвал все нечеловеческие силы, чтобы не фыркнуть от того, насколько явно мальчишка тянулся к Инеж и насколько явно он сторонился самого себя.
И, будто прочитав мысли своей будущей версии, Каз мельком обратил на него взгляд.
— Но если ты ведьма, то кто тогда… — и, не найдя подходящих слов и в то же время боясь ляпнуть что-то невпопад, мальчик не двусмысленно забегал глазками.
— Ах, это… — смято протянула Инеж, опрометью оглянувшись на изогнувшего бровь взрослого Каза, так и говорящего без слов: «мне тоже интересно». — Это… Это Ра’Мок — злой дух, который служит фамильяром у сулийских ведьм. Знаешь, не так уж и просто в одиночку рыскать в поисках непослушных детей, поэтому Ра’Мок ищет их вместе со мной, а, найдя, посылает мне весть, как далеко бы от меня он ни находился.
Каз Бреккер фыркнул, несмотря на уничижительно взглянувшую на него Инеж, ожидавшую, что он галантно поддержит её миф.
А вот Каз Ритвельд нахмурил брови.
— Неправда, — придирчиво провозгласил он. — Его зовут не Ра’Мок. Я слышал, что ты называла его как меня, когда искала.
— Что за умный ребёнок, — ехидно проскрежетал Бреккер, растянув бледно-розовые губы в ощеренной улыбке, и малец, судя по тому, как он испуганно отшатнулся к Инеж, уже не относился к теории со злым духом с такой настороженностью. — Но я не люблю, когда еда слишком много болтает. Моя покровительница, как скоро мы разделаем нашу добычу? Мы сдерём с него кожу или поступим как с тем мальчиком: сразу кинем в огонь, чтобы он как следует прожарился?
Вскрикнув, маленький Каз прытко спрятался за Инеж, которая тут же пригрозила своему «фамильяру» испепеляющим взором и кулаком.
Бреккер, не разделявший их настрой, недобро хихикнул.
— Прошу прощения, не люблю сырых мальчиков, — буднично подметил он. — Вот от них настоящее несварение бывает.
— Он шутит, — обратилась Инеж к тому Казу, что боязливо цеплялся за её ногу. — Ра’Мок — это его демоническое имя. Им он прикрывается, чтобы его не нашли сахьяни — духи, пытающиеся изловить сулийских ведьм и их фамильяров. В обычное мирное время его называют Казом. Как и тебя. Совпадение, скажи?
Однако мальчонка, судя по насупившемуся бормотанию, энтузиазма её не разделил.
Глядя на самого себя, младшего лет на десять и робко хватающегося за Инеж, Каз скривил губы и издал короткое, едва ли не насмешливое «хмык»… как вдруг былая насмешка улетучилась, испарилась, точно её и не было, и на смену пришла, впившись солью в неопознанную глубину кровавой раны, губительная горечь.
Рука Инеж на его глазах слегка опустилась, неторопливо улёгшись на крохотные пальцы ребёнка, лежавшие на ткани её одёжки. Тот, вжав голову в плечи, поначалу смотрел на протянутую руку с какой-то немой неуверенностью, ещё не до конца доверяя, не распознав, насколько добры намерения чужачки, а после, точно отбросив все сомнения, маленькая ладонь ответно стиснула её. И при том — ничего: он не дрожал от отвращения, он не скривился, как если бы пытался сдержать рвотные позывы, и не побледнел пуще прежнего.
Он не почувствовал ничего. Не было ни очарования, ни затаившегося дыхания.
Для него это обыкновенное, самое простое касание, хотя малец не имел ни малейшего представления, насколько ему везло: годами позже он, пойманный в тиски собственных грёз и младенчески запутавшийся, примется ползти, раздирая в кровь брюхо и колени, лишь бы вновь с той же завидной простотой касаться её.
Устремив взор к старому жернову, Каз стиснул дланью набалдашник трости.
— Иди домой, — глухо отсёк он, резко контрастируя с некогда ехидно-шутливым расположением духа. — И никому ни слова о нас.
Нерешительно закивав, младший Каз пугливо отошёл от Инеж на пару шагов, но, в последний раз бросив взгляд на свою старшую копию, поспешно ретировался из мельницы. Как только след мальца простыл, а видневшаяся из деревянных врат фигура превратилась в маячившую на расстоянии тёмную точку, Инеж изнурённо взглянула на него.
— Зачем ты так с ним? — не без укоризны спросила она.
— Это не я, это жизнь. Я всего лишь помогаю ей, — в своей привычной манере сострил Каз, хоть и с толикой срывающейся с узды досады. — По крайней мере, ему теперь будет что вспомнить через пару лет, когда он посмотрит в зеркало и подумает, что лицо напротив какое-то слишком уж знакомое.
