Глава 4. Обещания и просьбы.
28 октября 2025 г., 11:11
Когда они, взявшись за руки, возвращались к дому, Каз Бреккер вышел на ветхое крылечко, точно шёл им навстречу. Со стороны могло показаться, что он недовольно хмурился, как преступник, зашедший ограбить дом, но не нашедший в нём ничего интересного для себя, однако Инеж видела тень смуты, почти невесомо покрывшей его жёсткое лицо. Ей оставалось только представлять, на что ему пришлось наткнуться, в какие воспоминания отворить двери и что вспомнить, и она даже не была уверена в том, что отыщет в себе мужество спросить.
— Чего такая счастливая? — вяло хмыкнул шедший к ней Каз. — Будто замуж позвали.
Только Инеж хотела ответить, как мальчишка, сильнее сжав её руку, с гордостью выпалил:
— Не «будто»! Я женюсь на Инеж, когда стану старше, — и, загоревшись энтузиазмом ещё сильнее, не слыша, как прокашлялась его подавившаяся воздухом невеста, с надеждой добавил: — Поженишь нас? Мне шафер нужен.
Старший вопросительно изогнул бровь.
— Женишься? — с лёгкой насмешкой уточнил он. — На сулийской ведьме? Надо же. И не боишься, что ночью она проголодается и откусит тебе голову?
— Она не ведьма, — насупился младший Каз, будто настоящий муж, вставший на защиту своей оскорблённой чужаком жены. — Она будущая госпожа Ритвельд!
Инеж прикрыла лицо рукой, не зная, провалиться ли ей сквозь землю, поддержать малыша в его уверенных планах на будущее или рассмеяться.
Бреккер, повернувшись к ней, приосанился и виновато положил руку на сердце.
— Прости, что не отрепетировал реверанс на такой случай. Нога не позволяет. А ты, — равнодушно обратился он к самому себе, младшему на двенадцать лет, — не советую тебе брать меня в качестве шафера, да и вообще впускать на свою свадьбу. Я опытный вор: украду что золото, что чужую жену, и твою пока-ещё-невесту я сворую с радостью.
— Найди себе свою, — бойко кидался малец ответами. — Если хочешь, я научу тебя, как кадрить девушек. Джорди мне дал пару советов. Но невесту мою не трогай.
— Малыш, что за выражения? — без явного упрёка пожурила отпустившая его руку Инеж.
Тот сразу утихомирился, виновато опустив глаза и пробормотав тихое «прости». Он-взрослый на эту картину смотрел без тени эмоций, пока не окатил глухую ферму шумным выдохом и не протянул ей свою ладонь. Простую, человеческую, без перчатки.
— Что ж, позвольте мне уже сейчас вас украсть, госпожа Ритвельд, — Инеж ощутила, как сердце содрогнулось от того, как это прозвучало, и Каз, завидев то, исказил уголок рта в ухмылке.
Она замешкалась. После, гоняя стылое забытье, медленно уложила свою руку в его, чувствуя, как вероломно прошмыгнула дрожь по его телу, вспыхнув и сразу, проиграв схватку с пресловутым могуществом Каза Бреккера, утопая в том мирском и умиротворённом, до которого они редко дотягивались. Каз, склонившись, притянул её ладонь к себе, и Инеж затаила дыхание, боюсь выдохнуть, когда он, как вчерашней ночью, неторопливо-любовно запечатлел на её пальцах поцелуй.
Младший он охнул, словно ожидавший чего угодно, но не этого, а старший, взглянув на соперника исподлобья, сорвал с уст незлобивый смешок.
— Благодарю тебя за желание дать совет, малец, — неожиданно мягко заговорил Каз, всё ещё не отпускающий её руки, — но я уже говорил: я опытный вор. Я ворую не только чужих жён, но и их сердца.
Сменив изумление на недовольство, мальчишка нахмурил брови.
— А я уже говорил: найди другую. Это моя невеста, — и бегло поднял на неё молящие глаза, ища поддержки. — Инеж, скажи ему! Мы же честно договорились: я больше не буду лезть на дерево, а ты выйдешь за меня замуж.
— Я могу найти другую, — преспокойно заверил его Каз прежде, чем Инеж успела бы что-то ему сказать, что-то возразить или попытаться поддержать, — но я хочу именно эту, и я бы не советовал тебе состязаться со мной. Ну, — обратился он уже к ней, смягчаясь на глазах, превращаясь из бандита в рыцаря, которым Каз никогда не был и не будет, — ты пойдёшь со мной?
Когда он заговорил с ней так, когда посмотрел на неё так, Инеж почудилось, что она сделает что угодно, даже если это выйдет за грань человеческих возможностей: свернёт все существующие горные хребты, во второй раз ворвётся в Ледовый Двор, положит все свои кинжалы в разгар кровопролитного боя. Она была сильна на отказ лишь раз, в ту треклятую ночь на «Феролинде», и с тех пор, однажды впустив в своё уязвимое сердце этого невежду, позволяла ему безвылазно протискиваться всё глубже и глубже. Не вытолкать (а она, чего скрывать, пыталась до слёз и молитв).
— Да… — выдала Инеж отстранёно, но, осекшись, быстро прогнала то наваждение. — Пошли.
— А как же я? — обескураженно напомнил о себе младший Каз, видимо, искренне ожидавший, что она всё-таки выберет его и отвергнет своего соратника.
— А ты иди домой, — намеренно безразлично фыркнул девятнадцатилетний он, и весь былой велеречивый образ стремглав разбился о несуществующие скалы. — Твоя родня скоро вернётся, и вряд ли она так уж обрадуется новости о твоей внеплановой невесте.
И, больше не церемонясь, старший Каз поволок её к старой мельнице.
По пути Инеж обернулась, чтобы послать мальчишке виноватую улыбку и помахать рукой. В ответ он, какое-то время потерянно глядя ей вслед, обиженно поджал губы, а в следующий миг поспешил скрыть ревнивый взор. Ситуация была абсурдной, отчасти даже комичной, но Инеж насилу ощутимо кольнуло жалостью: она чувствовала себя той самой конфетой, которую отобрали у ребёнка.
— Не делай этого, — нежданно нарушил тишь девятнадцатилетний Каз.
— Что именно? — недоуменно спросила Инеж, обратив к нему вопрошающий взгляд.
Лицо его снова сковала маска хладнокровия, но на мгновение, такое короткое, что она за него едва успела ухватиться, в его тёмно-карие глазах проскочила смута.
— Не привязывай его к себе, — сказал он с неожиданной горечью. — Мы здесь временно, Инеж. Всего на пару дней. Однажды ты уйдёшь отсюда, а он останется и будет ждать тебя, не понимая, почему ты не возвращаешься.
— Я не уйду не попрощавшись, — заверила его Инеж.
