Потерянные хроники

      «Уверен, господин Ритвельд?»       Каз Бреккер неоднократно мысленно прокручивал эти слова. И это ненормально (но если глянуть правде в глаза, в каком именно месте он вообще нормальный?).       Это и впрямь звучало по-другому. По-домашнему уютно, по-домашнему игриво и безопасно. Так, будто его звала по имени любимая жена, с которой он встречал утра и ночи, с которой он отыскал утерянный в этой кровавой войне покой.       «Она будущая госпожа Ритвельд!» — не кстати раздался трезвоном радушный возглас мальчишки.       Госпожа Ритвельд.       Сидя в постели, Каз посмотрел на неё, всё ещё сопевшую, лежавшую спиной к нему. Он никогда не задумывался об Инеж в ином плане. Он никогда не задумывался о ней больше, чем о ком-то, кого он жаждал: сначала ненавязчиво, а после яростно, до того яростно, что он годы спустя согласился рвать с себя по куску брони.       Он не думал о том, что будет с ними дальше. Казу просто, чего он так отчаянно не желал признавать, хотелось её тепла. Хотелось её любви: той, которую получали все, кроме него.       И даже здесь он был жаден, потому что той любви ему адски мало. Он хотел другой. Той, которую она могла бы дать только ему, потому что другие оказались бы недостойны. И всё равно, что это он недостойный, что каждый скажет в лицо им обоим, какой он паршивец и баловень фортуны, раз ему везло настолько, что он получил желаемое.       Госпожа Ритвельд. Её бы называли так, как когда-то называли его мать.       Каз не должен думать об этом. Эти мысли ему чужды, та реалия слишком далека для такого, как он.       Но он всё равно беспрестанно возвращался к этим думам.       Как бы Инеж выглядела в день бракосочетания, если отбросить все презумпции, что он не решится обременить её ярмом в облике обручального кольца (или что она к тому моменту дойдёт до вывода, что больше не хочет отношений с кем-то ему подобным)? Выбрала бы она фату и длинное белое платье, как истинная керчийская жена, или же не изменила традициям родного дома и надела пёстрый сулийский шёлк, которым её народ укрывал невесту на свадебное торжество?       Каз зажмурился. Он не должен думать о таком. Это всё малец со своими воплями, что он вырастет и женится на ней, это всё он, нарекавший Инеж будущей госпожой Ритвельд.       «Если хочешь, я научу тебя, как кадрить девушек».       Каз хмыкнул. А может, надо было отбросить свою пресловутую гордыню и согласиться? Увести его в сторону и заплатить пару крюге, а взамен получить несколько дельных советов от семилетнего себя.       Он даже не знал, что хуже: эти мысли или его мучительная одержимость из-за Чумы Придворной Дамы, с которой ему пришлось встретиться во второй раз, из-за которой он нечаянно принял Инеж за очередного заражённого? Наверное, всё же второе. Об Инеж, пусть мысли и неизбежно заводили к тому, что их будущее туманно, а она могла в любой момент умчаться в закат на «Призраке», думать приятнее. О ней, о том, как хорошо было целовать её там, в доме Ритвельдов, как прекрасен тот дивный утопический мир, в котором они бы всегда были вместе.       Каз аккуратно сполз с постели. Обтянутые в носки стопы коснулись пола, — благо, не скрипевшего — чтобы после он обошёл кровать и присел на колени.       Инеж спала. Нечутко, размеренно дыша, и он невольно подумал о том, было ли происходящее реальным? Может, он никакой не путешественник во времени, не бандит, а простой мужчина, проснувшийся со своей женой.       И где-то за гранью разума в суммарных отзвуках очарованным «своей» его дробило.       Каз бы хотел, чтобы она была его. Он всегда, с какой-то завидной непринуждённостью, присваивал себе то, на что бросался его взгляд, но Инеж стала исключением. Он не мог поступить с ней так же, он не мог владеть ею.       «Я должен стать ей домом», — наперекор лепету эгоизма подумал Каз.       Верно. Домом. Не клеткой.       Домом, в который она будет возвращаться. Домом, в котором она будет любима. Который будет этим домом лишь для неё одной.       Каз поднял дрожащую руку и потянулся к Инеж. Без перчатки. На полпути он неожиданно остановился: ещё очень свежи воспоминания о той пятерне, которую укрыло в чуму, которая тянулась к нему, чтобы потянуть за собой на дно холодного моря. Ещё не поздно передумать, не поздно лечь в постель и сделать вид, что ничего не произошло. Она ведь не узнает, а у него появится ещё бесконечное количество шансов отыскать полузабытый путь к ней.       Пальцы Каза, вопреки всему на свете, невесомо прошлись по её щеке.       Он отдёрнулся, но то скорее рефлекс, сродни тому, что велел отстраниться, нечаянно прикоснувшись к раскаленному чайнику, нежели омерзение. Каз тихо сглотнул, разрываясь в разрушительных противоречиях. Рука, согнутая в локте, улеглась на простынь. Он сам улёгся подбородком на тыл, чтобы в следующую минуту возобновить прерванное и снова, затыкая злобно верещавших чертей, податься к ней. Указательный палец, едва касаясь коричневатой сулийской кожи, обмотал вокруг себя выбившуюся из её косы прядь, дабы тогда же заботливо заправить ту за ухо.       «Красивая», — про себя отметил Каз, сокрушая глушь в сознании не прозвучавшим тягостным выдохом.       