Отвернувшись, Каз поморщился. Ещё не известно, как сильно такой каскад решений повлияет на дальнейшее будущее. Что будет с Казом Бреккером из этой временной линии, когда он, став старше, посмотрит в своё отражение в зеркале и узнает в самом себе того мрачного незнакомца, разнузданно и злобно пугавшего его страшными повестями, когда он был ребёнком? Что будет с ним, когда он войдёт в «Зверинец» и услышит за спиной предложение о помощи, а, обернувшись, к своему изумлению узрит ту самую сулийку, которую он однажды так свободно и просто взял за руку?
До чего же всё-таки сложная дефиниция это время, ибо с ним не происходило ничего подобного! В детстве никакой чужак, названный злым духом Ра’Моком, не попадался ему на пути, а первый раз рассмотреть сулийку вблизи ему удалось только в день их с Инеж встречи.
— Ничего не понимаю… — пробубнил шествующий на гребной этаж Каз, давясь бессилием. — Я, будучи ребёнком, не встречал ни тебя из будущего, ни себя.
Инеж шла за ним. Он не слышал её шагов, но явственно чувствовал, что она была рядом.
— Может, ты не помнишь этого? — вслух предположила она.
— Я бы такое не забыл, — вырвалось у него, и Каз ни разу не привирал: с учётом того, что он наплёл себе из прошлого, он бы вряд ли смог забыть такую встречу.
— Дело не в том, насколько эмоционально сильны воспоминания, а в строении самого времени, — остановившись на полпути, Инеж мотнула головой. — Однажды я вызволила из невольничьего корабля юного фабрикатора из Блуждающего Острова, и пока «Призрак» плыл к его дому, между нами завязался диалог. Он как раз занимался созданием прибора для перемещения в прошлое и будущее.
— Бедный, — нарочито небрежно процедил Каз. — Позеленеет же он, узнав, что его опередил недоученный гриш, да ещё и по случайности.
— Каз, — сорвалось с неё его имя, исполненное той стальной решимости, которую он редко слышал в голосе Инеж. — Он рассказал мне о самоцензуре времени. О понятии «самоочищающегося механизма». То есть, временная линия адаптируется и предотвращает любые парадоксы, вроде встречи с младшей версией себя, поэтому семилетний Каз не будет помнить нас, потому что система времени просто заблокирует эти воспоминания.
— И всё? Вот так просто? — вяло, даже как-то монотонно поинтересовался он, не скрывая, что такая теория в случае с ним доверием не пользовалась. — Инеж, может, я не так хорош в квантовой механике, как Джеспер и Уайлен, но что-то мне кажется, что твой фабрикатор разбирается в ней ещё хуже. Как же высокопарные концепции учёных-физиков и оды о бабочке, которая приземлится на цветок, развеет его лепестки и кардинально поменяет ход событий, если предполагаемого путешественника во времени забросит в прошлое и он внедрится в события, в которых его, по идее, быть не должно?
— Это гипотезы, — бесстрастно ответствовала Инеж. — Впрочем, я далека от науки, поэтому ничего не берусь утверждать. Меня куда больше интересует то, что великий и страшный Грязные Руки когда-то искренне верил, что сулийцы едят детей.
Повернувшись к ней корпусом, Каз окинул спутницу угрюмым прищуром, пока Инеж, искривив уголки рта, неудачно скрывала ухмылку.
Что ж. Господин Нордермеер умел сеять страх на детей их деревни. Как-то раз апофеозом ужаса для них послужило исчезновение шестилетнего Савьера Филипсена. Неделями среди детворы шла шёпотом молва, что злые сулийские ведьмы приготовили из него жаркое, потому что Савьер, несмотря на строгие указания матери, постоянно воровал шоколад из тайника, но только пару лет спустя Каз узнал, что чета Филипсенов всего-навсего отправила сына учиться в интернат для больных детей.
— Гордишься тем, что оказалась моим детским кошмаром? — с сухой усмешкой полюбопытствовал он.
— Вот ещё! — с деланной обидой выдала Инеж, сливаясь с брошенными стропилами тенями. — Что-то не очень уж испуганным ты-маленький выглядел рядом со мной. Как раз наоборот, это ты стал собственным кошмаром.
Но Каз из этой временной линии не просто не выглядел испуганным… если не учитывать тот момент, где он елозил у её ног и притворно хныкал, моля, чтобы она не отобедала его костями.
«Ты ему понравилась», — чуть было не сказал Бреккер вслух, но вовремя прервал себя.
Но в этом не крылось ничего удивительного. Каз с детства был ограничен в женском внимании: мама скончалась от сепсиса через пару дней после рождения второго сына, добрых тётушек или бабушек у него и в помине не было, а матери большинства девочек из деревни предпочитали, чтобы их дочери проводили время с другими девочками, а не елозили по деревьям и хулиганили с дебоширами-мальчишками. Может, потому его в девять лет так легко очаровала Саския, раз он с какой-то взрослой непреклонностью, с запалом, которого никогда в себе не ведал, заявил, что однажды женится на ней.
А Инеж… она была такой светлой, такой искренней и чистой, хоть и потрёпанной суровым нравом мироздания. С такой-то характеристикой мальчику вроде него не составило труда отдаться в плен реликтовой женской ласки, найти утешение.
