Потерянные хроники

      В том, что хрономант снова отказывался работать, Каз не сомневался, хоть и для пущей убедительности решился проверить.       «Ну, что же теперь?» — стремительно зазвенело в голове, точно эхо в горной пещере.       Хороший вопрос. И что же теперь?       Его бросало из одного гиблого хронологического промежутка в другой. Из ужасного в худший. Из терпимого в нестерпимый.       Он вёл Инеж, забыв, сколько времени они блуждали по этой временной линии. Как долго они были на улице, по которой шнырял заражённый чумой сброд? Как сильно инфицированный воздух распространился по округе, по которой они ходили?       Каз однажды пережил эпидемию, одолел болезнь, когда казалось, что та уже паразитировала слишком тщедушный для такого удара организм, но он не мог гарантировать, что повторное заражение окончится так же успешно. Инеж же знала о чуме только из рассказов керчийцев. Какова вероятность, что она нечаянно подхватит болезнь? Какова вероятность, что наступит день, когда её бронзовая кожа потускнеет, принявшись то чернеть, то зеленеть? Что наступит день, когда она, вяло ступая на дрожащих ногах, примется отхаркивать кровавый гной из лёгких?       В какой-то миг Каз остановился, чтобы обменяться с ней взглядами, но сразу же, омрачившись, отвернулся и продолжил путь, оставив Инеж в недоумении.       Если так произойдёт, то он не мог обещать, что будет рядом, что он не забьётся в тёмный угол, подальше от неё, от болезни, от воспоминаний. Мысль о последующем заражении пугала не столько, сколько то, как сильно Инеж напомнит ему о том дне, когда под ним, умирая в медленных муках, ещё барахтались полумёртвые люди.       — Каз, — будто почуяв неладное, окликнула она его.       И он, вырванный из злоречивой рефлексии, обернулся.       «Ты не бросишь её», — не молил даже, не советовал, а приказывал злой шёпот в подкорках сознания. Почему-то его же голосом, только совсем детским, принадлежавшим тому мальчику, который просил беречь Инеж.       Верно. Он не мог её бросить. Даже если будет очень страшно.       Она бы его не бросила, а он уже один раз крупно провалился, когда не навещал её, лежавшую в коме, три нестерпимо-долгих дня.       — Мы должны найти убежище, — безмятежно выдал Каз.       — Будет непросто, — озвучила Инеж горькую правду. — Какова вероятность, что местные склады и тайники уже заняты другими бандами?       — Настолько же велика, насколько и вероятность, что там пусто, но их успели облюбовать больные чумой до нашего торжественного прихода, — стиснув зубы, досадливо проговорил он. — Нам нужно убежище чуть более надёжное. Такое, где не стоит ждать незваных гостей, а значит, нет и риска заразиться.              Несколько крутых поворотов, два-три наскоро пройденных переулка, и они стояли у пусть и не самой импозантной, но довольно комфортной гостиницы «Хавенрайк», в их временной линии служившей столице дешёвым трактиром. Двери гостиницы сковала длинная цепь с ригельным замком, а окна, как и у всех остальных домов и предприятий Кеттердама, заколоты прочными досками. Не стоило сомневаться: двери номеров, все до единого, были закрыты на ключ.       Недолго думая, Каз протянул Инеж пару отмычек.       — Второй этаж. Любой номер, который захочешь, — дал он ей коротко-лаконичное распоряжение. — Я попробую прокрасться внутрь незамеченным.       Кивнув, Инеж со сноровкой паука полезла на стену. Каз помнил: во взламывании замков она, за время службы у Отбросов выучившая только базу, всегда была слабее него, но дальнейшие охоты на работорговцев и освобождения пленённых вынудили её обратиться к нему за парочкой уроков.       