Потерянные хроники

      По дороге к причудливой коробке из нескольких этажей и гордо носящей звание «Хавенрайк» они шли почти молча. Почти.       В её голове тотальный кавардак, ситуация порождала новое аллегорическое расстояние между ними, но мысли исправно находили лазейки, чтобы понять, что ей пришлось увидеть. Воспоминания накатывали стальной неистовой волной, окатывали с содомом приближающегося прибоя и пробирали до кончиков волос. Засохший наждачный язык заплетался, ветер страха гулял в костях. Кажется, молчи она секундой дольше, как её естество поспешит ретироваться.       Инеж смотрела на его плечи, столь иронично скрытые за слоями ткани. Она до сих пор ровным счётом ничего о нём не знала, а в том, что знала, не уверена.       Не только кончина Джорди породила Каза Бреккера. Было что-то ещё в жизни этого несчастного, было что-то, что следовало за ним по пятам вечной памятью, что руководило его разумом под стать кукловоду.       И дело, может, не в Джорди (или же он капля в море причин).       Но молчание Каза во мгле злоречиво вытянутых теней звучало дробящим кости приговором.       Не бред ли, что от череды его недомолвок её сводило досадой? Она создала крупицу мифа о мальчишке, которого сгубила потеря брата, а он, не отрицая тех гипотез, прокладывал стезю до целой псевдотеории. Теперь же Каз взбеленился, завидев, как она исступленно норовила шагнуть прочь от его проторенной и надиктовано заумной тропинки.       — Каз, — Инеж обратилась к нему ломано, с трудом связывая слова в предложения, желая разразиться криком, но разомкни губы — и крик обращался в хрип.       Это было довольно сомнительное решение — стоило признать.       И Каз явственно думал так же.       — Я не хочу ничего обсуждать, — непреклонно отрезал он, тяжело — тяжелее, чем часом раньше — опираясь на трость.       Он никогда не хотел: ни сейчас, ни вчера, ни за месяцы до рокового дня, когда она выдвинулась протестировать хрономант и нечаянно перенесла их в прошлое.       В метрах от дверей в гостиницу Инеж прервала путь и обернулась, как если бы искала кого-то взглядом, хоть и знала, прекрасно знала, что не найдёт его. Где сейчас тот ребёнок, которым был Каз? Отыскал ли он временное пристанище или собирался заснуть под открытым небом, вздрагивая от воя злых голодных собак? Плакал ли он в этот миг, прячась в безлюдных закоулках сиротливо-огромного города, или упрямо-слепо носился куда глаза глядели, не давая волю слезам?       Она даже не могла быть рядом. Не могла пойти за ним, вытереть слёзы, стать его утешением, которое убаюкает больную дрожь.       Потому что у этого Каза, того, который безмолвно скрылся за дверью ветхой гостиницы, не было никого. Потому что до него в своё время тоже никому не было дела, и он, безвольно шедший на неравный компромисс с несгибаемой догмой жизни, ничего не хотел менять.       «Но ведь сейчас у него есть я!» — упёрто взрыкивал фальцет, затаившийся в страницах подсознания.       Инеж не полезла по стене, как мог бы предположить Каз, явно уже зашедший в их номер (и, скорее всего, ожидающий её, послушно-молчаливую, там). Вместо этого она бесшумно прокралась в залитое мглой фойе, умело обойдя зеваку-уборщика, не осознающего, что кто-то только что вошёл в гостиницу. Перемещаясь в потоке темноты, Инеж вскоре очутилась у лестницы, вздымающейся вверх обездвиженной змеюкой, и так же беззвучно метнулась на второй этаж.       Каз задолжал ей ответы.       Она уверяла себя, что обязана дать ему определить нужный момент для открытия тайны, что не имела права торопить Каза и бередить его душу, но он молчал слишком долго.       Некоторые создания столько не жили, сколько он молчал.       — Каз, — сорвалось с неё, сотрясая гробовую тишину, когда за ней захлопнулась дверь номера, как закрывались всевозможные пути отступления.       