Каз бухнулся на неаккуратно разбросанные бугристые мешки.
— Располагайся, — коротко пригласил он Инеж, гостеприимно похлопав по хлопчатой ткани, а, стоило ей улечься, укрыл их обоих своим пальто.
Под ним приходилось соприкасаться друг с другом. Под ним тесно. Под ним так тесно, что два года назад демиург тех тревог, что вспыхивали в нутре отблеском зарницы, немедля проклял бы Каза за такое безобразное легкомыслие. Два года назад Каза бы больно сводило от такой умопомрачительной близости, да так упорно и безжалостно, что он бы скорее предпочёл лечь снаружи, распластавшись под звёздным небом, чем провести ещё хоть секунду напротив неё.
Но сейчас Каз медленно снимал перчатку.
Сначала одну. Затем — другую, позволяя юркнувшей в мельницу лунной ленте обхватить его пятерню.
И, не медля больше, он накрыл рукой девичью ладонь, покоившуюся в сантиметрах от его лица. Инеж приглушённо выдохнула, а он, чувствуя, как кожу пронзало первой дрожью, как зачатки тошноты загорались и отцветали в стиснутом желудке, скомкал утончённо-худые пальцы.
Они мягкие. И тёплые. Почти не напоминали мертвенно-холодную плоть, по которой он некогда барахтался ребёнком, чтобы добраться до неприятно моросившей воды.
Опаловые глаза Инеж заблестели завороженно-живым блеском, когда он, глуша лютый вой заголосивших демонов, прижался губами к её костяшкам. Каза передёрнуло, он не скрывал того, — она никогда не гневалась за порой оскорбительную реакцию его тела — но это было так мимолётно, что ему впору посчитать, что ничего и не произошло. Посчитать, что он исцелился, или же что до исцеления осталась только кроха, беспокойно ворочающаяся в ожидании, когда же до неё наконец дойдут.
Однако в их реалии жестокости куда больше.
Ощущение потянувшейся из ниоткуда монструозной лапищи, стиснувшей его сердце в скользкой хватке в тот миг, когда палец Инеж ласково погладил его нижнюю губу, был тому лучшим подтверждением.
— Спокойной ночи, Каз, — шепнула она, прежде чем удобно устроиться на неровной глади мешков.
И мир, ненадолго почудившийся светлым, вновь погрузился в темень.
* * *
Отец растил его — как и Джорди — самостоятельным. Наверное, только этим и можно было объяснить то, с какой беспечностью и частотой Бенедикт Ритвельд оставлял младшего сына одного, пока старший помогал ему всем, чем только мог. С возрастом, правда, Каз принялся всерьёз сомневаться в воспитательных методах отца, а к двенадцати годам единственной истиной считал то, что тот попросту не справлялся с двумя сыновьями без участия жены, потому одного из них, не подготовив, кидал в озеро, крича, чтобы тот учился самостоятельности сразу на практике. Какие бы мотивы Бенедикт ни преследовал, а его младший сын извлёк свои выгоды от того, что с утра до обеда дом мог оставаться полностью на его попечении. — Заходите. Только тихо, — последнее мальчик и сам произнёс шёпотом, крадучись войдя в коридор. — И кофе не трогайте, пожалуйста. Его у нас папа пьёт, а он заметит, если вдруг пропадать начнёт. Давайте я вам лучше чай поставлю. — Лучше покажи, где диван, — слегка помятая после сна Инеж помотала головой в тщетной попытке взбодриться. Старший Каз, накрыв её своей безбрежной тенью, цокнул и не сумел сдержать колкое замечание: — Что же с тобой стало, моя покровительница? Раньше на любой поверхности засыпала без задних ног, а теперь мешки с овсом тебе не милы? — Да нет, мешки с овсом мне милы, просто они не шепчут мне на ухо, как один ворчливый мошенник, — язвительно парировала Инеж, и от подобной претензии Каз, явно не ожидавший от неё столь смелого ответа, не на шутку возмутился. — Я спал, — взяв себя в руки, отрезал он безучастно. — Я и не отрицаю, что ты спал, но ты даже во сне о деньгах бормочешь. Уж не знаю, преданность это или отчаяние. И не успел Каз ей ответить, как он же, младший на пару лет, вклинился в их распри: — Проходите, — миролюбиво подозвал он их, после чего ловко юркнул в зал. Проследив за тем, как силуэт Инеж исчезал из виду, Каз не спешил присоединиться к ней. Он осмотрел длинный коридор, до одури знакомый, тот, по которому его ещё здоровая нога в последний раз ступала десять лет назад. Память, чертовка, исказилась с годами, деформировалась, и много чего отныне казалось чужим или неточным, как стрела, выпущенная в полёт неопытной дрожащей рукой. Каз помнил оленьи рога на стене, помнил, что кто-то из его предков славился страстью к охоте, но уже не мог вспомнить, был ли то покойный дед или кто-то из дядюшек, не помнил, как звали его, по чьей линии он