Часть отмычек он использовал, чтобы вскрыть замок на двери, и не прошло полминуты, как тот повалился к его ногам.       Каз нерасторопно вошёл внутрь. В фойе было просторно, хоть и темно и слегка прохладно. И пусто. Туристы сюда почти не заселялись, предпочитая отели презентабельнее несчастной гостиницы, и это было одним из немногих достоинств захудалого «Хавенрайка»: риски столкнуться с кем-то, кто мог перенести огненную оспу, минимизировались до нуля.       Правда, Каз не предполагал, что из угла выйдет уборщик, недовольно бубнивший себе что-то под нос, но в следующую секунду завидевший незнакомца.       — Мы закрыты! — гневно провозгласил он, бесцеремонно показав наглецу на им же взломанный замок.       И точно так же бесцеремонно Каз вытащил револьвер и наставил дуло на нос мигом изменившегося в лице работника.       — Г-господин, — заикаясь проблеял он, утеряв всю старую браваду, — сейчас эпидемия чумы. Прошу вас, мы никого не заселяем.       — Это уже я решаю, — угрожающе проговорил Каз, свободной от револьвера рукой выудив из кармана пару купюр крюге. — Это за молчание и завтраки, обеды, ужины. Вы же разносите их по номерам?       — Н-нет, господин, — покачал головой бедолага.       — Ну, значит, немного переквалифицируетесь, — безразлично пожал он плечами. — И не вздумайте проболтаться городской страже или ещё кому-то. Если нас застанут здесь, скажете, что мы заселились до начала эпидемии и по регламенту гостиницы нас не имеют права выселить.       — Конечно, конечно! — торопливо протараторил уборщик, двинувшись к столу и принявшись дёргано переворачивать журнал регистрации. — Я запишу, что вы заселились сюда тринадцатого числа. Как вас зовут?       Каз спрятал револьвер, деловито оглянув раскрытые страницы журнала.       Выдавать настоящее имя, как и свою ещё не накрывшую Кеттердам фальшивую фамилию, было бы решением опрометчивым. Они с Инеж и без того оставили немалый след в том прошлом, где остался семилетний он, и он не мог предугадать, как такие действия скажутся на дальнейших событиях.       — Фредерик Картер, — наконец ответил Каз, стремглав проковылявший в сторону лестницы.       — Господин Картер, а ключ? — удивился уборщик, с грохотом отворив ящик.       — Разберусь сам, — рявкнул он, не прерывая пути.       На втором этаже было ещё темнее, чем в фойе, а Каз смог ещё лучше понять, почему добрая часть людей отказывалась заселяться в «Хавенрайке»: стены, покрытые трещинами, выдавали старость затхлой гостиницы, и от всего, вплоть до объеденного молью ковра, складывалось впечатление, что «Хавенрайк» не ремонтировали с детства его прадеда Ритвельда. Пропахшие водорослями доски отвратительно скрипели от каждого шага. Лишь немногие приплывшие в Кеттердам отваживались здесь переночевать, несмотря на честно-низкую цену и удачное расположение неподалёку от причала.       «Не густо», — про себя хмыкнул Каз, но и то было лучше, чем те удобства, которые были у него в десять лет.       Замок от двери, находившейся за его спиной, лязгнул. Остановившись и повернувшись на звук, Каз быстро узрел, как дверь эта открылась, а оттуда высунулась долго мучившаяся с отмычками Инеж.       — Почему так долго? — недовольно прошипел он.       — Извини, что замок не открылся по щелчку, — возмущённо буркнула Инеж на его резкое негодование.       — Я же тебя учил, — резонно напомнил зашедший в номер Каз, по пути откинувший на небольшую постель запылившееся от их блужданий пальто.       Инеж, надеявшаяся на то, что они поставили точку на споре, гулко вдохнула затхлый воздух.       — В следующий раз, как надо будет куда-то вскарабкаться, я не позволю тебе просто ждать меня внизу. Я дам тебе кинжалы и скажу лезть наверх. С удовольствием посмотрю, как Грязные Руки поползёт по стене, — мстительно пообещала она, тихо закрыв за ним скрипнувшую дверь. — Дай угадаю: проникнуть незамеченным тебе не удалось, верно? Потому что вся гостиница будто специально не ремонтировалась для того, чтобы люди вроде нас не могли вольготно расположиться здесь.       — Верно, — кисло сознался Каз, — но за это не беспокойся. Уборщик будет держать язык за зубами.       С этими словами он обратил взор на окно. Доски Инеж выдернула и бросила на землю, и теперь это единственное окно «Хавенрайка», оставшееся не заколотым.       Осталось надеяться, что городская стража не увидит в этом ничего подозрительного.       Хромой поступью пройдя вперёд, Каз взглянул на Кеттердам, открывшийся за гладью стекла подобно огромному макету: вычурному и неживому. С таким-то злодеем, как чума, это и не удивительно. Ещё свежи воспоминания, как отреагировала столица на поддельную волну эпидемии, как все неделями прятались по домам, а по улицам брели носильщики в чумных костюмах. Каз умело прятал, как напряглось нутро от умопомрачительного дежавю, но тогда было легко убедить себя в отсутствии опасности, легко было напомнить, что это всё неправда.       Но теперь это правда. Теперь он в худшей части своего прошлого.              Он снова здесь. Там, где всё и началось, разве что он прятался в номере ветхой гостиницы, а не скитался брошенной собачонкой.       — Ты был в Кеттердаме, когда началась чума? — осторожно спросила всё ещё стоявшая за ним Инеж.       Каз смежил глаза. Вопросы об эпидемии как никогда не вовремя, даже если всё вокруг так и кричало о ней, так и напоминало, что Смерть ходила рядом с каждым из них.       Не отрывая взгляда от улиц, Каз отстранёно кивнул.       — Я жил в Кеттердаме с девяти лет. Мне было десять, когда произошла вспышка чумы, — нерешительно отрапортовал он, надеясь, что на этом расспросы окончатся.       — Значит, малыш тоже здесь? — последовал другой вопрос, заданный не то с надеждой на то, что он и правда был где-то неподалёку, не то на то, что тот был далеко от этого ужаса.       Каз сцепил зубы.       — Ты не будешь его искать, — шипя предостерёг он её, не задумавшись о том, прозвучало ли это из его уст слишком грубо.       Но Казу некогда задумываться о церемонности. В паре попыток кое-как состроить столь же непринуждённое выражение лица, каким он созерцал мироздание по обычаю, Каз изо всех сил пытался не выдать внутренней истерии. Социальные паттерны, взращенные в нём незадолго до вступления к Отбросам, познали первый сбой.       В детстве он отреагировал на эпидемию куда проще. Сначала Каз думал, что проблему с отсутствием крыши над головой Джорди решит если не сегодня, то завтра, а если не завтра, то хотя бы скоро. Брат ведь старше, брат умнее, брат взял за него ответственность. А потом сил на страх не было — была лишь губительная слабость, была боль и такая страшная лихорадка, что на какой-то миг Каз всерьёз подумывал, что он давно умер. Эту иллюзию, на тот момент слишком прекрасную, чтобы оказаться правдивой, разрушал грохот чужого кашля и Джорди, мёртвый по-настоящему.       Бояться он начал, когда выбрался из вод на его теле, когда глядел, как мелкие волны уносили брата, и спрашивал себя: «а что же дальше?»       Слух вскоре уловил чей-то мучительный стон. Отыскав за стеклом того, кому он принадлежал, Каз увидел развалившегося на грязной земле больного, старавшегося, ползая и размазывая слизь по тротуару, куда-то добрести. Кожа его позеленела, обуглилась местами, покрывшись гноившимися шишками, а покрасневшие глаза незряче смотрели в одну точку. За ним поспевали два носильщика, приметившие больного, и, мигом скрутив, поволокли за собой, и единственным свидетелем того, что по Бургштраату сновал зараженный, оставалась дорожка слизи.       