Пальцы, созданные для взломов и убийств, созданные во имя того, чтобы обчищать карманы простофиль, с инородным для него трепетом погладили её щеку. Они застыли, точно хозяин их ждал, когда тело отреагирует не так, пойдёт против него, против его желаний, но окромя секундной дрожи — ничего.       Каз расслабился, позволяя насторожившемуся естеству ту настороженность сбросить тяжёлыми доспехами.       Инеж была такой тёплой на ощупь. Такой мягкой. Такой живой. И как он только мог увидеть в ней ту нежить, на теле которой стягивала свои путы злостная чума? Как мог увидеть в ней нечто столь порочное и омерзительное, что намеренно держался от неё на расстоянии, засыпал, приткнувшись к краю кровати, и глядел так, что она без его секущих по живому речей понимала, что её присутствие скорее удручало, чем вселяло веру в лучшее?       Его бросало из крайности в крайность. Каз хотел, чтобы она была рядом, а позже вёл себя так, будто мечтал о том, чтобы Инеж оказалась как можно дальше от него. Желательно на другом конце их планеты.       А после — снова искал её взглядом.       И так по кругу. Безумному. Бесконечному. Невыносимому.       Словно почувствовав сквозь сон родное касание, Инеж дёрнула согнутыми грифелями ресниц. Те дрогнули мелко, отбросив на нижнее веко шеренгу тонконогих теней, и она сама, полусонная, ещё не вытянутая из объятий сновидений, взглянула на него в осоловелой ряби.       — Каз? — чахло осведомилась Инеж, скорее просто констатируя тот факт, что он сидел у её части постели, чем удивляясь ему.       Ситуация и впрямь… странная. Ещё вчера он сторонился её после того, как феерично, точно дикий зверь, увидевший ружьё, отскочил от неё, спрятался в углу, подолгу не реагировал на то, как она звала его по имени в тщетных попытках вывести из этого состояния, достучавшись до тронутого неведомым ударом рассудка. Теперь же Каз сидел у её постели, не обращая внимания на спазм в больной ноге, и касался с каким-то опасением, будто стоило увести пальцы, и он обнаружит на них ту самую шартрезовую слизь.       Каз медленно увёл руку. Та глухо бухнулась на простыни и плавно заскользила от неё, но не успела бескровно повиснуть на краю кровати, потому что Инеж неспешно обхватила его предплечье. Ту часть, которую скрывала рубашка.       Не увидев сопротивления с его стороны, она пробежала пальцами вниз, до оголённой кисти. Следом, действуя нерасторопно, ожидая, что он опустится до того, что сдавленно попросит прекратить всё, Инеж накрыла его ладонь своей, сплетя их пальцы, ощущая, как дрожь пронзила его кожу стальными иглами, но стремглав утихомирилась, уязвлённая его силой.       Каз подался к ней ближе.       — Я… сожалею о том, что случилось вчера, — внезапно выдал он, не привыкший признавать неправоту. — Прости.       Инеж не ответила на извинения, лишь задумчиво провела большим пальцем по тыльной стороне его руки, как если бы изучала его кожу на ощупь.       — Поговори со мной, — вдруг буднично попросила она.       Неожиданно. Не к месту. Сбивая с толку.       — О чём? — не в тон ей спросил Каз, следя за тем, как её палец мягко чертил линии на его ладони.       Инеж грустно улыбнулась ему.       — О тебе. О твоём состоянии, — как можно менее траурно ответила она. — Почему ты скрываешь от меня то, что и так очевидно, Каз? Я лишь раз видела Кеттердам во время эпидемии, и то знала, что это всё фальшиво. Настоящую я вижу только сейчас, а ты… ты был ребёнком, когда начался чумной мор. Это вполне нормально, что ты испугался, вспомнил, как жилось в те времена.       «Было бы всё так просто», — горестно откликнулось в уме.       Лучше бы он ёжился в комок в потрёпанном домишке, лучше бы смотрел на всё через окно, лучше бы видел смерть с высоты — любой предполагаемый Инеж вариант лучше того, что случилось на самом деле.       Но Каз не расскажет ей правды. Не сейчас, по крайней мере, а когда ему заблагорассудится открыться, поведать обо всём, известно лишь её святым. Может, тогда, когда он покроется сединой, когда посмотрит на округу, щурясь не из-за солнечного света, а потому, что зрение не хило притупилось. Может, он и не доживёт до этих дней, сгинет на её руках, унесёт с собой эту тайну, не позволив ни одной живой душе прознать о ней.       — Не люблю говорить, что я боюсь чего-то, — горемычным тоном отозвался Каз.       — Но это делает тебя более… — Инеж прервалась, задумавшись, словно искала в целой веренице самое подходящее слово, — живым. Будто в такие моменты я вижу того человека, которым ты мог стать. Кого-то, кто живёт не как оружие для мести, не только с целью и долгом перед кем-то, а с собственной историей, с переживаниями, с маской, которую он может снять.       — Этот человек не выжил бы в Бочке, — поделился он никому не прельщающей правдой.       — Может быть, — как ни странно, но Инеж с ним согласилась, — но он может иногда выбираться из кокона. Если не для всех, то хотя бы для меня.       Она присела, убирая свою руку из его. Казу показалось, что без неё ему стало одиноко.       Выпрямившись, Инеж пару раз похлопала по кровати, приглашая его присоединиться.       — Я выслушаю тебя, Каз, — клятвенно заверила она его, когда Каз аккуратно расположился на простыни, — выслушаю твои страхи, твою боль, твои тревоги. Я не осужу ни тебя, ни твои переживания. Я не высмею их, не посчитаю тебя слабым только из-за того, что ты такой же человек, как и я.       Каз, не проронив ничего, потупил мрачный взгляд в пол. Это много. Это незаслуженно много для того, кто не мог даже рассказать ей желаемой правды, кто вчера смотрел на неё так, будто увидел назойливого прокажённого. Сколько он боролся за её внимание, за её сердце, за её чувства, а теперь Инеж отдавала ему это всё с такой обыденностью, с какой люди по утрам заваривали чашку чая и созерцали оранжевый восход.       «Лишь бы она это всё потом не забрала».       За чью-то любовь, как бы он ни противился тому, Каз бился едва ли не сразу, как отца придавило плугом, а он, будучи ребёнком, так отчаянно нуждался в ком-то, кто будет сильнее, кто будет умнее, кто защитит. Сначала в Джорди, единственном родном человеке, который был с ним. Позднее — в Якобе Герцуне, в котором так просто было увидеть отцовскую фигуру, но в котором так же просто оказалось разочароваться. Затем, как в лихорадке, как в спёртом беспамятстве, когда от чумы тронулся рассудок, Каз норовил прочувствовать эфемерную родительскую теплоту даже от Хаскеля. Старец, правда, напившись и опьянев, неожиданно добрел и мог подыграть, по-отечески жёстко схватив за плечо.       Семилетний он, как бы ни кичился тем, что вот-вот женится, что перед всеми шла новая госпожа Ритвельд, смотрел на Инеж не только как на детскую влюблённость, а ещё и как на мать, которой у него никогда не было.       Немудрено, что после такого бесконечного сражения девятнадцатилетний Каз не мог отделаться от страха, что это всё когда-нибудь пройдёт. Что Инеж однажды заберёт всё то, что даровала ему, найдёт того, кто окажется достойнее её руки, чем бесчувственный бандит из Бочки. Того, кто никогда не сделает ей больно.       — Чего так погрустнел? — малость шаловливо полюбопытствовала Инеж, осторожно приподняв его лицо за подбородок. — Ты так выглядишь разве что когда я уплываю из Керчии. О чём ты думаешь?       «О том, что я не заслуживаю тебя».       «О том, что ты однажды оставишь меня».       «О том, что мне будет тяжело без тебя».       — Обстановка чумы… неплохо давит, — соврал Каз. — Жду не дождусь, когда мы вернёмся в наше время. Подальше от этого… — запнувшись, он махнул рукой в неопределённом жесте, — всего.       Раздался стук в дверь.       — Господин Картер? — послышался голос уборщика.       «Умеешь же ты вовремя приходить, пройдоха», — мысленно похвалил его Каз, ковыляя к двери, пока Инеж беззвучно шла к шкафу.       Уборщик, как выяснилось, принёс оплаченный завтрак. Сухо поблагодарив его за проделанную работу и со спешкой распрощавшись, Каз устало положил поднос на стол. Как бы то ни было, а в том, что он сказал Инеж, не так уж и много лжи: обстановка, которую он когда-то успел прочувствовать на своей шкуре, давила на него.       Разница только в том, что думал на тот момент он немного о других вещах.       — Я могу выйти? — тихо спросила сидевшая в шкафу Инеж.       Каз усмехнулся, откладывая сервировочную крышку.              — Как хочешь, — с липовым бесстрастием бросил он.       Фыркнув на его панибратский ответ, Инеж метнулась наружу бронзовой молнией, вскоре плюхнувшейся обратно на кровать.       Каз в это время был занят тем, что намазывал на поджаренный тост холодное твёрдое масло. Накрыв это добро ломтем жёлтого сыра, он торжественно протянул Инеж их небогатый завтрак.       — Поешь немного, — предложил он с насилу различимым намёком на просьбу.       Инеж кинула быстрый взор на поднос.       — А чай есть? — и, не дождавшись, когда он ответит, благодарно приняла неумело сооружённый им сандвич.       — Есть чайные листья и кипяток, — отрапортовал Каз, принявшись заливать зелёную листву водой. — И от вчерашнего ужина есть остатки.       — Отьишно, — удовлетворённо выдохнула жующая завтрак Инеж, но, повернувшись к нему, непонимающе изогнула бровь. — Что за облегчение я вижу на твоём лице?       Каз дёрнул плечом.       — Отсутствие аппетита — один из симптомов Чумы Придворной Дамы, — прямо пояснил он, не пытаясь упростить и без того страшные факты о заразе. — Говорят, что она так паразитирует организм, что у человека от слабости утрачивается желание заполнить желудок. Вчера ты отказалась от ужина. Я начал бояться, что ты заразилась.       И то верно.       Та хворь однажды забрала у него брата. Не ирония судьбы, что ему почудилось, будто та стремилась отобрать ещё и Инеж?       — Нет, за это можешь не переживать, — как ни в чём не бывало отмахнулась Инеж, сделавшая глоток чая и слегка сморщившаяся: сахара всё ещё не было. — У меня так резко подскочил аппетит, что я бы и тебя съела, но об твои кости только зубы ломать. Так и представляю новый общественный резонанс в нашем времени: капитан Призрак беззубо ухмыляется своим поверженным врагам.       Каз закатил глаза, конструируя второй сандвич.       — Такой деликатес просто не для неженок, — на её манер сумничал он, ловко увернувшись от полетевшей в ответ на «неженку» подушки и победоносно, совсем как мальчишка, показав Инеж язык.