приходился ему роднёй. Возможно, память до того отторгала эти воспоминания, что на деле то никакой не родственник, а хороший друг отца, подаривший в знак дружбы такой сомнительный трофей. Мазнув взглядом вниз, Каз вздрогнул. У небольшого комода, на потемневшей от времени стене, виднелись два отпечатка окунутых в краску рук, зелёный и голубой. Явно детских рук. Это забыть Каз бы не смог, даже если очень захотел бы: ему было пять, а Джорди девять. Они тогда стащили краски из чердака, но, не найдя пергамент, оставили по следу от своих ладоней на стене. Джорди ещё заумно, почти по-философски, сказал, что это знак для их потомков, знак, что здесь были братья Ритвельды, вот только вернувшийся с поля отец подобного проявления искусства не оценил и очень долго бранился, пытаясь оттереть результат ребяческого художества. Краска, правда, успела к тому моменту засохнуть, и как бы Бенедикт Ритвельд ни тёр, следы от рук убрать он так и не смог. Каз неслышно вздохнул. В его временной линии этот дом, пока он его не выкупил вместе с фермой, принадлежал чужим людям. Те разобрали в нём всё, не оставив ничего, что напомнило бы о предыдущих хозяевах, и никаких потомков, о которых тогда говорил Джорди, не было и не будет: его брат давно мёртв, а сам Каз сомневался, что доживёт до того возраста, когда ему взбредёт в голову продолжить род. Кому тогда лицезреть эти руки? Кому обводить пальцем неровные детские контуры и говорить: «да, тут были братья Ритвельды!»? — …поэтому Джорди мне сказал: «тебе просто имя так и не смогли придумать и ты две недели ходил безымянным, пока одним утром не увидел козла и не попытался позвать его, а у тебя получалось только «каз-каз» сказать. Вот тебя так папа и решил назвать». Но ведь это бред! Он же врёт! За этим бессмысленным лепетом послышался смех Инеж. Каз повернулся на его трезвон, словно тот вырвал его из наваждения, и хромой поступью прошёл до зала. Она сидела на диване, слушая забавные россказни мальчишки, которым он когда-то был. Неожиданно осознание всей правды кольнуло, восстало, выпустив когти и вцепившись в него намертво: в окружении всего того, в чём вырос он, в доме, где он был ещё не ведавшим горести ребёнком, Инеж выглядела удивительно-правильно. Как неотъемлемая часть фундамента. Как мозаика, наконец-то собранная так, как надо, без единой помарки, без неточностей. Каз качнул потяжелевшей головой, после чего молча поплёлся к пустующему креслу. Нет, он сам был неточностью. В своём и в то же время не своём доме он был дисгармоничен. Всё равно, что художник, создавая пёструю картину, нечаянно оставит огромную уродливую кляксу чёрного цвета. — Конечно, врёт, — заговорщически запричитала Инеж, и семилетний он, тот, который не скрывал незыблемой восторженности при взгляде на неё, возрадовался, услышав слова поддержки. — Все знают, что тебя назвали в честь великого короля Казказа Первого. Просто про него забыли написать в учебниках по истории Керчии. Правда, мой милый фамильяр? Девятнадцатилетний Каз поднял на них потускневший взор, но, не желая нарушать эту идиллию привычной ехидной шуткой, лишь немо кивнул. А вот семилетний, в противовес ему полный энтузиазма, качал свесившимися с дивана ножками и внезапно повернулся к Инеж, чтобы поделиться своим гениальным умозаключением: — Почему у твоего фамильяра такой взгляд, будто ему долг не вернули? Или он сам кому-то должен? Пока Инеж честно пыталась не засмеяться от того, как мальчишка, сам того не осознавая, ловко поддел его, Каз поднял бесстрастные глаза на наглеца, стремглав замершего, когда равнодушный взор собеседника пал на него. — И много же ты про долги знаешь, малец? — чопорно спросил он. — Я… ну… немного. Папа рассказывал, — несмело отозвался семилетний Каз. — Папа рассказывал… — небрежно передразнил его старший. — А о том, что нельзя впускать незнакомых людей к себе в дом, не рассказывал? — Нет, — ответил ребёнок так, будто другого ответа быть и не могло. — В деревне безопасно, здесь чужаки почти не бродят. Вот в Кеттердаме нет. Там детей могут спокойно украсть с улицы. Но ведь это хорошо, что я не там живу. — Раз ты не там живёшь, а на ферме, то, полагаю, у тебя есть дела, которые стоит сделать, пока твои отец с братом не вернулись. К примеру, покормить цыплят. Мальчик остолбенел, и тут же, расплывшись в виноватой улыбке, кивнул. — Ой, точно, — и, сползая с дивана, устремился к двери, но на полпути остановился и воскликнул: — Спасибо, что напомнил, злой дух Ра’Мок! А следом раздался звук закрывающейся