Но Каз уже не ответил ей. Она была готова поклясться, что её обещание, напротив, лишь усугубило ситуацию, омрачив его пуще прежнего.
«Он тоже боится, что я когда-нибудь уйду», — стрельнула в голову безошибочная истина. Инеж ведь видела его взгляд, когда им приходилось расходиться после нескольких проведённых друг с другом недель. Видела невысказанный страх, который Каз таил в себе, и не поймёшь, хуже или лучше ему было бы, если бы она в случае поставленной на их своеобразных отношениях точки попрощалась с ним вместо того, чтобы молча, не предупредив, умчаться в закат.
— В любом случае, — заговорила она в попытке замять неприятную тему, — я должна отдать должное твоей игре.
Каз посмотрел на неё периферией зрения. Отстранёно, но ни разу не холодно, и былая горечь под гнетом её опрометчивой фразы так никуда и не исчезла.
— Я не играл, — и только в словах его сквозило фальшивое безразличие.
Лёгкая улыбка на её устах улетучилась при услышанном.
Каз, не комментируя то, молчаливо разжал руку, выпустив её ладонь из своей. Только та безвольно повисла, только он хотел вновь воссоздать меж ними гнетущую дистанцию, как Инеж рывком понеслась к нему, упрямо обхватив его локоть.
Неужто то и впрямь была никакая не игра, нацеленная поставить мальчишку на место? Неужто в то волшебное мгновение не было в его словах ни грамма фальши, а глаза сияли так ярко по-настоящему? Каз ведь редко позволял себе выйти из раковины и проявить нежность, и даже его решение протестировать хрономант вместо неё, его пугающее стремление защитить её от возможных последствий прибора, Инеж восприняла скорее с обескураженностью, чем благодарностью.
Она так и не научилась понимать его, пусть и прошло уже пять лет, как они знали друг друга. Его мотивы всегда казались кристально-чистыми, но стоило нырнуть глубже, как становилось ясно: светлая гладь лишь скрывала бурные течения.
В жерновой мельнице, нырнув в каймы теней, Инеж вздохнула.
— У тебя красивая и благородная фамилия, — поделилась она мыслью, которую до этого не решалась изложить.
— И заезженная, — фыркнул Каз, придирчиво ткнув тростью в криво поставленный мешок. — Я знал как минимум двух Ритвельдов в Кеттердаме. Ещё одного — в Беллендте.
— Это не отменяет того, что она красивая, — мягко запротестовала двинувшаяся к нему Инеж. — Каз, я знаю, в этом и вся суть, но Бреккер и правда звучит как фамилия для бандита, с какой-то угрозой, будто только услышав её люди должны опасаться. А Ритвельд — она другая. Такая… домашняя, уютная. Как будто она принадлежит кому-то, кто всегда дома, с кем всегда в безопасности.
— Явно не мне, — бесстрастно подчеркнул Каз, откинув пальто и улёгшись на мешок. — Уют и безопасность — это не та роскошь, которая мне по карману.
Выдавив тихий смешок, Инеж подхватила пальто и, шумливо встряхнув им, укрыла его тощее тело.
— Уверен, господин Ритвельд?
При звучании своей фамилии Каз дёрнулся. Неподвижно лёжа, он, словно окаменев ненадолго, вскоре сорвался с оков наваждения и оглянулся через плечо, но смотрел Каз не на неё, а куда-то мимо, то ли на ткань пальто, то ли на деревянный пол мельницы.
И подобная реакция её немало насторожила.
— Каз, — осторожно позвала его Инеж, прогнав всё ребяческое озорство, — я… я сказала что-то не так? Всё хорошо?
Непроизвольно дёрнув челюстью, Каз вновь сомкнул уста, как если бы в трансе том так и не нашёл подходящих слов, и тогда же, выдохнув, вновь улёгся головой на мешок.
— Да, — только и сказал он. — Всё в порядке.
Но Инеж почему-то не верила. Может, не стоило ей позволять себе такую фамильярность? Не просто так ведь Каз умалчивал о своём прошлом, как бы она ни была готова выслушать его. Она даже не знала, из каких каналов Кеттердам возродил этого невежду, вознамерившегося поставить врагов перед собой на колени, и не случись им проверить хрономант, Инеж бы не скоро узнала, что он был самым простым ребёнком, пришедшим в столицу из глухого посёлка.
Только она отшагнула, чтобы ненадолго оставить его наедине, как Каз гостеприимно пригладил дощатый пол, приглашая её устроиться рядом.
— Ложись, — коротко молвил он.
Спорить с ним Инеж не стала. Несколькими проворными движениями улеглась на его пальто.
— Что ты смотрел, пока я отвлекала младшего? — поинтересовалась она, уповая, что Каз не попытается уклониться от ответа или отмахнуться простодушным «неважно».
— Залез в нашу с братом комнату, — к её удивлению прямо ответил он.
— О.
— Нашёл старую шкатулку, которую Джорди всегда закрывал на ключ и запрещал мне смотреть содержимое, — и добавил с самым настоящим самодовольством: — Хорошо, что отмычки были при мне.
— Ты что, обокрал своего брата? — без ожидаемого замешательства задала Инеж вопрос.
— Было бы, что воровать у малолетки, — насмешливо отсёк лёгший на спину Каз, но от неё не скрылось, что при всяком упоминании о Джорди в его речах сквозила боль. — Скорее, провёл небольшое расследование и нашёл слезливые оды какой-то девочке. А сам хвастался, что сокровища шуханских пиратов там прячет, лжец.
Уголок её рта зазмеился в невесомом намёке на улыбку, а по естеству разлилось тонким ручьём реликтовое умиротворение.
Это был редкий момент, когда Каз позволял себе хоть ненадолго стать другим, открыться ей, показать, что в нём таилось нечто иное, отличное от жадного и бандитского. В такие минуты Инеж, забыв обо всём на свете, норовила ухватиться за этот чудный миг, впитать его, запечатлеть в памяти и никогда не забывать, словно перед ней предстало самое истинное чудо.
Она незаметно оглянула Каза. Грех отрицать: он был красив, но в то же время то совсем иная красота, на живую вырезанная кончиками кинжалов, выстрелами револьверов и бессонными ночами. Дикая, изнурённая, жестокая. Та, которую вырезало на его лице бремя тяжкого бытования. Останься он тем миловидным мальчиком, который уверенно провозглашал, что женится на ней, его волосы спадали бы вперёд, очаровательно струясь мелкими волнами на концах, а глаза, смотревшие на мир так, словно он бросал ему всему вызов, блестели бы ярко, живо. Наверняка, не заведи его тропа в Бочку, не перенеси его рассудок сокрушительный удар, он бы беспрестанно покорял женские сердца и очаровывал людей похлеще, чем то получалось у Джеспера.