Он стоял к ней полубоком, мешкотно снимая и отбрасывая в сторону пальто.       Его лицо оставалось прежним, привычно-непроницаемым, когда недовольство брало над них верх, но глаза вдруг стали старше, как если бы Инеж видела его в последний раз десятки лет назад, если не больше. Он словно бы закрылся от неё, старался закрыться, абстрагироваться от всего, что вырывало из него не высказанную истину.       — Хрономант активировался, — коротко известил Каз.       В любой другой ситуации Инеж бы возрадовалась, но сейчас ей не до проклятого прибора. Ей совсем не до него.       Инеж сделала робкий шаг ему навстречу. Вблизи ей удавалось разглядеть, насколько сильно он был измотан. Его и без того неестественно-тусклая кожа казалась выцветшей до серости, а губы и глаза неожиданно напряглись.       — Каз, пожалуйста, — уже не выдержала она, опустившись до мольбы, хоть и обещала себе того не делать. — Перестань мучить что себя, что меня.       — Я никого не мучаю, — по-житейски ответил он, воззрившись на неё периферическим зрением. — По крайней мере, сейчас.       Инеж попыталась вдохнуть, но в горле вместо воздуха застрял сдавленный звук. Мышцы рта не слушались. Казалось, всё тело не слушалось, разум опустел, и всё, что в нём осталось — обезумевше-напуганный взор мальчика, выкарабкавшегося из буйных вод на гавань.       Сможет ли она теперь с прежней простотой закрывать глаза по ночам, не думая о том, что в сомкнутых вратах век снова блеснет этот дикий взгляд? Что в ушах зазвенит отголосок гневливого скрежета, который извергал немыслимые обвинения, который считал, что она в самом деле могла причинить ему ту же боль, что и те, которые довели его и Джорди до такого финала?       — Я предположила, что на тебя действует вся эта атмосфера эпидемии, — с укором напомнила Инеж. — Я думала, что ты вспомнил, каково было сидеть дома и бояться выглянуть в окно, потому что оттуда на тебя посмотрит больной, который уже ничего не понимает. Ты не отрицал это. Ты не стал ничего отрицать, и я была уверена, что наконец-то всё поняла. Но потом… — она запнулась, ощущая, как сама готова была удариться в дрожь от того, что ей довелось увидеть, — потом я увидела это!       Потом она увидела его же, но маленького, безысходно переплывающего буйный шторм на теле убитого болезнью брата.       И её мир — в который раз за эту жизнь — рухнул.       — Что ж, хочешь, подкину твоим домыслам о моём прошлом новую подсказку, чтобы ты смогла перестроить свою теорию? У меня не было дома, — едко кинул ей Каз, дёргая за края перчатки так, будто если бы мог, то закрыл бы себе руки до самих плеч. — На этом можно прекратить этот разговор.       — Нет, — строптиво отсекла Инеж. — Нет, Каз, нельзя. Это уже слишком.       Она сделала ещё шаг, но всё пыталась держать между ними дистанцию. Кто знает, как Каз мог отреагировать на такую близость после случившегося?       — Неужели я не заслуживаю того, чтобы узнать это? — не выдержала она. — Неужели после всего случившегося, после того, как ты доверил мне, что не терпишь прикосновений, после того, как я сказала, что всегда выслушаю тебя, я не заслуживаю того, чтобы ты рассказал, что с тобой случилось?       — Это… — смято протянул Каз, омрачившись от её хлёстких реплик, — это слишком сложно, Инеж. Есть истории, которым лучше остаться в памяти того, кто был в ней задействован.       — Ну, что ж, — пробормотала Инеж, стараясь не закатить глаза, — я теперь частично задействована в ней. Я свидетель. Я видела всё своими глазами… почти всё. Но у этой истории есть какое-то начало, какая-то часть, которую я пропустила, и ты, как задействованная фигура, мог бы о ней рассказать.       Инеж шаркнула ногой, как бы откидывая очутившийся на пути невидимый камушек.       — Я пыталась взять за руку того Каза, — сказала она, точно вспомнив нечто важное. — Он сразу же отдёрнул её. Он больше не терпел человеческих касаний.       Была ли как-то связана эпидемия с его гаптофобией?       Инеж мало что знала о его недуге. Она привыкла жить с мыслью, что это врождённое аномальное отклонение, но нередкие тесные прикосновения с семилетним Казом — с Казом, который не дрожал, не кривился, не спешил прервать тактильный контакт — это допущение низвергли.       С другой стороны, как ему, только подхватившему эту неведомую хворь, хватило усилий доплыть до моста, балансируя на вздутом Джорди, склизком от чумы и мокром от воды?       — Каз… — проронила она, горестно наблюдая за тем, как он отворачивался от неё, как прятал лицо. — Каз, прошу тебя.       «Прошу, не прячься от меня».       «Прошу, не привыкай к тому, что у тебя не было никого, кто мог бы стать тебе опорой».       Инеж хотела думать, хотела верить, что хотя бы одна неравнодушная душа откликнулась на горе осиротевшего мальчика, но для Кеттердама это утопическая иллюзия, которой попросту не могло бы быть. За такое время Каз давно мог отвыкнуть от чьей-либо поддержки, от того, что кому-то было бы дело до него, и даже её частое присутствие это привыкание не в силах устранить.       Она бы хотела стать кем-то, кто смягчит его боль. Кем-то, в ком он отыщет покой, с кем не страшно будет стать тенью разбитого мальчика, потому что Инеж никогда его не отвергнет.       — Где-то там ты, десятилетний ты, который остался один, — продолжила она, и ей показалось, что все посторонние звуки перестали существовать, что мироздание сузилось до их номера в гостинице: до неё и Каза. — Я не знаю, что с ним. Не знаю, где он. Не знаю, как он. И знаешь, что хуже всего? У меня не получается с этим смириться. Не получается смириться с тем, что я не могу найти его, утешить, сказать, что он не один. Я даже не могу найти ему дом, чтобы он был в безопасности.       Инеж сглотнула.       Голос вот-вот дрогнет, и она сама не выдержит, не противостоит этой эмоциональной энтропии.       — Я не могу ничего сделать, кроме как сидеть здесь и знать, что он страдает, — это прозвучало с укором, как если бы она говорила: «глянь же, посмотри, что ты делаешь и с ним, и со мной, и с самим собой!». — И мне невыносима эта мысль. Я не могу просто сказать себе, что это было давно, и перестать думать об увиденном, делать вид, что ничего не было. Это не так, Каз. Это неправда! Это никогда не бывает давно, когда дело касается боли.       Ей ли не знать? Она всё ещё пробуждалась посреди ночи в холодном поту, когда абрис мужчины во сне нависал, касаясь распластанной её лживо-мягкими пальцами, и больше не могла сомкнуть глаз.       Но у неё были те, кто подставит плечо, кто выслушает и успокоит. У неё были любящие родители, к которым она всегда могла пойти.       А у Каза не было никого.       Никого, кроме неё.       — И если я перестану говорить об этом, — Инеж сжала пальцы. Тогда же и разжала, — или сделаю вид, что для меня это ничего не значит, скажи, ты поверишь мне? Поверишь в то, что я решила забыть об этом? Поверишь, что мне всё равно?       Инеж покачала головой, точно себе самой отрицая такую вероятность.       Каз-то всё равно стоял спиной, не видел.       — Нет, Каз, — опровергла она, что бы он ни думал. — Я не забуду. Я не смогу. Не стану. И если я оставила его там, если мне пришлось сделать это, бросить ребёнка, которому я могла бы помочь, то я не оставлю тебя.       «Даже если ты построишь между нами новую стену».       — Я знаю, что ты не хочешь, чтобы кто-то заглядывал в твоё прошлое, узнавал, кем был Грязные Руки задолго до того, как его имя впервые прозвучало в Бочке, — на выдохе созналась Инеж, — но мне больно идти к тебе и натыкаться на твою броню. Больно стоять перед выстроенными тобой стенами и знать, что за ними сидит тот мальчик.       