двери. На рваном выдохе Каз уложил руки на подлокотники кресла. Деревенский воздух ему узнаваем и, как бы ни было прискорбно признавать, родной. Кудахтанье кур да колыхание крокусов — тоже. И даже клишейно-драматичное «словно в прошлое вернулся», как назло, не употребить: он в самом деле вернулся в своё прошлое, в своё детство, и ощутимо шатался где-то на грани между старой жизнью, которую похоронил в себе, и новой, где Каз Ритвельд жил лишь на спрятанной от чужих глаз каллиграфической «Р» и не высовывался, чтобы Каз Бреккер выжил в этом мороке. Из прострации его вывела Инеж, уложившая свою руку на его. Каз мог думать только о том, как любил и ненавидел перчатку, которую он не снял. — Ты был таким милым ребёнком, Каз, — без издёвки, скорее даже растроганно, обратилась к нему Инеж. Он взглянул на неё периферией зрения, но так ничего и не ответил. Эти слова можно было трактовать самыми разными способами, от самых банальных до самых извращённых. От «ты был таким милым ребёнком, и я всё ещё вижу его в тебе» до «ты был таким милым ребёнком, а вырос мерзким бесчувственным бандитом». Что видела Инеж, смотря на него из прошлого? Мальчика, который был с ней открыт как никто другой, который беззаботно шутил с ней, который не боялся смотреть на неё по-детски влюблёнными глазами. И что же она чувствовала, поворачиваясь уже к нему, видя неотесанного, озлобленного на всех её святых мужчину, в которого этот милый ребёнок вырос? Мужчину, который вместо полевых цветов для букета рвал ей только её же сердце, который не единожды пренебрегал ею, который после всей причинённой им боли всё равно оголтело просил бросить всё и остаться с ним, потому что слишком поздно стал тем мальчиком, который отчаянно нуждался в её свете. Это было неправильно. Всё было неправильным. То, как семилетний он прикасался к Инеж: будто делал что-то простое, не осознавая, как несказанно ему в это мгновение везло. То, что девятнадцатилетний он стоял и лицезрел это со стороны, ничтожно-беспомощный и жалкий. — Отвлеки его, — только и проскрежетал Каз. Инеж, дёрнувшись, опасливо убрала руку. — Ты… ты же не собираешься обчистить свой дом? — путая неверие с острасткой, спросила она, с трудом шевеля засохшим языком. «Это больше не мой дом», — хотелось возразить Казу. — Не собираюсь, — честно изрёк он. — Я хочу пойти на второй этаж. Воровать ничего не буду. Просто сделай так, чтобы он не… не… «Не застал меня за таким сомнительным занятием». «Не увидел самого себя, тоскливо осматривающего место, которое было его домом». Вариантов было так много, но ни один из них Каз не осмеливался озвучить вслух. Впрочем, в том и не было надобности: Инеж, слишком чуткая ко всему людскому, посмотрела на него с таким пониманием, что ему не пришлось ничего говорить. Она отвернулась от него и безмолвно шагнула к выходу. Её жилистая фигура рвалась скрыться из виду, затеряться в тенях и стенах, забирая с собой все их общие недомолвки. Для Каза это тысячное мгновение, когда приходилось стоять за ней, смотреть, как она уходила, и сотое, когда по разуму наждаком чертило пугающую мысль: а не исчезнет ли она однажды точно так же, но уже навсегда? Не заберут ли её морские пены и уют родных сулийских степей, столь непохожих на щербатые трущобы Бочки? — Инеж, — наконец окликнул её Каз, тогда же решительно сделав шаг навстречу ей. Только Инеж повернулась на зов его хриплого голоса, как он резче ожидаемого, действуя нервно-смазано, обвил пальцы вокруг её изящно-стройного запястья. Рука Каза покоилась в перчатке, в кремневой нерушимой броне, но он быстро компенсировал эту мимолётную промашку, подавшись к ней и без предупреждений прижавшись к её губам. В ответ — задушенный удивлённый возглас. И ни единой попытки оттолкнуть, дать пощёчину и обозвать за такую наглость. Дыхание будто сократилось. Воды у Баржи Жнеца буйно молотили по хребту из мертвенно развалившихся людей, но даже его гаптофобия куда щедрее самого Каза, раз он не отдёрнулся от неё с первой секунды. Он углубил поцелуй, с упоением отмечая, как она отвечала на него. Было что-то необычное в том, чтобы целовать Инеж, частичку своего тёмного настоящего и личную обморочную панацею, здесь, в доме, где когда-то он сидел на коленях отца и слушал нелепые сказки или играл с братом. Словно столкнулись и сошлись в безобидной драке прошлое и настоящее, возрождая из образованного пепелища что-то новое, что-то, что осветит эту мглу. Но тогда демоны, возвысив рогатые головы, взревели. Несуществующая вода полоснула по лицу, и