«Он бы не выжил», — жёстко напомнил, сметая в пыль руины той утопической вселенной, голос, вальяжно уместившийся в чертогах сознания.
Тому мальчику не нашлось бы места в зловещих кварталах Бочки: его бы испещрило в кровавые шматы и выбросило на корм диким псам, которые от голода, того гляди, и не побрезгуют мёртвой человечиной. Тому мальчику, которым мог стать Каз Ритвельд, самое место было бы в цветущем саду или кофейне, с миловидной керчийкой, которая держала бы его за руку и от которой он бы, будучи другим, не скрывал своих тёплых чувств.
Вот только он нашёл своё пристанище в гнилых подворотнях, он принял Жадность как свою слугу, а Безразличие — как верного союзника, и вместо керчийской девушки, которая бы держала его ладонь, была она, бывшая сулийская невольница, которая брала его за локоть.
Её раздумья прервали очертания чьей-то тени. Инеж, напрягшись, приподнялась, чтобы отыскать незваного гостя, но секундой позже облегченно выдохнула.
— Каз, у нас гости, — загадочно оповестила она.
— Что? — безучастно выдал привставший на локтях Каз.
И возвысил брови, увидев, кто вошёл в мельницу.
— Это… моя кошка, — сдержанно известил Каз, смотря на бесшумно ступающую любимицу.
До этого заинтересованно обнюхивая старый мешок, Призрак вдруг подняла косматую макушку и воззрилась на Каза. Глаза-мандаринки блеснули ярко-оранжевым, и кошка, с ощутимым сомнением сделав шаг ему навстречу, мгновение спустя понеслась к нему и прыгнула в руки не ожидавшего того хозяина. Не успел Каз опомниться, понять что либо, как давняя любимица принялась тереться мохнатой мордашкой о его лицо.
Растрогавшись от такого зрелища, Инеж усмехнулась.
— Кажется, она тебя узнала, — подметила она, погрузив пальцы в густой мех Призрака.
— Да, — сжато выдал Каз, будто ничего и не почувствовав, будто всё происходящее было чуждой ему реальностью, но стоило кошке уложить ему на плечи лапки, как он, насилу заметно оттаяв, провёл рукой по её встопорщенной спине. — Ну всё, всё. Я тебя тоже рад видеть.
Призрак в ответ удовлетворенно замурчала. Вдосталь потешившись лаской выросшего хозяина, та прытко спрыгнула с его рук на колени Инеж и свернулась в мохнатый чёрный комок.
— А час назад вела себя как ворчливая старуха, — проговорила она, притянув внезапно ставшую нежной кошку к себе. — И к тебе младшему относилась с меньшей любовью, как к надоедливому ребёнку.
— Она… — жеманно начал Каз, — всегда была ко мне немного ближе, чем к Джорди, но я всё равно оставался для неё надоедливым ребёнком. Я был очень активным и вечно хотел играть с ней, а она… она самая настоящая лентяйка. Ленивая, как огромная свинья. Только и делала, что спала на дереве.
— Удивительно, — сдержанно посмеялась Инеж, почесывая кошку за треугольным ушком. — И поэтому ты назвал меня так же, как её?
* * *
Пока Каз критично осматривал хрономант, а Призрак усердно вылизывала неопрятно спутавшуюся шерсть, Инеж, сидевшая подле арочного окна, увлеченно распутывала угольно-чёрную косу. Вырвавшись из тугой вязи, копна волос свободно стекала по бронзовым плечам, пряча от глаз мироздания коросты старых шрамов. Умело сделав вид, что не заметила, как Каз отвлёкся от разглядывания прибора и взглянул на неё со спорадическим благоговением, она принялась снова, как от скуки, заплетать пряди. Пару минут спустя Инеж мотнула головой, демонстрируя ему две забавно бившиеся друг о друга косички. — Ты как будто помолодела, — выдал Каз сомнительный комплимент, но, столкнувшись с её недоверчивым взором, посерьёзнел и громко прокашлялся. — Наверное, я немного неправильно выразился. Не проронив ни слова, Инеж отвернулась от него. «Интересно, как там малыш?» — ворвалась к ней непрошеная мысль, когда она прижала к груди колени и обняла их. Каз слишком поздно советовал не привязывать его к себе, а она не заметила, как сама успела к нему привязаться. Инеж знала его всего день, но этого оказалось достаточно, чтобы привыкнуть к нему, к его детской дурашливости, к искренности, которую не допускал взрослый Каз. — Пошли к мельнице! — рассёк тишь округи озорной мальчишеский возглас. Инеж шелохнулась и беспокойно осмотрела территорию. В нескольких метрах от гребного винта бежал тот Каз, о котором она только что вспоминала, но этот голос принадлежал не ему, а кучерявому мальчишке, бежавшему впереди. Инеж видела его лишь раз, но издали, когда его фигуру размывало расстояние, однако это не помешало ей узнать его. «Так вот ты какой, Джорди», — с какой-то теплотой подумала она. А вот семилетний Каз, быстро сообразив, что его тайна грозила выйти наружу, замешкался. — Не надо к мельнице! — воскликнул он. — Не надо? — удивился Джорди, остановившись и вопросительно посмотрев на младшего брата. — Почему нет? Может, Призрак там прячется. Засмотревшись на них из тени, Инеж не сразу услышала глухой стук свинца о древесину, и потому точно так же не сразу обнаружила, что девятнадцатилетний Каз стоял рядом с ней, наблюдая за всем из их укрытия. Ей думалось, что, увидев брата, он осветится ностальгической отрадой и не сдержит сентиментальной улыбки, но на нём, напротив, лишь пугающее отчаяние, опасно висевшее на грани опустошенности. Малец, почесав волосы на затылке, наконец заговорил: — Там страшно. Пыльно и темно. Давай не пойдём, а? — Дурашка ты, — добродушно захохотал Джорди. — Мы же там уже много раз были. — Да, но… но… — замешкался Каз, и, качнув ногой, взрыхлил песчаную гладь земли. — Я один раз чуть не упал со второго этажа, больше не надо. И там ещё паук где-то паутину сплёл. Такой… большой, страшный. И крысы у овса завелись. — Каз, ты забыл? — усмехнулся старший брат, подойдя, чтобы потрепать его по волосам. — У нас есть кошка. Уверен, Призрак уже словила половину крыс. Ну, пошли уже! Обещаю, я не дам крысам и паукам съесть моего братишку. Не успел младший придумать другую причину, как Джорди, тряхнув каштановыми кудрями, скрылся во мраке мельницы. Инеж обернулась, в безмолвной панике посмотрев на Каза. Если она ещё могла скрыться в чернильных каймах стропила и тем самым спрятаться от любопытных детских глаз, то он не обладал подобными способностями. Ему ничего не стоило нечаянно быть пойманным с поличным. Однако Каз, в отличие