* * *

      Следующий день Каз пережил относительно спокойно, но после его снова накрыло беспокойство, потому что хрономант так и не уведомил о готовности снова перенести их в будущее. Встречный вопрос — «вдруг мы больше никогда не вернёмся в свою временную линию?» — встрял, ворвался, как непрошеный злобный гость, затмевающий рассудок, втискивающийся в мозг паразитом сильнее любой огненной оспы. Все попытки завести рычаг оказались заведомо обречены на провал: хрономант неустанно повторял, что лимит использования прибора исчерпан.       — Следующая попытка будет доступна через пару дней.       «Но когда наступит этот день?» — разъярённо мыслил Каз, встречавший уже третью ночь в осточертевшем «Хавенрайке».       Успокаивало одно: эпидемия исподволь покидала столицу, уходила в небытие, позволяя керчийцам зажить старой жизнью, которую у них временно отобрала болезнь. Он явственно ощутил, как отлегло от сердца, когда троица одетых в пёстрые юбчонки девочек принялась беззаботно играть в классики под окном гостиницы.       Жизнь возвращалась на круги своя.       Когда-то Каз не смог по достоинству оценить это. Когда-то это было издёвкой: все выжившие могли зажить так же, как и раньше, но не он. Они все жили, а он существовал. Они все жили, а его брат умер бродяжкой.       Скоро лекари примутся подкидывать в воздух чумные маски и торжественно кричать под овации керчийцев, которых они спасли.       «Спасли за огромную кучу денег», — с неукротимой ненавистью исправлял Каз, который сновал по окрестностям столицы в поисках ночлега. Хотя бы временного.       Лекари лечили только знать сродни купцам, родни членам Торгового совета или очень богатым керчийцам. До жизней нищих и бездомных им дела не было, за них ответственность сваливали на носильщиков, которые выбирали один итог для каждого из них: Баржа Жнеца. Те люди, как иногда шептались коммерсанты, уповая, что их никто не слышал, все едино Кеттердаму не нужны. Они не брались за работу раньше и не взялись бы после исцеления. Не уплатили бы дань Гезену. Не отдали бы долг своему Богу.       Каз предпочитал решать эту дилемму кулаками, кидаясь в драку без раздумий, чтобы позже получить в челюсть и щедрую гору брани от одного из оппонентов.       Может, не будь в мире так много таких, как они, и его брат был бы сейчас жив.       В один погожий день Каз потряс рукой с хрономантом. Это была скорее безысходность, чем очередное усилие над тем, чтобы прибор снова заработал.       — Если мы не выберемся отсюда, — с острасткой проскрежетал он, не отводя уничижительного взгляда с треклятого изобретения, — я найду Джеспера из этого времени и скручу ему шею.       — Он ведь ничего не сделал, — буднично подметила Инеж, сидя на подоконнике расплетающая косу. — Я про того, который в этой временной линии.       — Пока что не сделал, — поправил её оттопыривший указательный палец Каз. — И не сделает. Со сломанной шеей ему будет не до создания своей гениальной катастрофы.       Но думал он уже не о Джеспере и не о хрономанте.       Тучные облака в последние два дня постепенно рассеивались, давая затерявшемуся солнцу малахольно протиснуться сквозь серебряную вуаль, давая тому коснуться медных шпилей и блестящих крыш церквей шаловливо снующими по округе лучами. Инеж вовремя распустила волосы, дала тем рассыпаться чёрным шлейфом по плечам: огненные искры солнечного диска пали кто-куда, и местами её пряди окрасились в родной ей тёмно-каштановый.       Каз вспомнил, как разглядывал её спящей, как зачарованное тихое «красиво» пронеслось в голове дуновением тёплого ветра.       Солнце совсем слабое, с трудом покрывшее Кеттердам тонкой рыжей пеленой, но ощущение, будто она светилась в его нежных лучах.       Как Святая Алина.       Инеж бы нашпиговала его своими кинжалами за такое безбожное сравнение.       Но пока Каз смотрел на неё, пока старался запомнить эту картину, поглотить до каждой крохотной частицы, она принялась заплетать косу по-новому. Инеж редко ходила с распущенными волосами. У народа сули это всё равно, что наглядно показать каравану женскую безнравственность, но в её случае большую роль сыграли не традиции, а вопрос комфорта: меньше вероятности, что оставит хотя бы одну волосинку на месте шпионажа. Зеник, к примеру, всегда ходила с распущенной шевелюрой, оставляя за собой дорожку из выпавших прядей.       — Чума отступила, — провозгласила Инеж, внимательно осматривая наполняющиеся улицы.       Животрепещущая иллюзия вдребезги распалась, и Каза с беспощадной резвостью выдернуло из сладкозвучных грёз в реалию.       — Действительно, — безэмоционально отозвался он.       Инеж рассматривала местность так, будто видела её впервые. Как ребёнок, впервые после долгих холодов вышедший на тепло. Каз фыркнул про себя от такого сравнения, как вдруг она привстала, чтобы впервые за то время, что они скрывались в «Хавенрайке», отворить окна, впустить в номер горсть воздуха.       Ветер вольготно пустился в помещение, заботливо растрепав её затянутые в косу волосы, выбив пару парящих по воздуху смолисто-чёрных прядей.       — Сколько мы уже сидим здесь? — раздался её вопрос, заглушавший гомон чьих-то голосов за стенами гостиницы.       — Четыре ночи, — простодушно уведомил Каз.       — Четыре ночи… — повторила Инеж так задумчиво, так отстранёно, как если бы намеревалась распробовать эти слова на вкус. — Я как будто в заточении, ты знаешь? Я хочу выйти отсюда. Пройтись по Кеттердаму.       Брови Каза взметнулись от услышанного.       — Выйти? — не выражая удивления переспросил он. — А не боишься наткнуться на какую-нибудь нечисть, от которой тебя не спасут твои кинжалы?       — Нет, — послужило её честным ответом, и Инеж, воодушевленная своей идеей, высунулась из окна, блаженно подставляя лицо дуновению чахлого ветра. — О, святые, наконец-то, чистый воздух… Чума отступила, Каз. Тебе не о чем волноваться.       Каз разомкнул уста. Тут же и сомкнул.       «Ты должен быть ей домом, Каз. Не клеткой».       Инеж слишком долго была в заточении: сначала в «Зверинце», ограничиваясь одной комнатой, а после с бандой, разве что он великодушно позволил ей сновать по всему Кеттердаму в обмен на то, что она не попытается сбежать от него. Каз не мог, как бы утрировано то ни звучало, снова сделать её узницей.       И только потому он понуро выдохнул.       — Хорошо, — неохотно дал Каз своё согласие, хоть и сомневался, что оно вообще требовалось: скорее всего, Инеж просто ставила его перед фактом. — Будь осторожна, если увидишь что-то подозрительное, и пытайся по людным местам не ходить.       — Превращаешься в папу, — шутливо заметила она, и прежде, чем скрыться, тихо прошелестела: — Ни траура.       А после исчезла из виду. Как дымка. Как призрак.       Будто она не сидела на подоконнике, будто она была всего-навсего галлюцинацией.       — Ни похорон, Инеж, — минутой позже договорил Каз, не сводя безучастного взора с того места, где только что Инеж сидела и по-житейски, точно не было в её жизни никаких бед, радовалась новому дню.       Но Каз, ведомый дурным полупредчувствием, боролся с жаждой кинуться к окну и велеть ей вернуться.       Сердце, куда более падкое на заурядные человеческие потребности, чем ему могло подуматься, нежданно содрогнулось, чувствуя, подсказывая, что ему стоило пойти за ней.