Каз, не удержав равновесия, шлёпнулся на липкую дрянь, представляющую из себя бесформенную аморфную субстанцию. Очередной мертвец, по которому он карабкался, пытаясь догрести до вяло покачивающегося на водной ряби Джорди. Прервав всё так же резко, как и начал, Каз отстранил её от себя. И будь Инеж намного светлее, наверняка бы зарделась, но сейчас она могла лишь отвести смущенный взор, как если бы с интересом оглядывала столешницу. — И… что это было? — безукоризненно вопросила она, пряча желавшую проступить улыбку. Секундой ранее не знавший, как действовать, Каз не нарочито закатил глаза. — Я тебя соблазнил и попытался украсть кошелёк, пока ты была отвлечена моим природным шармом. Уж не знаю, на что это больше похоже для тебя. Услышав её короткий вкрадчивый смех, Каз не смог не смягчиться и не порадоваться, что причиной его стал именно он. — В любом случае, для первого поцелуя было очень даже неплохо, — обнадёживающе шепнула Инеж, — но в следующий раз ситуацию в руки возьму я, так что будь готов к ответному нападению, мой фамильяр. — Без сюрпризов, моя покровительница, — степенно попросил Каз, несмотря на игривое прозвище. — Как-то не хочется от неожиданности бессознательно упасть тебе в руки. — Не беспокойся, — мягким игривым шёпотом произнесла она, но вдруг задоринка та, сверкнув, исчезла, как последняя огненная искра, и пусть на ней всё ещё теплилась лёгкая улыбка, Инеж говорила так, будто произносила непреклонную клятву: — Я позабочусь о тебе. А следом рука, которую он держал, плавно выскользнула из его хватки. Пальцы прошелестели по чёрной ткани перчатки, и, высвободившись, она в последний раз взглянула на него, прежде чем юркнуть к выходу. Каз провожал её взглядом до тех пор, пока тяжёлая деревянная дверь не закрылась. После, точно выйдя из транса, нерасторопно проковылял на второй этаж. Там, минуя картины, — помнится, отец рассказывал, что их мать была непризнанной художницей — он безошибочно отыскал нужную дверь. Что-то в нём голосило, чтобы он возвращался, чтобы не делал этого, уходил и не утопал с головой в то, в чём он уже увяз, но минуту спустя Каз стоял на пороге маленькой комнаты, в которой могли без проблем вместиться и даже проводить время за активными играми два озорных мальчика. Минуту спустя Каз стоял у их с Джорди комнаты.Инеж
Представить Каза ребёнком для неё всегда было задачей не из решаемых. Порой Инеж всерьёз думала, что, только появившись на свет, только оказавшись на руках матери, он с несвойственным для ребёнка возмущённо-строгим взглядом оглянул склонившихся над ним родителей и воскликнул тоном недовольного босса: «вы почему не на работе, ленивые свиньи?». На худой конец — что, пока другие дети играли в солдат и принцесс или дурачились, как и присуще было детям, маленький Каз с серьёзным видом считал крюге и раскладывал их в игрушечную кассу. Может, и крюге те были ненастоящими. Но нет. Он оказался самым простым мальчиком, который в этот момент занимался вовсе не счётом денег, а гонением цыплят в курятник. Делал это Каз, правда, не очень умело, размахивая руками и скорее пугая птенчиков, которые спешили разбежаться по разные стороны. — Тебе помочь? — добродушно вызвалась на подмогу бесшумно подошедшая к нему Инеж. Мальчишка охнул, и она снова побранила себя за то, что забыла, что этот Каз её шагов не слышал. — Прости, — торопливо извинилась Инеж. — Возьми немного корма и подсыпь ближе к курятнику, а после загони цыплят внутрь и закрой дверь. Но Каз не спешил прислушаться к совету, с большим интересом разглядывая стоявшую напротив Инеж. Склонив голову, он с ребяческим любопытством оглянул её, и только она хотела спросить, что не так, Каз выдал вердикт: — Ты никакая не ведьма. Уголок рта Инеж дёрнулся в предвестии улыбки. — Вот как? — уточнила она. — И что же заставило тебя усомниться в этом? — Ты слишком хорошая, чтобы быть ведьмой, — признался Каз с такой простотой, будто говорил о чём-то будничном, вроде того, что небо по утрам зачастую голубое. — Они страшные, ты знала? Со скрученными руками, морщинистые, и зубы у них кривые. А ты не такая. — Зло не всегда выглядит как зло, как и добро не всегда выглядит добрым, — назидательно вымолвила Инеж. Она помнила, как, очутившись поздней ночью в Керчии, впервые столкнулась с Танте Хелен. Она была самой красивой женщиной, которую ей только приходилось видеть, но за красотой этой скрывалась только гниль. — Ты знаешь, что русалки — это очень красивые девушки, которые завлекают юношей своей красотой, а потом