от неё, не давал тревоге затуманить разум. Не говоря ничего, он толкнул её к груде мешков и, прежде чем скрыть за ними, как в своеобразной крепости, приставил указательный палец к губам. «Будь тихой» — прочитала Инеж в том недвусмысленном жесте, и, слушая, как мальчики на первом этаже ходили вокруг жернова, видя из прорехи меж мешками, как Каз всем телом погрузился в пальто, притихла. Тогда же прозвучал оценивающий лепет Джорди: — И где же твои крысы? — уничижительно хмыкнул старший брат. — Они, наверное, погрызли старый овёс и отравились. — Неправда, — нерешительно возразил семилетний Каз. — Я ещё утром видел их. Их было триста. Нет, четыреста! — Эх, братик! Умел бы ты считать до таких цифр, я, может, и поверил бы тебе. А так — вряд ли. Инеж поёжилась. Может, они постоят так на первом этаже и уйдут? Вот только планы у Джорди с её надеждами не совпадали: — Пошли наверх, — и, судя по торопливому шарканью, братья уже брели наверх. «Ради всего святого», — мысленно взмолилась Инеж, вспоминая, что всё, что они могли обнаружить на гребном винте — нелепо развалившегося на полу Каза Бреккера, и это, впрочем, то, чего Джорди видеть не стоило. Вскоре она уже обозревала его, бесстрашно, как ищущий приключения озорник, минующего последние ступени. Маленький Каз поспевал за братом, и пускай он мелькал размытым пятном, Инеж отчётливо видела, как он мялся и виновато глядел Джорди в спину, будто опасаясь, что тот мог обнаружить прячущихся в мельнице гостей. Она же сидела, боясь что выдохнуть, будто это выдох пронесётся по пространству оглушительным эхом, что шевельнуться, будто тогда мешки обвалятся и откроют вид на притаившуюся сулийку. Ярко-зелёные глаза Джорди заинтересованно сверкнули в полумраке, как только он сделал шаг вперёд. К ужасу Инеж — прямо к валявшемуся на полу пальто. Она стиснула зубы. Сколько у них с Казом за плечами продуманных успешных проникновений в частные имущества, какое бесчисленное количество афер они совершили, и после них оказаться пойманными несмышленышами, пожалуй, станет позорным пятном на их преступной жизни. Однако, имея дурную привычку забывать, что у Каза всегда имелся план, Инеж удивилась и чуть было не подпрыгнула от обескураженности, когда он, всё ещё скрываясь в пальто, резко приподнялся. — Вы! — разъярённо крикнул он. Младший Каз вскрикнул и едва ли не повалился на пол, а Джорди, не ожидавший подобного, испуганно задрожал. — Ч-что… что ты такое? — боязливо спросил попятившийся старший брат. — Я Ра’Мок — злой сулийский ведун! — ответил Каз, и его и без того зловещий скрипучий голос пронёсся пугающим эхом от слоя ткани. Инеж заметила: младший он, услышав знакомое имя, нахмурился, а после, осознав всё, пришёл в себя. — Как ты посмел прийти в мою обитель и привести сюда своего брата, Джорди?! Джорди ошарашенно округлил глаза. — О Гезен… — оторопело протянул он. — Вы знаете моё имя? — Я знаю имя каждого сопляка, который живёт в этой глуши! — злоречиво рыкнул Каз, двигая рукавами пальто, точно лапами чудища. — Тебе было сказано не идти сюда, но ты не послушал, думал, что можешь жить, не воспринимая правил этой жизни! Быть может, мне стоит проучить тебя? Стоит украсть тебя и разделать на части для моих слуг? Уж они-то обрадуются, когда я принесу им неугомонного мальчишку на ужин! «Только бы он не переигрывал», — воззвала Инеж в немых мольбах, всерьёз побеспокоившись за дальнейшее состояние Джорди после подобного столкновения. И, чего она не ожидала, младший Каз прыгнул между ним и собой старшим, будто прикрывал Джорди от беды. — Нет! — истошно взмолился он. — Пожалуйста, злой ведун Ра’Мок, не трогайте моего брата. Мы больше никогда не придём сюда, клянусь вам дланью самого Гезена! Эта мельница полностью ваша! Дрожащая рука Джорди улеглась мальчику на плечо, а в следующую секунду старший брат попытался увести его подальше от нечисти. Но Каз, войдя в раж, продолжил: — Что мне с ваших клятв и обещаний? Вы, дети, намного нежнее и вкуснее, когда кричите и брыкаетесь, прося, чтобы вас отпустили. Но знаете, здесь всё же есть мелюзга и похуже вас. Есть те, от которых будет полезнее избавить этот отвратительный мир. Так что ступай отсюда, Джорди! Ступай со своим братом и никогда не возвращайся. И помни… И Каз вскочил на ноги, всё ещё скрываясь пальто, словно летучая мышь, обнявшая себя крыльями. Джорди вздрогнул, пытаясь отползти от возвысившегося над ним чужака. — …если хоть одна живая душа узнает из твоих уст о том, что произошло в этой мельнице, я приду к вам, как только на деревню опустится ночь! Я вырву тебе голову и размажу мозги по стене, чтобы после оставить твой труп в постели и написать кровью, что это дело рук злого сулийского ведуна Ра’Мока, не прощающего ошибок говорливой мелюзги! Вскрикнув, стоило тяжёлой ноге взрослого Каза топнуть по дощечке, Джорди схватил брата за руку и ретировался из мельницы. Когда их след простыл, а дистанция исподволь заглушала расторопный топот ног, Инеж покинула своё укрытие. Каз, сорвав с себя пальто, издал сухой смешок. — Обожаю детей, — недобро проскрежетал он. Она на услышанное слегка скривилась. — Мне казалось, ты любишь только тех, которые с купюрами в карманах, — незлобиво ответила Инеж на такое спонтанное признание, после чего нырнула рукой в тёмный угол гребного винта, дабы достать наспех отброшенную трость. Маленький Каз, ворвавшись в мельницу спустя пару часов, чтобы принести им поесть, кинулся ей на шею, хохоча от той сцены, что устроил его угрюмый тёзка. Если верить его словам, Джорди был настолько потрясён, что, ещё не дойдя до дома, схватил и потряс брата за плечи и запретил не то, что говорить о случившемся отцу или кому-то, а ещё и вспоминать о том. Ещё позднее тёмная лазурь, увенчанная первыми звёздами, сомкнулась на бескрайних небесах бесконечной атласной лентой. Поздний вечер опустился на Керчию, и тьма, точно временный властелин этих околотков, опустилась на деревню. Здесь вечер протекал совсем не так, как в Кеттердаме: вместо таинственного вороньего гула по безлюдным окрестностям разносилась трель ночных пташек да стрекот кузнечиков, таившихся в высоких зарослях, и больше — ничего. Столица, сколько Инеж помнила, всегда была