И этот мальчик сидел за стенами слишком долго, живя в темноте, окруженный руинами той вселенной, которую он хотел построить.       Рука Каза, вальяжно лежавшая на набалдашнике трости, сжалась.       — Я не требую, чтобы ты впустил меня туда, дал обойти стену и помочь ему, — скорбно вздохнула Инеж, не зная, во что ей верить, какими будут дальнейшие слова Каза, ответит ли он или продолжит безмолвно стоять, отвернувшись от неё. — Я прошу это, не требую. Прошу, чтобы ты знал: я не отведу от него глаз, как сделали другие. Я не отвернусь. Поэтому я прошу тебя, Каз, скажи мне. Скажи, что ты пережил.       Она молилась, чтобы он снял броню. Снял маску. Сломал раковину, в которой привык жить. Убрал всё, что было преградой для них, старавшихся дотянуться друг до друга.       Каз молчал. Не поворачивался к ней. Не смотрел на неё. Даже не вздохнул.       Инеж бы обрадовалась любой живой реакции, пусть то будет тягостный вздох, свидетельствующий о том, что она утомила его своими речами, но он не реагировал. Быть может, он и вовсе пропустил её душещипательную тираду мимо ушей, отмахнулся от неё, не воспринял всерьёз.       От такой мысли она разочарованно взглянула на него, молчавшего донельзя долго, неприлично долго.       Как вдруг Инеж заметила нечто неладное: плечи его упали, хотя она готова была поклясться, что секундой ранее он стоял с чинно-прямой спиной, как натянутая тетива, облаченные в перчатки пальцы едва заметно дрожали, а голова опустилась. И взгляд отныне упирался не в окно, не в стену, а куда-то вниз, но Инеж сомневалась, что он, не отыскав занятия поинтереснее, чем слушать её, рассматривал свою обувь.       Обуянная невесомой тревогой, с размахом обретающей новые размеры, она шагнула к Казу, огибая, стараясь увидеть хоть что-то, позволившее осведомить, что её слова как-то повлияли на него.       Инеж не видела его лица. Выбившиеся из причёски волосы, падая ему на глаза, только сильнее мешали, но она видела, она точно видела, как беспокойно сжатое тело стиснул незримый тремор. О чём он думал? Что видел перед собой? Куда унесло его бренное сознание после такого оглушительного коллапса?       Она протянула к нему руку. С опаской, как если бы шла к раненому дикому волку, который мог не то напасть, растерзать в кровавую пыль, не то, испугавшись, убежать, предпочтя отгрызть застрявшую в капкане лапу взамен на спасение жизни. Пальцы неосязаемо коснулись его щёки, — так касалось кожи воронье пёрышко, лениво гарцующее по воздуху — но и этого хватило, чтобы ощутить, как на кончиках осталась влага.       Медленнее обычного, не веря в происходящее, Инеж приподняла его лицо за подбородок.       И тут же увидела две мокрые стези, спускающиеся с глаз Каза. И сам он был мрачен, скривившим тонкую полосу рта, будто разочарованный собой за эти слёзы.       — Каз… — шепнула она.       Он не отворачивал лицо, не уводил взгляд. Не находил смысла: она всё равно уже всё увидела.       Инеж подалась к нему, чтобы обнять, обвить руками худощавое тело и прижать к себе, стараясь не касаться оголённой кожи. Под щекой неистово забилось испуганное сердце, и сам Каз вздрогнул, застыв, будто не зная, что делать. Он мог оттолкнуть её — Инеж даже не удивится такому исходу, не затаит обиду, не оскорбится (попытается). Он всегда отталкивал её, сначала словами, а после молчанием. Что с того, если вдруг Каз сделает это физически, чисто машинально, не понимая, что творил?       Но он не оттолкнул. Трясся, как осиновый лист, но вскоре ухватился за неё, обнял в ответ, прижав с пугающим отчаянием, словно если отпустит её, то от него ничего не останется. Словно маска дрогнула, и Каз наконец почувствовал: ему нужен кто-то рядом.       