Каз знал: несчастного уносили на Баржу Жнеца, где его тело передадут огню. Когда-то в этой стихии таилась и его кончина.       «Удивительно», — без всякого намёка на восхищение поразмыслил он.       Но то и правда удивительно: его могло здесь не быть, он мог никогда не дожить не то, что до девятнадцатилетнего, а хотя бы до одиннадцатилетнего возраста. Он бы не заставил Роллинса встать перед ним на колени и ответить за всё, он бы не довёл Отбросов до пьедестала, он бы не нашёл и не вытащил Инеж.       Он бы дал болезни погубить себя. Дал бы огню поглотить своё измученное тело.       Почувствовав почти невесомое прикосновение к локтю, скрытому за тканью рубашки, Каз неспешно повернулся. Следом — оцепенел от ужаса.       Потому что к нему тянулась рука.       Зелёная от поражённого некроза, с кривыми чёрными пальцами, испещрёнными гангреной, и тонкой пеленой отвратительно-салатовой слизи.       Рука поражённого чумой. Рука, точно такая же, как та, что тянулась к нему во снах из изумрудного ила, пока он уплывал от Баржи Жнеца.       Каз отскочил с придушенным вскриком. Отскочил резко, неуклюже, быстро, сметая лихорадочно метавшимися ладонями старую канцелярию с маленького стола и, когда отступать стало некуда, обреченно вжался в затопленный тенью угол. Он задёргал руками, будто пиная, отшвыривая кого-то невидимого, борясь в своем могильном закутке, зная, что всё равно проиграет.       Чей-то голос звал его по имени грозово-раскатистыми неумолчными восклицаниями.       Это они: его брат и орава людей, имён которых он даже не знал, но по которым, борясь с ужасающей тошнотой, карабкался вниз, к холодной воде. Они пришли забрать его, пришли наказать за то, что он посмел выжить, пока они все погибли страшной смертью.       — Каз, Каз…       — Ну же, Бреккер. Ты ведь не думал, что так хитёр, чтобы сбежать от Смерти?       — Почему ты не пошёл со мной, братец? Не ты ли хотел, чтобы мы всегда были вместе? Тогда вот он я, пришёл, чтобы забрать тебя с собой.       — Каз!       И вдруг иллюзия рассеялась. Голоса исчезли. Рука неожиданно утеряла болезненные черноту и зелень, обретя узнаваемую бронзу, слишком яркую, чтобы принадлежать трупу.       Не было ни Джорди, который тащился к нему, размазывая слизь по дощатому полу. Не было других людей, которых давно сожгли на Барже Жнеца, пока он исчезал за моросящими волнами в неосознанных, скорее инстинктивных попытках выжить. Была только Инеж, стоявшая всего в нескольких шагах от него, боявшаяся разорвать оставшееся между ними расстояние и смотревшая ему в глаза с немой оторопью, той, которую Каз в её взгляде ещё никогда не видел.       В ушах — тишина. Только собственные выдохи и вдохи, оглушительно-громкие.       Она стиснула ладони, во благо его же пошатнувшегося рассудка сделав шаг назад.       — Что с тобой? — пронеслось по тишине дрожащим шёпотом, точно ветер разгонял царапающий холод по телу.       Каз хватался за стену так, будто иначе он мог рассыпаться.       А правда, что с ним? Как описать этот кратковременный, но буйный аффект? Как объяснить произошедшее, не рассказав ей больше того, о чём он хотел рассказать?       Но в том и дилемма: Каз ничего не хотел рассказывать.       «Уйди от меня».       «Держись от меня подальше».       «Не прикасайся ко мне».       Он мог сказать Инеж это с такой же обыденностью, с какой вырывал людям глаза. Она всё равно, обидевшись, простит его, поймёт, попытается понять, а он примется себя корить за опрометчиво выброшенные слова. Уже натворил дел в своё время, уже наговорил больше положенного, не подумав, и не мог возвратить чванливо-фамильярные реплики, сделать так, чтобы она о них забыла, пусть никогда и не вспоминала вслух.       