вульгарно-шумной, кичившейся своей насыщенной развратной жизнью, когда высокие чины, устав от дневной сумятицы, искали единственное утешение в игорных домах и борделях Бочки. В бледном мерцании луноликого шара хрономант на руке Каза опрометью заблестел. Инеж забеспокоилась: он мог заработать что завтра, что послезавтра, что на следующей неделе. «Как же выйти хочется», — подобно ребёнку подумала она, рассматривая потемневшие окрестности с окна. Инеж не впервой очутиться в заточении, даже если в её подлинной ситуации это слово утрировано. В «Зверинце» её жизнь едва не сузилась до ненавистной приватной комнаты, — хотя и это лучше, чем кабинет Хелен — а сотрудничество с Казом вынуждало подолгу сидеть на одном месте, чтобы получить нужную информацию. Повернувшись, она узрела, как Каз всё ещё мучился с хрономантом, точно надеясь, что сможет вынудить прибор заработать раньше. — Смотрю, тебе есть, чем заняться, — отметила Инеж. — Я бы предпочёл занятие поинтереснее, — уничижительно бросил Каз, обречённо ткнув пальцем в пустой циферблат. На пару секунд вновь воззрившись в дом Ритвельдов, Инеж снова обратила взор на Каза. — Я хочу проведать сорванца, — прямо поделилась она своей идеей. — Ты всё-таки привязалась к нему, — с толикой укоризны резюмировал Каз, почти смирившийся с тем фактом, что прибор, в отличие от людей, не желал ему подчиняться. — Я говорил, что тебе не стоит этого делать. — Когда-то я так же думала о тебе, — спокойно ответила Инеж, но всё же не сумела утаить ту искру, в которой мерцала невесомая понурость. — Я быстро, Каз. Меня никто и не заметит. Каз медленно увёл в сторону потемневший взгляд и тяжело вздохнул. — Я и не сомневаюсь в этом, — отрывисто изрёк он. Инеж двинулась в путь дымкой, не находившей себе покоя в одном месте. Мгла служила ей верным напарником, скрывала её, и она шествовала по её покрову так, будто её невозможно было заметить в этом азуритовом шлейфе. К счастью для неё, дом Ритвельдов находился всего в паре метров от мельницы, поэтому много времени на перемещение тратить ей не пришлось. Ферма пустовала: куры затаились в своём гнездовье, согревая замёрзших цыплят, козы время от времени пронзали затишье своим звенящим гулом, и только Призрак, самая свободная из всех зверей, лениво шла рядом с домом. Выгнув спину, она сладостно замурлыкала, после чего, словно лапы больше не удерживали её полное тельце, изнурённо плюхнулась на мясистый чёрный бок и засопела. «Ленивая, как огромная свинья», — прозвучал в голове голос Каза. В вопросе о том, стоило ей оскорбиться или растрогаться тем, что он прозвал её именем своей любимой кошки, Инеж всё же решила, что было бы правильнее оскорбиться. Вскарабкаться по деревянному домишке не составило труда, но она понадеялась, что если его жители и заметят следы от воткнутых в древесину кинжалов, то не придадут тому особого значения. Поднявшись, Инеж прервала свой путь у окошка, из которого мягко лился ярко-жёлтый свет, а, приглянувшись, не смогла сдержать тёплой улыбки. Бенедикт Ритвельд сидел за столом в окружении сыновей. Инеж не слышала, о чём они говорили, но даже без слов было так просто уяснить, что она застала их за обыкновенным семейным вечером, который вдовец проводил, отгородившись от всех дилемм, со своими детьми. Джорди казался по-мальчишески невозмутимым, полным задора и энергии, но слабый тремор на кончиках пальцев, державшихся за дымящуюся кружку, всё же подсказывали, что встречу с Казом Бреккером он всё ещё очень хорошо помнил и пытался отойти от неё. А вот Каз, будучи самым младшим в этой троице, то и дело зевал, пока и вовсе не задремал в сидячем положении, со стороны напоминая совёнка. Не выдержав, он случайно завалился на плечо отцу. Бенедикт прервался, почуяв неладное, и повернулся к младшему сыну, чтобы тут же усмехнуться и взъерошить его мелкие чёрные волны, а после потрепать по плечу, так и говоря: «иди, отоспись, будут у тебя ещё бессонные ночи». Наблюдая за тем, как маленький Каз, клюя носом, плёлся в комнату, Инеж почувствовала, как внутри болезненно сжалось. Каз был таким же ребёнком, как и все, каким она сама когда-то являлась. У него не было матери, замену которой он видел даже в ней, но был любящий отец, был готовый заступиться за него старший брат. Как он мог потерять это всё в таком юном возрасте, раз уже в десять лет ему пришлось оставаться один на один с жестокостью Кеттердама? Как он мог, сбросив с себя личину столь нежного мальчика, превратиться в мошенника, который ни во что не ставил чужие жизни? Но ведь и она когда-то была другой, противившейся мысли о воровстве и убийствах, и вот, в её руках лежал уже шестой кинжал, и каждый из них по очереди рвал тела неугодных Казу Бреккеру людишек. «Святые, Каз, — обречённо думала она, карабкаясь наверх, — почему бы тебе не прекратить терзать меня догадками и просто рассказать, что с тобой случилось?» Инеж не единожды просила, как и не единожды уходила ни с чем. Видимо, она так сильно погрузилась в свои раздумья, что, поднявшись до комнаты братьев Ритвельдов, застала Каз уже лежавшим в постели, укрывшимся одеялом так, что Инеж видела только закрытые глаза и забавно торчащий нос. Она осторожно вошла внутрь. Инеж не издала ни единого шума, ни единого скрипа, но, стоило её ногам коснуться пёстрого ковра, как веки Каза отворились, а смотрел он на неё так, как если бы и не спал. — Я так и знал, что ты тут, — тихомолком ликуя произнёс он, но Инеж всё равно слышала сонливость в его уставшем голосе. — Но как? — далась она диву. Даже взрослым он не сразу распознал её шагов, хотя и заверял, что замечал и слышал всё до единого, и только после того столкновения в «Зверинце» всегда улавливал её присутствие, пока другим то оказывалось не под силу. Каз зевнул, прежде чем ответить. — Не зна-а-а-аю, — протянул он осоловело. — Почувствовал. Лежал себе, лежал, как вдруг будто какой-то голос в голове сказал: «Инеж здесь». Я открыл глаза и не ошибся. «Хоть в чём-то они со взрослым Казом похожи», — без скептицизма поразмыслила Инеж. — Время позднее, Каз. Тебе надо поспать, иначе ты никогда не вырастешь. — Неправда, — обиженно проблеял мальчонка, слабо испугавшись от возможности такого