топят их? — Ты всё равно не ведьма, — упрямо возражал мальчик. — Я больше поверю в то, что твой друг крадёт и ест детей на завтрак. Вот он похож на злую ведьму. Заставив себя не прыснуть со смеху, Инеж мягко потрепала мальца по щеке. Каз же улыбчиво подхватил её руку, обхватив маленькими ладонями её пальцы. — А что, — таинственным голосом протянула она, — если я скажу, что он — это ты из будущего? — Нет-нет, — засмеялся семилетний Каз. — Я в это точно не поверю. — Потому что путешествовать по времени невозможно? — Потому что мы совсем непохожи, я не могу им быть, — покачал головой мальчишка. — Извини, но твой друг угрюмый и мрачный. А ты посмотри на меня. Посмотри, какой я хорошенький. — И скромный, — саркастично усмехнулась Инеж. Но он, не услышав явственный сарказм в её голосе, ответил громким «вот именно!». Однако он и правда был… хорошеньким. В нём ничего от того Каза, которого она знала: ни его жестокости, ни его хладнокровия, ни жадности и тяги к деньгам, ради которых он был готов поставить чужие жизни. Инеж знала, что он пережил смерть брата, знала, что к этому приложил руку Пекка Роллинс, но ей всё равно казалось, что было что-то в этой истории ещё. Что-то, чего Каз ей так и не поведал и, возможно, поведает не скоро. — Да… — шепнула Инеж отстранёно. — Да, ты и правда… милый ребёнок. И хороший человек, Каз. — Но ты меня знаешь всего один день, — удивился тот. — Верно, — не стала она отрицать того, и тут же, ухмыльнувшись, озорно ущипнула щёчку ойкнувшего Каза, — но ты мне всё равно нравишься. — Правда? — растроганно-восхищённо пролепетал мальчонка, мигом озарившись от счастья. — Тогда я вырасту и женюсь на тебе. «Какой прекрасный день! — подумала Инеж. — Один Каз поцеловал, другой сделал предложение». Вот только от мысли о том Казе, что в это время сновал по своему старому дому, в ней что-то защемило. И не поймёшь, радостно ли то, трепетно или волнительно, или же то и вовсе превратилось в причудливую комбинацию из животрепещущих чувств. До этого Каз никогда ещё не целовал её… так. Он мог подарить ей лёгкий поцелуй в согнутые пальцы, в тыл, темя, висок, но сегодня жадность его познала такую лихую силу, что он не только отважился зайти дальше того, до чего уже дошёл, а ещё и мужественно стерпел пытки своего искалеченного рассудка. Губы всё ещё жгло, как и покрасневшие уши, которые наверняка бы окрасились в яркий багрянец, не будь Инеж такой смуглой. — Ты так тихо ходишь, — ни с того ни с сего подметил маленький Каз. — Я совсем не слышу твоих шагов. — Ты неплохо мне вчера подражал, сорванец, — с наигранным укором напомнила ему Инеж, взглянув на его ухо, за которое взрослый Каз вчера вытащил мальца из кустов. — Я не сорванец, — угрюмо возразил мальчик. — И я всё равно не могу ходить так же бесшумно, как и ты. Мне просто повезло, что был густой туман и много кустов, а ещё время от времени проходили возницы и заглушали мои шаги, а то ты бы меня услышала. Знаешь, у нас с Джорди есть кошка. Она тоже ходит совсем без звука. Папа вечно пугается, когда случайно находит её рядом с собой. Ой, — внезапно громко вскрикнул Каз, после с запалом ткнув пальцем в дерево, — вот же она! Проследив за тем, куда этот палец показывал, Инеж вскоре увидела вальяжно лежащую на ветке дерева чёрную кошку. Услышав крик хозяина, та только лениво дёрнула треугольным ушком в попытке прогнать вьющуюся вокруг мошкару. — Призрак, спускайся! — заголосил Каз. — Призрак? — недоуменно переспросила Инеж, но враз отдёрнула себя. — То есть… в смысле… какое… необычное имя для кошки! — Да, это я её так назвал, — гордо похвалился он, и Инеж жертвенно проглотила изнурённое «кто бы сомневался». — Сейчас я её вытащу. — Как? — спросила она, но вопрос так и остался без ответа. Каз юркнул к высокому дереву, на котором и почивала кошка. Только Инеж понадеялась на то, что он не сделает то, о чём она думала, как надежды вдребезги ударились о камень, потому что мальчишка, будто не замечая, на какой высоте была Призрак, принялся лезть по ухабистой коре до разлапистых ветвей. И изумлённое «ах!» скрыть ей не удалось. — Каз! — крикнула она, по-взрослому рассердившись на его безалаберность. — А ну спускайся оттуда, упадёшь! — Я не упаду, я не в первый раз на это дерево поднимаюсь, — обнадёживающе ответил он, продолжая лезть наверх. — Призрак! Призрак, кыс-кыс-кыс. Иди сюда, моя хорошая. Подняв голову, когда маленький хозяин лез уже по ветке, кошка недовольно взглянула на протягивающего ей руку мальчика. По всей видимости, она предпочла