Инеж

      Ухватившись за выпирающую из крыши трубу, Инеж подтянулась и, оттолкнувшись от черепицы, вновь продолжила свой путь. На деле, какого-то определённого пути у неё не имелось, лишь мановение чего-то таинственного, чего-то, что вело её по давно исследованным дебрям.       В какой-то момент Инеж остановилась на шпиле Церкви Святого Бартера. Осмотрелась: за последние сутки людей стало намного больше, но за те годы, что она провела в Кеттердаме, их в такое время дня всё равно было мало. Отголоски эпидемии доселе блуждали по пыльным трущобам, по узким проулкам, по зеленеющим аллеям, напоминали о себе не очищенными тропами из слизи и носильщиками, шествующими в специальных костюмах по брусчатке.       «Скорее бы вернуться в своё время…» — тоскливо поразмыслила Инеж, возведя опаловые глаза к обессиленно светившему на кварцевом небосводе солнцу.       Но желала она того больше ради Каза, чем себя. Ради его искаженного, сведенного болезненной судорогой взмокшего лица, беспрестанно сминающих спёртый воздух ладоней и изранено-страдальческого взгляда, которым он на неё взирал. Взирал так, что на него было больно смотреть.       И что-то в ней неумолчно верещало: это априори ненормальная реакция. Крылась ли в том вина его отторжения к соприкосновению с человеческой кожей — не поймёшь.       Однако Инеж всё равно старалась понять, всё равно заставляла какое-то глупое чутьё пойти на уступки чему-то, что она смело нарекала трезвым рассудком. Каз был ребёнком, когда Кеттердам накрыло чумой. Вполне вероятно, что он видел эпидемию от начала, самого разгара хвори, до её конца, видел все её стороны, от мучительной смерти до долгожданного исцеления. При таком раскладе событий и взрослому умом тронуться вполне под силу. Что уж говорить о десятилетнем мальчике, которым Каз когда-то был?       «Но что он увидел, когда я к нему потянулась? — вопрос, на который Инеж вряд ли когда-нибудь получит ответ. — Неужели вместо меня он увидел больного чумой?»       Отбросив раздумья, Инеж проворно перескочила на соседнюю крышу.       Нет смысла строить теории: одна краше другой, а единую верную из сотни не истинных истин ей не найти. Настоящая причина могла оказаться настолько изощрённой, что её воображение попросту не допустило бы подобной мысли, или, наоборот, та могла лежать перед ней на самой поверхности, ждать, пока она удосужится дотянуться. Может, Каз низвергнет суть крамольной молвы своих бесов и снизойдёт до того, чтобы прекратить терзать её догадками и поведать обо всём самому?       Но у Каза не проглядывалось привычки так просто отворять дверь в свою душу, а её, изгрызенная лихой надеждой до самих дыр, просила отступить.       Инеж снова остановилась.       Под ней, восседающей на одной из многострадальных крыш забытых кабаков, прокатился детский смех. Мальчики, девочки — все они, с завидной лёгкостью позабывшие о временах чумы, смешались в цветастый комок, несущийся по улицам.       Глядя на них, провожая взором их удаляющиеся маленькие фигуры, Инеж приподняла уголок рта в полуулыбке.       «Тот Каз ведь тоже где-то здесь».       И, возможно, она увидит его издалека, ещё раз улыбнётся его детскому озорству, хоть и тоскливо, хоть и осознавая, что он её не помнил. Хватило одного нажатия рычага, как память о ней стёрлась, и этот Каз, который клялся, что будет искать её, о ней не вспомнит.       Для неё прошло всего четыре дня с момента их прощания, но для него — три года.       И Инеж надеялась, что он в безопасности.       Каз говорил, что он был ребёнком, когда начался мор болезни, но он привычно не раскрывал никаких подробностей. Ей оставалось уповать, что он прятался в доме вместе с братом.       Инеж замерла на одной из крыш, открывавшей завораживающий вид на буйное море. Усевшись, она свесила с покатого уклона ноги и ощутила себя так, словно всё мироздание предстало перед ней. Волны посеревших вод бились о песчаную корку берега, хлестали по раскосым каменным айлам, разбиваясь в сонм сизых капель и моментально исчезая в прародительнице Истиноморе. И над всем этим беспокойным великолепием, как растянувшийся без конца и начала бархат, восседало тёмно-серебристое небо.       Погода, несмотря на высунувшуюся тусклую ленту солнечного луча, оставалась промозглой.       Инеж вздохнула с украдкой. Где-то там, в другой временной линии, одиноко покачивался на волнах её «Призрак», не знавший, вернётся ли капитан или нет.       «Я вернусь, — твёрдо решила она, отвергая любую мысль, гласящую, что ей придётся провести остаток жизни в скитаниях. — Я обязательно вернусь. И через несколько месяцев мы все посмеёмся над этой историей».       Стараясь отвлечь себя от гнета сомнений, Инеж сфокусировала взгляд на неприметной точке, мелькавшей на вздыбленной пене моря. Может, камушек, нечаянно очутившийся в этом стихийном буйстве, а, может, какой-то несчастный уронил в штормовые волны свою вещицу. Если эта догадка верна, то Инеж оставалось сострадательно пожать плечами: к хозяину дребедень та точно не вернётся.       Но прошло совсем немного времени, и ей показалось, что что-то не так.       Точку эту выпроваживали от берега волны, но ощущение, что она противостояла стихийной силе, двигалась против течения, нарастало с каждым мгновением всё сильнее и сильнее. Будто то не просто точка, представляющая из себя камень, а живое существо сродни акуле.       