исхода. — Побудь со мной лучше, а то мне одному скучно. — Чудик, — сорвался с неё миролюбивый смешок, и Инеж протянула ладонь, чтобы ласково смахнуть падающие ему на лоб чёрные волны. — Ты же спишь. Как во сне может быть скучно? Давай лучше мы тебе подложим какую-нибудь игрушку, чтобы ты быстрее заснул, хорошо? Инеж потянулась было за валявшимся на полу плюшевым драконом, как Каз, промычав что-то, принялся роптать: — Это только маленькие дети спят с игрушками, — устало выпалил он. — Но ведь ты же маленький, — с липовым удивлением напомнила ему Инеж. — Нет, — отрезал Каз, желавший сказать это резко и непреклонно, с какой-то взрослой жёсткостью, но прозвучало то из его уст скорее до забавного капризно. — Я не маленький. Мне скоро восемь лет, я большой мужчина. Вот смотри, — он провёл ладошкой по абсолютно гладкой щеке. — Видишь? Уже щетина появляется. Скоро бриться начну, как папа. Инеж была искренне счастлива, что надела капюшон, иначе бы малец очень сильно обиделся, узрев её провальные попытки не засмеяться. И почему мальчишки так гордились, когда у них начинала расти щетина? У девятнадцатилетнего Каза, к примеру, она уже была, но мало того, что вкупе с мешковатыми пятнами на веках и лопнувшими капиллярами в глазах щетина та придавала ему вид заядлого алкоголика, так ещё и Инеж часто кололась, когда он пытался поцеловать её в щеку. — Конечно, Каз. Конечно. Ты уже большой восьмилетний мужчина. Вот только игрушку всё-таки давай подложим. Вот… вот та-а-а-ак, — по-матерински ласково подытожила она, подкладывая дракона ему в ручонки. — Спи спокойно. Пусть тебе приснится что-то волшебное. — Наша свадьба, — мечтательно протянул проваливающийся в сон Каз, обняв плюшевую игрушку и съёжившись в трогательный комочек. — И десять детей… От такого предположения Инеж тихо прокашлялась в кулак и про себя искренне порадовалась, что Каз из её времени не предложил составить ей компанию. Уходя из дома, она ринулась к мельнице так, как будто соревновалась с самим временем. Темнота и способность беззвучно вышагивать по земле помогали, и потому Инеж не волновалась о том, что её могли заметить шедшие мимо крестьяне или Бенедикт Ритвельд, не вовремя взглянувший на ферму через окно. Бредя по окрестностям посёлка, она думала только о том, как хотела вернуться уже к своему Казу.* * *
На третий день солнце горело чуть ярче, но всё так же не грело. Свинцовые облака расступились, но рыже-золотистый круг всё равно был не в силах одолеть холода, властвующие в Керчии. Даже свет, казалось, не мог гореть ярче, чтобы окрасить в яркий цвет унылую серость округ. Взрослый Каз за её спиной ступил на жухлую траву, издавшую характерный хруст. Инеж видела: он хотел уйти отсюда, сбежать, и лишь потому, что она выбрала это место для временного пристанища, он оставался. Ей не требовалось томиться и думать, каково ему здесь, каково видеть свой дом, который больше ему не принадлежал, видеть воспоминания, которые он похоронил в татуировке. Инеж сама, вернувшись после двух лет скитаний в Керчии в свой караван, чувствовала себя так, словно вернулась в дом, который у неё отобрали. «Ты похожа на них, но ты не одна из них», — шептал в контуженном сознании чей-то злобный рокот. И тогда же по ферме, устраняя былую унылую атмосферу, раздалось громкое множащееся чириканье, а мгновением позже Инеж узрела торопливо снующих по местности цыплят. За ними пытался поспеть и семилетний Каз, случайно упустивший птенцов из виду. — Эй, а ну вернитесь! Куда убежали! Одна из кур, точно увидев в мальчишке опасность для своих детёнышей, яростно понеслась на него, и теперь цыплята убегали от Каза, который убегал от злостно кудахтавшей курицы. Старший он скривился от такой унизительной сцены. — Весёлое у меня было детство, — без энтузиазма изложил Каз. — Не сравнится с вырыванием глаз, — не в тон ему ответила Инеж. Каз разомкнул было бледно-розовые губы, чтобы бросить ответную колкость, но нежданно раздавшийся металлический голос прервал его не прозвучавшую полемику: — Хрономант снова активирован. Можете воспользоваться услугами прибора. Инеж, сидевшая на земле, враз вскочила на ноги от неверия. Каз же ни разу не выдал, что услышанное на него повлияло, но она не сомневалась, что в душе он ликовал больше неё. — Наконец-то, — проворчал он. — Иди сюда. Пора уже выбраться из этого проклятого места. Но она не спешила подойти, не спешила взяться за рукав его пальто или локоть, чтобы в следующий миг исчезнуть из этой временной линии и вернуться в свою. Помявшись недолго, Инеж осмотрелась, как если бы искала кого-то взглядом, и сомнений в том, что искала она именно младшего Каза, быть не могло. Она привязалась к нему. Как и он к ней. Ей было сказано не делать этого. Она сама знала, что не будет с ним всегда, что однажды им придётся уйти, но, казалось бы, что могло произойти за пару дней? А произошло слишком много. Так много, что оставить всё здесь без возможности вернуться — всё равно, что заживо оторвать частичку кровоточащего сердца и бросить на волю неведомо кого, чтобы они сами с ним разобрались, сами решили, хранить ли это сердце или разорвать. — Инеж, — окликнул её Каз, когда она не реагировала слишком долго. — Я сказала, что не уйду, не попрощавшись, — напомнила Инеж, наконец повернувшись и в упор посмотрев на него. — Я… я пойду и скажу ему пару слов на прощание. Я не могу так просто уйти, не объяснив свой уход. Каз сжал губы в тонкую линию. Тёмно-карие глаза холодно замерцали, рука стиснула голову ворона, а на лицо возлегла свойственная ему суровость, но вместо ожидаемых пререканий он произнёс лишь монотонное «только быстро». И Инеж, получившая уступку от самих Грязных Рук, ринулась на поиски семилетнего Каза. Она нашла его по ту сторону дома. Тот, избавившись от гнавшейся за ним надоедливой курицы, сердито собирал цыплят в корзину. Та была слишком высокой, птенцы так просто не могли перепрыгнуть, только вскарабкаться по ажурному переплёту, но Каз, слегка взъерошенный после короткой и нечестной потасовки с их разъярённой матерью, вовремя пресекал эти возможности, снова загоняя наглого цыплёнка на дно корзины. Инеж выдавила из себя полуулыбку: взрослый Каз даже здесь