бы и дальше валяться под холодными лучами чахлого солнца, а не попадать в лапища кожаных двуногих, поэтому, пожертвовав своим отдыхом, Призрак сноровисто прыгнула к стволу дерева, а секундой позже очутилась на земле. Подняв вздыбившийся распушенный хвост, она поплелась в сторону, пройдя мимо Инеж и даже не подняв на неё ярко-оранжевые негодующие глаза. Что ж. Мало того факта, что Грязные Руки в детстве верил, будто её народ воровал и ел детей, так она только что узнала, что когда-то он прозвал её в честь своей ворчливой кошки. «Мне растрогаться или оскорбиться?» — задала она сама себе вопрос. — Видела? — донёсся радостный голос Каза, усевшегося на ветку. — Красивая, правда? — Да-да, очень красивая! — поспешно протараторила Инеж. — Теперь спускайся, пока не упал и не сломал себе что-нибудь! — Я не упаду! — повторил он, будто задетый тем, что она не верила в его ловкость. — Я же говорил, что уже лез на это дерево. Посмотри, — Инеж испуганно замерла, когда малец развёл руки, словно птичка, готовившаяся совершить полёт. — Видишь? Не падаю! — и, к её ужасу, он ещё и попытался встать на ветку. — А если я ещё встану на ноги, то смогу… а-а-а-а-а! — Каз! — вскрикнула она, когда равновесие подвело мальчика, а сам он, не удержавшись, камнем полетел вниз. Ринувшись к нему со всех ног, Инеж выставила руки, про себя молясь, что она успеет. Дерево было не то чтобы очень высоким, но для семилетнего мальчика сломать себе обе ноги и позвоночник на такой высоте — проще простого. Размашистый шаг. Рывок. Инеж успела обхватить его руками, но если же Каза подвела сила тяжести, то в её случае предателем стала сила притяжения, поэтому оба, ухнув, повалились на землю, разогнав по мелкому кругу клуб пыли. — Кха-кха! — закашлялась она, слезящимися от песка глазами лицезрея сжавшегося в её руках ребёнка. — Сорванец, говорю же! Инеж подумала, что было бы неплохо, как это делали другие с провинившимися детьми, шлёпнуть мальчишку по ягодицам, но от этой идеи её волокла подальше мысль, что после такого она вряд ли сможет с прежним спокойствием смотреть на Каза из своей временной линии. А вот семилетний Каз, лежавший в её руках, мелко дрожал от страха. — П-п-прости, — сбивчиво проблеял он, вцепившись в неё от испуга, но вместе с тем смотря куда-то в сторону. Инеж обречённо вздохнула, хотя бы попытавшись сменить гнев на милость. — Ты не ударился? — заботливо осведомилась она, поправляя его взъерошенные волосы. — Н-нет, — качнул он головой. — П-п-папа бы оч-чень руг… гался. — Он переживает за тебя, — мягче обратилась Инеж к боязливо сжавшемуся комочку. — Поэтому и ругается. Гнев — это как забота в маске. Очень крепкой. Каз, выпятив губу, что-то глухо промычал в ответ. Инеж внезапно накрыло невесомой вуалью смуты. «Он всегда говорит только об отце», — мысленно подметила она. И то верно: семилетний Каз никогда не говорил о матери. Он рассказывал об отце, о брате, может, о ком-то ещё из родни, или же о соседях, но она ни разу не слышала, чтобы он сказал что-то о своей маме. Инеж даже не видела её, когда смотрела издалека, как ранним утром господин Ритвельд, усадив в упряжку старшего сына, шёл по делам. Неужто он был наполовину сироткой? — Всё-всё, ладно, — дойдя до горького вывода, она аккуратно привлекла мальчика к себе, и Каз, всё ещё дрожа, безропотно прижался к ней. — Всё хорошо. Ты в порядке, Каз, это главное. В следующий раз просто больше не лезь на дерево, хорошо? — Угу, — глухо выдал он, прижавшись к Инеж теснее и шмыгнув носом. — А если очень надо будет залезть? Вдруг Призрак сама не спустится? — Спустится, — заверила она его, и в глазах её блеснула безобидная хитринка. — Представь, ты упадёшь, ударишься о землю, тебя расплющит и ты будешь совсем плоским. А ведь ты меня только пару минут назад замуж звал. Что мне тогда, у алтаря с лепёшкой за руку держаться? — Я бы не упал, это просто всё твои ведьминские штучки, — невинным голоском перевёл Каз на неё все стрелки. — Кажется, мы уже условились, что я не ведьма, — придирчиво хмыкнула Инеж, отмахнув мелкие травинки, прилипшие к волосам сорванца, — иначе я бы давно тебя съела, как и говорят ваши легенды о злых сулийках. — Ты бы не стала меня есть, — слегка отстранившись, отверг её беззлобную угрозу Каз. — Ты не поступаешь так с детьми. Ты же хорошая. — Но ты меня знаешь всего один день, — повторила она его недавний протест. Каз, заулыбавшись, вновь прильнул к ней. — Верно, — прощебетал он, тут же выдав Инеж очень знакомый ответ: — но ты мне всё равно нравишься.