Или человеку.       Стоило Инеж прищуриться, чтобы разглядеть то получше, как сомнениям в том места не осталось.       — Каз? — шепотливо вымолвила она в пустоту.       Это был он. Это точно был Каз.       Выросший с их последней встречи, десятилетний, отчаянно-быстро плывущий к гавани, пока море настойчиво волокло его до глубоководья.       Но как он там очутился? Вряд ли, не найдя занятия поинтереснее, учился плавать и кинулся в шторм.       Инеж спрыгнула на соседнюю крышу. Оттуда обзор на происходящее намного лучше, не приходилось напрягать зрение до пульсации в висках. Оттуда она разглядела, что Каз плыл, опираясь на плот. Весьма странный, бесформенный плот из не пойми какого материала. Инеж даже не могла ручаться за то, что это был кусок затерявшейся в шторме древесины, а не… а не…       «А не что?» — пророкотал некто на её запинки.       Она двинулась вперёд, опасно подойдя к краю крыши, не понимая, что происходило, но молясь, чтобы Каз доплыл до берега. Инеж знала, что он доплывёт, он-девятнадцатилетний ведь ждал её в «Хавенрайке», он-девятнадцатилетний выжил в этот день, но она всё равно молилась за него.       «Санкта-Анастасия, прошу, спаси его», — вознесла она мысленную мольбу до святой мученицы, параллельно разрывая расстояние между собой и Казом.       Вот только стоило ей приблизиться, стоило Казу подплыть к берегу, как тревога нарастала.       Стоило Инеж рассмотреть тот плот, на котором он плыл, как нутро её заледенело, а сердце, ухнув куда-то вниз, благоволило желанию покинуть её тело.       «О святые!» — ужаснулась она, отдёргивая себя ретиво, настолько, насколько это представлялось возможным в её случае, с какой-то невиданной доселе нечеловеческой силой. Так, словно её приложили спиной, по всей длине позвоночника, к раскалённой поверхности.       Плотом был Джорди.       Позеленевший, вздутый, мёртвый.       Тот улыбчивый мальчик с забавными каштановыми кудрями, тот самый, который носился с младшим братом как с верным товарищем, который уводил его от опасности в жерновой мельнице, был мёртв.       И Каз, чьи глаза когда-то сияли светом, той юной всесильной любовью, маленький десятилетний Каз, плыл по его изуродованному трупу в смехотворных попытках спастись.       Инеж стремительно понеслась вниз по горбатым крышам. Если же минутой ранее сердце старалось раздробить ей грудную клетку, чтобы выбраться из плена и возлечь на земле кровавым месивом, то теперь оно беспомощно, не находя себе места, выламывало ей рёбра. Сбитое — от бега или ощущений? — дыхание заглушало собой шум волн, кровь бурлила в венах не хуже яростных штормов, которые обуревали Истиноморе.       Ради всех святых, какой ужасающей сцены она стала свидетельницей? Какое тёмное пятно разрасталось на прошлом Каза?       Ноги Инеж коснулись земли, пока она сама пряталась в затопленных тенями прорехах меж битыми стенами. Вид на плывущего к мосту маленького Каза исчез, и только страшная догадка вонзилась в сознание, как издалека показался его худощавый силуэт. Щеки мальчонки впали, как от болезни, — как от чумы — потерянный взгляд утыкался вниз, на море, которое едва не отобрало его и которому он, по всей видимости, невольно отдал на распоряжение плоть покойного брата. Вода, пропитавшая его одежду и волосы, скатывалась с маленького дрожащего тела, стучась о мокрую землю.       Инеж сдвинулась в сторону, стараясь лучше рассмотреть его, самой не понимая, почему она оставалась, почему не уходила.       Ноги не слушали. Руки дрожали.       Она не сможет помочь ему. Не сможет подойти. Не сможет хотя бы узнать, что с ним произошло.       «Вдруг он болен?» — резонно спросила Инеж себя, но в сравнении с тем, как велико было её желание протянуть ему руку, это звучало жалким оправданием её бездействия.       «А вдруг нет?» — наперекор всему верещала сонно ворочающаяся совесть.       Инеж шагнула вперёд, выскальзывая из теневой вуали, выползая на хилый отголосок света, но всё ещё оставаясь незаметной для чужих глаз.       Но Каз, замерев, погодя немного обернулся. Завидев её — вздрогнул и, округлив глаза, отшатнулся.       — Ты…       Инеж пораженно застыла.       Он едва шевелил губами, а она едва его услышала (но ведь услышала).       В упор смотря на него, боясь утерять зрительный контакт, Инеж выпрямилась. Дыхание, до этого бесструктурное, как будто в какой-то миг перекрыло. Она внимательно, оказавшись достаточно близко, рассмотрела его лицо, мокрое от воды и искаженное хтонической оторопью.       И где-то между всем этим — узнаванием.       — Ты помнишь меня, — вымолвила Инеж тихомолком, больше для себя, чем для него.       Он попытался кивнуть, но тело, слабое после такого заплыва, — и, скорее всего, после болезни — не слушалось.       Теория каэльского фабрикатора познала громоздкую осечку: этот Каз помнил её. Помнил ту, на которую когда-то смотрел с незыблемым юным трепетом, которую на полном серьёзе нарекал своей невестой и будущей женой. Ту, которую он так не хотел отпускать, которую обещал себе найти, чтобы после пообещать уже ей быть сильным.       Он помнил.       