придумал бы какой-нибудь хитромудрый план, чтобы не дать цыплятам сбежать. Когда до него оставалось ещё несколько шагов, мальчик обернулся, не удивившись тому, что обнаружил её за собой. — За цыплятами смотришь? — заботливо поинтересовалась Инеж. Каз кивнул. — Это не цыплята, это маленькие монстры, — пожурил он птенцов. — Но я их всё равно люблю, хоть они и противные. Кроме Дейзи. — Ты дал им имена? — она присела рядом, осматривая звонко чирикавших жёлтеньких комков, а, получив в ответ утвердительное «угу», ткнула на одного из них. — А этого как назвал? — Это Биби. Он самый непослушный. А ещё, — продолжил Каз воодушевлённо, поочерёдно показывая то на одного цыплёнка, то на другого, — Рокки, Коко, Винги и Король Наггетс. Последнее имя дал Джорди. Я долго не соглашался, но цыплёнок к нему уже привык и даже начал отзываться на него. — Твой брат шутник, — улыбчиво поддержала она его, но тогда же задоринку ту скрыла собой смута, и Инеж, устроившись удобнее, прямо и честно заговорила: — Каз, я… пришла попрощаться. Он шевельнулся. Секундно, как тремор, вспыхнувший и ушедший, а после обернулся к ней. Быть может, он подумал, что ему послышалось, что ничего такого она не говорила, но стоило Казу столкнуться с её виноватыми глазами, как он понял, что не ослышался. И выглядел так, будто по сердцу полоснуло нечто холодное и липкое, как со всей силы дробящий по почве дождь. — Ты… уходишь? — ломано вопросил он. «Не привязывай его к себе», — вспомнился вчерашний совет девятнадцатилетнего Каза. А она привязала. Она всё равно, сглупив, привязала, хотя должна была послушаться его. Кому, как не самому Казу знать, каково это? Инеж ведь и его к себе привязала, хоть и не пыталась никогда, хоть и сама старалась отцепить от себя что его, что чувства к нему. Вот только к тому Казу она всегда возвращалась, даже если он думал, что она его оставит, а этот увидит её спустя семь долгих лет, представ совсем другим человеком. Мальчик категорично покачал головой, наивно полагая, что нерешительное возражения побудит её остаться. — Но почему? — потерянно вопрошал Каз. — Я думал, ты останешься. Это… это он тебе сказал, что вы должны уйти? — Каз, — без укора обратилась к нему Инеж, мягко поддев мальчонку за подбородок, — он здесь не причём. Это было наше общее решение. Где-то там, далеко отсюда, есть дом. Наш дом. И мы должны туда вернуться. Благодаря тебе мы нашли, где переночевать, и я всегда буду тебе благодарна за это. Сулийцы никогда не забывают тех, кто сделал для них добро. — А как же я? — всхлипнул он, взявшись за её запястье в нежелании отпускать. — Ты ведь будешь далеко, пока я буду здесь. Мы больше никогда не увидимся. — Увидимся, — горячо заверила его Инеж, успокаивая себя тем, что в этом она не врала ему. — Я не прощаюсь с тобой навсегда. Придёт день, и мы обязательно встретимся снова, просто это случится не скоро. — Я буду искать тебя, — пообещал ей Каз. — Не ищи, — попросила она, покачав головой. — Не ищи меня. Это должно произойти само собой. Отправившись на мои поиски, ты только потеряешь время: и своё, и, может, чужое. Живи сегодняшним днём. Всё, что тебе нужно, сейчас рядом с тобой. Пообещай мне только одно… И она запнулась. Что она могла попросить у него взамен? «Пообещай, что всегда будешь таким добрым и отзывчивым». Нет. Инеж не смела просить его о таком. Она не имела права. Он не выживет в Бочке, оставшись таким, каким она видела его сейчас. Он погибнет там за день, если не впустит в себя тьму, не поддастся ей, не превратит в оружие, которое захочет отомстить за боль и обиды. Склонившись, она обхватила руками мальчишеское лицо, ещё не познавшее первых шрамов и мешков под глазами, и поцеловала охнувшего ребёнка в лоб. — Обещай, что будешь сильным, — обронила Инеж. Потому что Казу это понадобится больше. Потому что такая инфантильная всепоглощающая любовь, с которой он смотрел на округу, непременно погубит его. «Он всё равно не вспомнит о тебе», — горько напомнила себе Инеж, вспомнив россказни того фабрикатора-каэльца о самоцензуре времени. Он будет тоскливо смотреть ей вслед, желать, чтобы она осталась, но только они с Казом воспользуются хрономантом и перенесутся отсюда, как он всё забудет. И не было в его жизни сулийки, которая ловила его, пока он падал с дерева, не было той, которую он бесстрашно держал за руку и вопил, что это его будущая жена. Она ещё ворвётся в его жизнь, но одетая в фальшивые шелка, с густо подведёнными сурьмой ресницами и избитая несправедливым ходом судьбы, а этот Каз, оставшийся позади, посмотрит на неё и не вспомнит, что где-то он эту девицу уже увидел. Инеж уходила не оборачиваясь. Если повезёт, она тоже обо всём забудет.Каз
Силуэт Инеж мелькнул вдали. Он облегчённо вздохнул и подался к ней, но это шаткое облегчение поспешили безжалостно изъять: — Попрощайся с ним, — прозвучало не приказом, но просьбой. Каз вспыхнул, как ещё ни разу с ним не случалось, когда другие банды приходили с предложением передать им Пятую гавань, и ощерился. — Что за сантименты на пустом месте, — хрипло протараторил он, ступая по протоптанной тропе до заднего фасада. И не удивился, обнаружив там понуро сидевшего мальчика, настолько раздосадованного вестью об уходе не состоявшейся невесты, что он даже не обратил внимание на проворно убегающих из корзины цыплят. «Жалкое зрелище», — в своей манере заключил Каз. Впрочем, не ему было судить мальца за столь ничтожный вид: каждый раз, как Инеж уплывала из Кеттердама, а он оставался, готовый опуститься и воззвать к её святым, лишь бы она вернулась снова, он выглядел и похуже. — Кхм, — громко кашлянул Каз, неохотно привлекая к себе внимание. Младший обернулся, но посмотрел на него без всякого интереса. — Мы уходим, — безразлично продолжил он. — Что ж, думаю, нам пора разойтись. Семилетний Каз подолгу смотрел на него, будто обдумывал что-то, и, найдя подходящие слова, наконец выдал: — Ты не злой дух Ра’Мок, — и, подумав немного, продолжил: — Злой, но не дух. Старший изогнул бровь, но оставался всё таким же непроницаемым. — Считаешь меня злым? — уточнил он. Мальчонка, задумавшись, робко кивнул ему. Каз хмыкнул. — Разумно, — сухо согласился. — Ты уведёшь её в Кеттердам? — спросил