Инеж слышала, как упала его трость. Свинцовая сталь громко ударилась об пол, оставшись забыто валяться неподалёку. Колени Каза подкосились, не удерживая его, и он бы непременно повалился, рухнул тряпичной куклой, если бы она не удержала его от падения, осев на пол вместе с ним. Иначе быть не могло: за долгие годы в жизни Каза впервые появился кто-то, кому суждено удержать его над пропастью. Она не могла дать ему упасть.       И тогда Инеж услышала в общем сплетении немоты его первый судорожный вдох.       — Я тут, — шепнула она, проводя маленькой ладонью по дрожащей спине, прижимаясь к нему всем телом, желая напомнить одним своим существованием, что он не один. — Тут. Я рядом.       Что случилось с ним? Что такого произошло с тем невинным маленьким мальчиком, что так сильно сломало его? Кто посмел так опорочить его доброе сердце, что в нём больше не осталось былой веры в людскую добродетель?       Инеж только сегодня осознала: она не знала о нём ничего, когда думала, что знала всё.       Она знала Каза Бреккера — бандита и жадюгу-бизнесмена, опытного карманного воришку, который в своё время с одинаковой выверенностью своровал что деньги у зазевавшихся филь, что её сердце, которое ей не удалось закрыть перед его алчно тянувшейся ручищей (оно ему тогда было не надобно, — простая безделушка, которую хотелось украсть из воровского принципа — но позже Каз брал от украденной добычи всё больше, осознавая: он нуждался в том). Юношу, беззвучно плачущего перед ней, она словно бы видела впервые.       Каз стиснул её в объятиях, тяжело дыша, хватая ртом воздух, а Инеж не могла не думать о том, каким сломанным он ощущался в её руках.       — Что ты хочешь услышать, Инеж? — нежданно ломано спросил он в тщетных попытках утихомирить тремор.       А она думала, что уже не хотела ничего слышать. Хотя бы не сейчас.       Она так уверенно шла к нему, так была нацелена на то, чтобы выбить из него долгожданную правду, найти все нужные слова, чтобы Каз, не выдержав натиска, признался ей во всём, а теперь посылала всю ту правду к дьяволу.       Инеж узнает её, когда-нибудь, быть может, не сегодня, а Каз… его состояние было важнее.       Однако стоило ей отступить, стоило отпустить всё, отречься от этой затеи, как он, дрожа в её руках, заговорил:       — Хочешь узнать о том, как нас с Джорди выкинули на улицу за пару дней до начала эпидемии? — Каз прервался, и секундная тишина, каменно-тяжёлая, сдавила ей грудь. — Хочешь узнать, как меня знобило от лихорадки, пока мой брат уже лежал мёртвый, не пережив болезнь? Как носильщики приняли меня за покойника и выкинули к погибшим от чумы на Барже Жнеца? Как я просидел на трупах несколько часов, ожидая, что кто-то вернётся за мной, заберёт оттуда, а потом, поняв, что никто не придёт, перебросил труп Джорди в воду и пытался доплыть на нём до Кеттердама?       Инеж думала, что он разбил её там, у моста, выбравшись на сушу на умершем брате.       Она никогда так крупно не ошибалась: тогда Каз лишь пробил в ней первую трещину, дал дождю ледниково-белых линий зазмеиться по её душе. Только что он, открывшись, рассказав обо всём, превратил её в бесцветное крошево, уничтожил, не оставил ни единого живого места.       Дыхание сократилось. Кровь застыла в жилах.       Если минутой раньше Инеж казалось, что звуки за пределами их номера исчезли, то теперь она не слышала ничего. Даже собственное сердце, ужаснувшись, замерло в одночасье с ней, боясь удариться, боясь вернуться в привычный ритм жизни.       — Нет… — неслышно выдохнула она, чувствуя, как слова давили на неё, проникали под кожу, разрывали что-то внутри.       Не размыкая рук, обнимавших её за плечи, Каз отстранился.       Он часто напоминал ей статую, изваяние, созданное из холодных камней, но теперь куда больше походил на призрака, вырванного из собственной могилы.       Мир качнулся. Стены, пол под ней — всё стало зыбким, хрупким, ненастоящим.       