И смотрел на неё совсем как Каз в день, когда тот отшатнулся от её руки, точно от опороченной болезнью дряни.       И это разбивало. Это убивало.       — Каз… — сорвалось с неё его имя, и мальчик съёжился от его звучания как в преддверии громоподобного удара. — Ты… ты болен?       Он быстро покачал головой, не говоря ни слова, содрогаясь в треморе таком страшном, какой ей доводилось видеть у взрослого Каза лишь на его первых порах борьбы с неприязнью к тактильному контакту. Он сам — как оголённый нерв, дёргающийся на ветру.       Инеж сделала шаг к нему.       Это безумие. Безумие по всем аспектам.       Стоило вытянуть голову и посмотреть на набережную зону, как она увидит Джорди, незряче созерцающего мертвецки-серое небо.       Инеж совершила ещё один шаг. Каз, окутанный в её тень, поёжился, но не спешил убегать.       — Тш-ш-ш, — успокаивающе шепнула она, оказавшись совсем рядом. — Всё будет хорошо, — впервые осмелилась Инеж выдать то, в чём не была уверена, что вскоре могло стать ложью, и протянула к нему руку. — Пойдём. Я позабочусь о тебе.       А потом она коснулась его ладони. Коснулась его кожи своей.       И Каз, зашипев, моментально отскочил, грубее ожидаемого отдёрнув руку.       Будто от боли. Будто от страха.       Будто оттого, что не выдерживал людских прикосновений.       И зелень, вспыхнувшая на его худом лице в предвестии гонимой тошноты, была ещё одним беспощадным доказательством.       — Не трогай меня! — крикнул он в затравленном порыве.       Вздрогнув, когда истошный возглас рассёк тщедушную тишину, когда в его юном голосе прорезался узнаваемый истинно-бреккеровский скрежет, Инеж инстинктивно отшагнула. Каз — одновременно с ней. Он прижал к себе руку, до которой она дотронулась. Прижал так, как если бы она испещрила кожу алеющим росчерком лезвия, а не попыталась за неё ухватиться.       И смотрел он на Инеж так, словно она непременно причинит ему боль.       Не сразу отважившись, она скользнула вперёд, по неровностям каменной поверхности, бесшумно шурша обувью. Инеж смотрела не мигая, обездвиживающе в упор, будто на выброшенного морем дикого котёнка, который не понимал, что происходило вокруг, что происходило с ним, но в одночасье с тем наотрез отказывался даваться людям.        — Каз, — полушепотом позвала она его. — Каз, успокойся, — но насколько разумно просить успокоиться мальчика, который только что переплыл такое расстояние на трупе больного брата, а теперь осознавал, что не выдерживал, когда к нему кто-то прикасался голыми руками? — Я больше не трону тебя. Я не причиню тебе вред.       — Откуда мне знать?! — взревел Каз, разрывая непривычно-привычный мир — её мир — надвое невытравляемым, все уродующим криком.       — Каз… — только и сумела выдать Инеж.       — Откуда мне знать, что ты поможешь мне? — сёк он наотмашь ворохом брошенных в слепой ярости вопросов. — Откуда мне знать, что ты правда поможешь мне? Откуда мне знать, что ты не хочешь причинить мне вред?       Инеж замерла, прижав к себе тонкие руки, не представляя, просто не в силах представить, что же произошло с ним, что вся былая привязанность обратилась в беспричинное обвинение. Кто бросил этого мальчишку умирать? Кто предал его доброе любящее сердце? Кто стал причиной того, что он с такой лихвой усомнился в ней, смотрел в вихре чёрной ненависти, считал едва ли не своим врагом?       Что сделал Кеттердам с ребёнком, который пару дней назад по-рыцарски залез на дерево, чтобы вытащить оттуда и показать ей кошку?       Каз — десятилетний, ещё не вкусивший преступной жизни — трясся.       От холода или недавнего прикосновения — не поймёшь.       — Может, ты тоже лгала мне, — нежданно бросил он ей, обозлившись на неё, на болезнь, на весь город, который не помог ему. — Может, ты только притворялась хорошей!       — Это не так, — без надежды убедить его в своих речах ответила Инеж, для пущей убедительности, точно боясь потревожить ветхое подобие покоя, отшагнув назад, увеличивая расстояния.       — Что ты мне тогда сказала? — прошипел Каз, не вслушивающийся в её заверения, борющийся с не отступающим тремором. — «Мы ещё встретимся»? «Придёт день, когда мы снова увидимся»? Ну что? Ты тоже связана со всем этим, Инеж? Тебе тоже надо что-то забрать, чтобы потом меня выбросить? Вот только у меня забирать уже нечего, поэтому можешь оставить меня и уходить, откуда пришла!       — Мне ничего от тебя не надо! Я хочу лишь помочь тебе! — не выдержала Инеж, путая страх со скорбью, неистовство с неверием.       Перед ней Каз, пару дней назад раздумывающий над тем, что она сулийская ведьма, пришедшая украсть его. Каз, годами пытавшийся прикоснуться к ней. Рассказывающий ей про имена своих цыплят. Разбивающий ей сердце, чтобы позже снова склеить и виновато протянуть ей в мольбе простить его за оплошность.       Вот только теперь он это сердце снова разбивал, топтал осколки своими маленькими ножками и швырял ей.       Он все едино разбил его намного раньше, когда она обнаружила, что плот, на котором он добрался до гавани — убитый чумным мором Джорди, брошенный на волю моря где-то там, внизу.       — Мне не нужна твоя помощь, — проблеял Каз, съёжившись, когда стылый воздух царапнул по коже, к которой неприятно липла мокрая одежда. — Мне не нужна помощь. Ничья! Поэтому оставь меня в покое.       