маленький Каз, и, получив молчаливый кивок, с каким-то протестом заговорил: — Там опасно для сули. Очень опасно. Зачем ты её туда ведёшь? — Потому что ей не стоит бояться этого города, — разумно подытожил старший. — Это ему стоит бояться Инеж. Это она поставит столицу на колени, а не наоборот. Они долго смотрели друг на друга, больше ничего не произнося. Девятнадцатилетний Каз отвернулся. Слабый свет солнца на незримый миг ослепил его, но он, мотнув головой, подался к ожидавшей его Инеж. Пока не услышал за спиной твёрдый голос, не услышал просьбу, которая мало походила на просьбу маленького мальчика: — Береги её. Каз остановился, но так и не поменялся в лице. Вот так вот просто. Никаких обвинений в том, что он воровал чужую невесту. Никаких заявлений, что он не достоин её, что ей лучше было бы остаться с кем-то, кто позаботится о ней, кто никогда не ранит её. — Ты тоже, — бесстрастно отозвался Каз, прежде чем снова продолжить путь. Мальчишка не поймёт. Для него всё просто, как сегодняшний день, пусть и немного сложнее, чем для других детей. Он всё равно, став старше, найдя её из сотни кочующих вокруг образов, поступит по-своему и не убережёт, разобьёт ей сердце, а потом неумело, раздирая в кровь пальцы, соберёт осколки и протянет это безобразие ей в руки, эгоистично полагая, что она примет это с сакральным благоговением. Инеж ждала его неподалёку от курятника. Им стоило исчезнуть так, чтобы никто не увидел: Каз всё ещё не верил в теорию о самоцензуре времени и сомневался, что после их исчезновения его младшая версия забудет обо всём. — Готова вернуться? — спросил он, протягивая ей руку, за которую она неторопливо ухватилась. — Готова держать меня, пока я буду вырываться, чтобы задушить Джеспера его прибором? Инеж слабо улыбнулась ему. — Да, — вымолвила она. — Нажимай уже. И Каз, больше не медля, дёрнул за крохотный рычаг. Секундой позже на ферме снова оставался один мальчик.* * *
Первой причиной облегчения после нового скачка во времени стало то, что их с Инеж не отделило друг от друга: в отличие от первой пробы хрономанта, она оставалась рядом с ним, держась за рукав его пальто. Вторым, пожалуй, было то, что перенаправило их в Кеттердам, и Каз, озираясь по сторонам, видя знакомые здания, чувствуя знакомый запах морской соли, провёл ладонью по изнеможенному лицу. — Хочется сказать «дом, милый дом», но вряд ли, — выдала Инеж, оценивающе покосившись на угловатые дома столицы. — Я бы сказал, что кое-кому сейчас влетит, — с острасткой процедил Каз. Но какое-то гиблое сомнение прокралось в него, и тот покой, что селил его душу, отдал своё место ещё не до конца возросшему напряжению. Кеттердам был на редкость пустым. Таким пустым, каким Каз видел этот город лишь дважды. Окна таверн и кабаков забиты досками, а домов — накрепко закрыты, и даже шторы, будто хозяева боялись чьего-то прихода, задвинуты все до единого. Людей на улице не видать, и сам город словно погрузился в пугающий стазис, в тишину, которую нарушало карканье паривших на седых небесах воронах. Они сами в такой обстановке ощущались посланниками недобрых вестей. «Странно… — забилось только одно словцо для описания происходящего. — Если только не…» — Каз, — встрял удивительно спокойный голос Инеж в его раздумья, — кажется, мы всё ещё не в нашем времени. На челюсти Каза заиграли желваки, а сам он, придя к пугающей догадке, к осознанию, застыл. — Нет… — протянул он всё, что смог выпустить из молчания заплетающийся язык. — Каз? — обратилась к нему уже заволновавшаяся Инеж. — Эй! Из ниоткуда, услышав их и без того негромкий говор, явился офицер городской стражи. Ткнув в них пальцем, он гневно провозгласил: — Идиоты, вы чего шастаете по улицам?! Жить надоело?! А ну сюда идите, с вами тогда суд будет говорить! Не успела Инеж ответить офицеру, как Каз, прикрыв воротом пальто половину лица, грубо схватил её за запястье и поволок за собой. Офицер, обозлённый их непослушанием, двинулся за ними. — Стоять! — крикнул он. — Немедленно остановитесь или будет хуже! — Надень капюшон, быстро! — громким шёпотом повелел Каз, не оборачиваясь к ней. — И ничего не трогай! Ни к чему не прикасайся! — Что происходит? — не понимала Инеж, чудом не валившаяся с ног и неуклюже натягивающая на себя тёмный капюшон. Каз не спешил с ответом. Рука, державшая её запястье, дрожала, пускай и была одета в перчатку, а трость, спрятанная под мышкой, грозила вот-вот выпасть и затеряться в этой суматохе. Так или иначе, даже если произойдёт, ему будет не до неё. По пути им попалась небольшая телега с горой тяжёлых бочек, обтянутых верёвкой. Схватившись за трость, Каз на бегу взмахнул ею, и острый свинцовый клюв ворона рассёк шероховатую вязь. Бочки, больше ничем не удерживаемые, повалились с телеги на дорогу, и Каз, убегая вопреки боли в гудевшей ноге, слышал, как заверещал от досады офицер: это препятствие неплохо замедлит его, и пока бедолага расчистит себе дорогу, они с Инеж давно скроются из виду. Они спрятались в узком проулке. Переводя дыхание, Каз опустил её руку и подспудно сморщился, увидев следы от аляповато стиснутых на её коже пальцев. «Это была необходимость», — попытался он успокоить себя. — Каз, что случилось? — снова спросила Инеж, и на сей раз тревога так и сочилась из её голоса. — Мы не в своей временной линии, — хрипло подытожил он, повторив то же, что она сказала ещё недавно, и тяжело выпрямился. — Мы всё ещё в прошлом. — Я думала, мы это уже поняли, но почему ты так… — и, не найдя подходящего эвфемизма, она просто взмахнула рукой, точно этим жестом упоминала и его странные реакции на произошедшее, и бессмысленную погоню офицера за ними, и приказ ни к чему не прикасаться. Сердцебиение было до того сильным, что Каз с трудом слышал её. Он подумал: может, всё не по-настоящему? Может, он в трансе, блуждал в летаргии или попал в очень реалистичный страшный сон? Но это была реалия, а он за два года спокойной жизни позабыл, как та любила изводить его своими играми. — Мы попали в худшее прошлое, Инеж, — отрешенно проскрежетал Каз, заставив себя не припасть спиной к стене, которую, возможно, до него ещё не раз трогали другие люди. — Во времена Чумы Придворной Дамы.