Тягостно выдохнув, Каз провёл ладонью по взмокшему лицу, стирая капли пота со лба. Руку он отстранил от себя так, как если бы даже прикосновение к самому себе, пускай и через перчатку, стало невыносимым.       — Ничего, — изнурённо заключил он. — Просто… приступ.       Да, приступ. И неважно, что ещё вчера он плевал на все приступы, целуя её, позволяя себе хоть немного её любви, позволяя даровать ей частичку самого себя в этом порыве.       Каз сжал челюсть. Позже, выровнявшись, стиснул трость в стальной хватке и отошёл от угла напряжённой поступью.       «Не ходи за мной», — гласила она.       Он надеялся, что Инеж поймёт. Опечалится, проводит его фигуру тоскливым одиноким взором, но поймёт, как умело то делать её чуткое девичье сердце.       Только бы она не заговорила. Только бы не предложила обсудить случившееся. Только бы ему не пришлось раскрывать все карты, говорить напрямую, почему на него так сильно влияла обстановка вокруг, когда за его плечами столько крамольных авантюр. Каз Бреккер, которого знали в Бочке, не стал бы бояться болезни. Он бы засмеялся ей в лицо, он бы не считал её своим соперником, он бы придумал способ уберечься от неё.       Но тот, которого знала Инеж, которого она видела, жалко прогибался под её дланью.       Раздался стук в соседнюю дверь. Каз поднял голову, посчитав то за величайшее спасение.       — Господин Картер? — позвал его уборщик, но, не получив отклика, принялся стучать в другую дверь. — Господин Картер!       Повернувшись корпусом, Каз пару раз махнул Инеж, веля ей скрыться.       — Он думает, что тут только я, — шёпотом пояснил он.       Бросив на него хмурый взгляд и так и желая спросить, откуда среди Ритвельда и Бреккера затесался ещё и Картер, Инеж всё-таки молча юркнула в шкаф и бесшумно скрылась в его глубинах.       Каз, поправив воротник рубашки, отворил дверь, за которой уже стоял уборщик с подносом в руках.       — Ваш ужин, — уведомил он, криво улыбнувшись ему, то и дело вспоминая приставленное к нему дуло револьвера.       «Ах, точно», — вспомнил Каз, не обративший внимание на то, что за то время, пока они дошли до «Хавенрайка», начало смеркаться. — Что ж, благодарю вас.       Передавший ему поднос уборщик приподнял чепчик, чтобы в следующую секунду снова укрыть им свою лысую макушку, но не успел он отвернуться и побрести по своим делам, как Каз, прокашлявшись, попросил его остановиться.       — Одну минуту, — произнёс он хрипло.       — Да, господин? — боязливо отозвался уборщик.       — Я не местный, — начал Каз, самому не понимая, врал ли он или нет. — Не спрашивайте, как меня занесло в Кеттердам в такое неблагоприятное время, и просто скажите: как давно чума витает по столице? И… какая вообще ситуация с эпидемией?       — Ну… — протянул его собеседник, почесав свои три волосинки на затылке. — Болезнь здесь приличное время, но, судя по количеству заражённых за последние дни, могу сказать, что скоро она отступит.       И, дёрнув плечом, добавил незатейливо:       — По крайней мере, я надеюсь на это.       Каз пробормотал нечто отдалённо напоминавшее «я тоже».       Может, их в самом деле перенесло к концу эпидемии, а он напрасно впал в такую ажитацию, что невольно спугнул своим состоянием и Инеж? Может, тот несчастный, которого он видел за окном — символ окончания чумы, и пару дней спустя, если они ещё будут здесь, по Кеттердаму снова будут ходить люди, будто и не было никакой болезни?       Распрощавшись с уборщиком, Каз уложил поднос на стол. Услышав, что разговор прервался, Инеж выбралась из шкафа и поплелась к окну.       — Инеж, — окликнул её Каз, поднимая и откладывая сервировочную крышку, — ты не голодная?       Не глядя на него, она покачала головой, а в следующую секунду, точно кошка, точно Призрак, в честь которой он её назвал, ловко прыгнула на подоконник.       — Кусок в горло не лезет, — поделилась Инеж своей проблемой, рассматривая пустующие улицы.       Каз надеялся, что если то и правда, то это не из-за него.       Опустив взгляд, он осмотрел оставленный уборщиком ужин, состоявший из нескольких ломтей сырокопчёного мяса, ржаного чёрного хлеба и миски чего-то, напоминавшего золотисто-жёлтый сияющий жирными пятнами бульон. Рядом с этой не хитрой трапезой чашка с кофейными зёрнами, и Каз бы обрадовался любимому напитку, но отсутствие сахара эту радость мигом отбирало: пить это пойло горьким совершенно невозможно. Легче стакан керосина залпом проглотить.       Вздохнув, он сел на скрипящий — и почему все вещи в этой гостинице скрипели? — стул.       — Присоединяйся, когда появится аппетит, — примирительно, скорее чтобы убрать им же воздвигнутый барьер отчуждения, предложил Каз, укладывая испещрённый прожилками кусок мяса на шмат хлеба.       Боковым зрением он заметил, как Инеж удивлённо озирнулась на него, но погодя немного снова обратила бесцветный взор на улицу.       Реакция её показалась Казу отчасти комичной. Он бы и сам, очутившись на её месте, удивился: чтобы выкормить его, порой приходилось прибегать к угрозам кинжалами, приставленными к горлу, и лишь тогда он принимался сердито жевать обед, время от времени получая лёгкие тычки остриём и гневное «жуй медленно». Однако желудок у Каза, кто бы что ни думал, был не луженым, а от недавнего инцидента с галлюцинацией организм услужливо напомнил, что не плохо бы и подкрепиться.       Что ж. Он попал в худший промежуток своего прошлого, у него только что случился необъяснимый экспрессивный приступ, он прятался в захудалой гостинице от страшной хвори, а Инеж намеренно сидела по ту сторону комнаты, подальше от него, одним взором просившего не приближаться к нему.       А ещё он никогда бы не подумал, что кусок чёрствого хлеба с копчёной говядиной мог быть таким питательным.       — Как… мы… — неловко подала голос Инеж, и, не сразу подобрав подходящее слово, мотнула подбородком на постель, — заснём?       Каз прекратил жевать нечто, отдалённо напоминавшее сандвич.       «Не дадут же спокойно поесть», — обречённо поразмыслил он, осмотрев небольшую кровать. — У меня, конечно, есть опыт в засыпании стоя, но я бы предпочёл горизонтальную поверхность, если таковая имеется. Желательно не дощатый пол.       — Ты понял, о чём я, Каз, — степенно отрезала она.       Каз пожал плечами.       Но вопрос резонный. С его-то недавним откликом на её попытку прикоснуться к нему — о каком совместном сне могла идти речь? Пускай он невозмутимо переживал то, как они засыпали на мешках в мельнице — то было другое. То всегда будет другим. То было беззаботное время, далекое от болезней, от воспоминаний, от голоса Джорди в голове.       — Понял, — безразлично обронил Каз. — Заснём так же, как и все нормальные люди.       И, прежде чем Инеж успела бы возразить, сказать, что в его состоянии это будет импульсивный выбор, заключил:       — Я справлюсь.       И всё равно, что на кровать он смотрел с какой-то враждебностью, противореча своим же заверениям. Это вовсе не потому, что рука Инеж внезапно почудилась ему не бронзовой, а зелёной, покрытой чумными нарывами, как у тех людей, которых сожгли на Барже Жнеца.       Конечно же, не поэтому.       Просто тема о совместном сне отвлекла его от ужина.       Каз надеялся, что она подумала так же.