Инеж шагнула к нему, не зная, зачем, не зная, что будет делать с тем, чьё тело отторгало любые касания, но Каз, шелохнувшись, на мгновение ока испуганно замер, будто зверь, на которого наставили чернеющее дуло. Следом, не теряя времени, боясь его потерять, он торопко развернулся и оголтело бросился в бегство, не разбирая дороги перед собой, спотыкаясь от скользящей обуви и дрожа от сковавшего холода.       — Стой! — крикнула она, ещё не кинувшаяся за ним. — Стой, не убегай!       — Стоять! — остановил её другой скрежет, стоило ей двинуться с места, и запястье бесцеремонно-крепко обхватила чья-то твёрдая рука.       Инеж судорожно обернулась.       За ней, смотря с не сорванным с немоты непреклонным протестом, стоял уже девятнадцатилетний Каз, пресекающий её попытки броситься за ним младшим.       — Пусть уходит, — твёрдо, но по обычаю безразлично выдал он, потянув её за собой.       Как долго он здесь? Как много успел увидеть? Как много услышал?       Но сейчас это было настолько неважно, что Инеж не могла напрямую спросить, не могла потребовать ответов.       — Каз! — воскликнула она, забывшись и попытавшись вырваться. — Каз, отпусти! Отпусти сейчас же! Мы должны…       — Мы ничего не должны! — свирепо рявкнул он, остановившись и повернувшись к ней, продемонстрировав полоумно-дикий блеск в недрах своих яшмовых глаз.       — Он совсем один, — без надежды на всякую благосклонность воззвала Инеж к его совести, чувствуя, как в глазах едва ощутимо защипало. — Он останется один. Если бы мы помогли ему, то…       — То что? — с прежней невозмутимостью перебил её Каз, добивая, выкручивая в ней всё живое. — Ты не останешься с ним, Инеж. Ты можешь пойти на его поиски, можешь позаботиться о нём, можешь и дальше верить, что прояви ты к нему хоть немного добра, и он станет другим, сможет стать тем, кем ты хочешь его видеть. Но однажды ты уйдёшь, а он снова будет один, уже привыкший к тому, что кто-то был с ним рядом. Он не получит тех навыков для выживания, которые появились у меня в своё время, потому что привыкнет к удобству и не поймёт, как двигаться дальше. Он просто даст этому городу убить его. Так ты хочешь ему помочь?       Каз разжал пальцы, которыми хватался за неё, и выпрямился. Так и говоря: «иди, найди его, подари свою любовь, не дай стать тем, кем стал я, а потом отыщи его труп в подворотнях».       Но Инеж не уходила. Не шла на поиски.       Тот Каз, переплывший волны на брате, был ещё сильнее похож на того, что стоял напротив неё. В этом ничего странного, ничего, что можно нарекать аномалией, но эта трансформация воистину пугающая: под глазами десятилетнего Каза появились первые мешки, он был почти таким же худым, он смотрел на неё тем отчуждённым взглядом, который Инеж словила в «Зверинце», наблюдая за ним украдкой.       «Что я только что увидела?»       Каз побрёл в сторону, к самому краю, и взор, ничего не выражающий, вперился в море. Гоняя мелкую дрожь, Инеж прошествовала за ним, посмотрев туда же, куда и он.       Посмотрев на Джорди, гонимого стальными волнами к скалистой породе. На взбухшего светло-жасминового Джорди, покрытого мелкими чумными бубонами, подслеповато глядевшего не то в холодные глаза своего младшего-старшего брата, не то куда-то сквозь него, не видя, не различая в этой черноте, которая застыла в обтянутых пеленой некогда ярко-изумрудных радужках.       Инеж сглотнула, ёжась от того, что ей довелось узреть.       — Надо закрыть ему глаза, — обратилась она к Казу, не зная, к месту ли то было. Не зная, было ли лучше промолчать, дать ему молча попрощаться с братом, которого он уже однажды потерял.       Каз выглядел так, будто ему всё равно. Будто.       Потому что Инеж, даже если услышит напрямую, даже если его уста извергнут то, не поверит, что ему, образцу хронического равнодушия, не было больно.       — Пошли, — только и произнёс он, прежде чем отвернуться и двинуться к гостинице.       — Каз!       Он остановился, но не удосужился обратить на неё взор, не удосужился посмотреть.       Инеж, стоя за ним, тяжело дышала. С неё хватит. С неё достаточно молчания. С неё достаточно построения теорий о его прошлом, пока Каз безбожно скрывал от неё правду.       — Что случилось? — со сталью в потвердевшем голосе спросила Инеж. — Что я только что увидела?       — Полагаю, — небрежно, с едким сарказмом хмыкнул Каз, — десятилетний я решил от скуки заняться серфингом после эпидемии, но доску ему заменил Джорди.       — Это не ответ! — неожиданно для самой себя выпалила она в том аффекте, в котором в один день пытала особо раздухарившихся работорговцев. — Это не ответ, Каз! Поэтому ответь мне наконец-то, скажи уже, что с тобой произошло?! Что мне только что пришлось увидеть?! Какую трагедию ты пережил?!       Но Каз стоял, немой, как звезда на небе — такой же далёкий и холодный, такой же недосягаемый, хотя, в отличие от тех, стоял совсем близко к ней. Всего пара шагов, и она уже коснётся его.       Скажет ли? Вопрос на тысячу, если не миллион.       — Уходим, — только и выдал Каз после того, как заставил её томиться в агонизирующем ожидании.       А после, не говоря более ничего, оставляя её с мириадой терзающих вопросов, хромой поступью прошёл к чернильным жерлам теней.