Его правда была отмычками, вскрывающими её разум, проникающими туда, чтобы зацепиться за воображение, нарисовать картины, и даже закрой глаза, попытайся от них отделаться, они всё равно вспыхивали с такой лихвой, будто она видела всё со стороны.       Чума. Лихорадка. Трупы.       Носильщики, равнодушно поднимающие бескровные тела двух мальчиков.       Каз, брошенный к трупам и сидящий в этой колыбели смерти в ожидании, что кто-то придёт за ним.       Каз, который понял, что никто не придёт.       Каз, который держался за усопшего брата, надеясь, что тот поможет ему в последний раз.       — О святые… — протянула Инеж, когда горло сдавили спазмы, когда ещё немного, и она сама, не выдержав, примется трястись в рыданиях. Она простернула к нему ладонь, проведя согнутым пальцем по щеке, стирая слёзы, которые он доверил ей страшной тайной. — Каз, п-почему… почему… я думала, вам с Джорди было, где спрятаться. Думала, что у вас был дом. Ты же… ты же говорил, что вы жили в пансионе.       Он пробормотал что-то несуразное, в чём Инеж различила лишь смятое «Роллинс».       — Джорди работал на него, когда мы ещё не знали, кто он, — сознался Каз, и голос, когда имя брата слетело с него, дрогнул. — Всё было хорошо, а потом… потом Роллинс сказал, что можно заработать больше. Он убедил Джорди вложить кучу денег в несуществующую сделку. Много денег. А потом исчез, и оказалось, что он использовал фиктивные контракты, притворился коммерсантом, нанял подставных лиц даже в банке. Нам было нечем платить пансиону, поэтому нас выгнали.       Инеж хотела слышать правду. Ирония ли, что та её огорошила? Что она оказалась к ней не готова?       В своё время ей великодушно выпал шанс прикончить Роллинса, но всё, что она сделала тогда — оставила на память о себе кровавый росчерк лезвием по его груди. Знай она обо всём намного раньше, в тот день Грошовые Львы обнаружили бы своего генерала выпотрошенным в его же постели. Каз бы не узнал, Инеж бы позаботилась об этом — во имя его спокойствия, во имя веры, что семь лет метаний за возмездием были не напрасны.       — Те трупы… — протянул Каз, и она отбросила все мысли, вслушиваясь, боясь упустить нечто важное. — Перчаток на мне ещё не было. Куда бы ни падала моя рука, я натыкался на них. Склизких, разлагающихся, покрытых язвами. У кого-то уже образовалась гангрена, у кого-то лопнули бубоны, из-за чего часть их тела покрывал гной. Джорди и сам выглядел не лучше. И это… — он запнулся, а Инеж увидела, как хаотично расцвела зелень на его щеках, как в зрачках сверкнул дикий страх, который бывал у жертвы, ожидающей, что в неё мгновение спустя выстрелят. — Это было отвратительно.       Инеж дёрнула до этого сомкнутыми губами, выуживая из немоты звук, стараясь сказать хоть что-то, но всё превращалось в сплошной сумбур, всё путалось.       Было только осознание. Одно единственное, но ей почему-то думалось, что самое верное.       — Поэтому ты не терпел, когда к тебе прикасались, — тихомолком, больше себе, чем ему, отметила Инеж, вперившись опустошенным взором в его лицо. — Так ведь, Каз? Твой недуг начался в тот день. Ты всегда видел их, когда прикасался к кому-то. Видел их, когда я прикасалась к тебе.       Преисполненный спорадической скорби, мысленно вновь очутившийся там, на груде хлипких мертвецов, на которой он до последнего ждал фантомной помощи, Каз ответил судорожным кивком, таким, будто в том действе его сознание не было задействовано. Будто он ответил ей чисто машинально, находясь не с ней, а где-то там, на Барже Жнеца, в окружении смерти.       И это неправильно. Неправильно, что их, детей, обременяли такой непосильной ношей и либо убивали, либо заставляли рано повзрослеть.       Джорди было всего четырнадцать, когда чума забрала его жизнь (совпадение ли? В таком же возрасте её саму бросили на растерзание мужчин). Казу было и того меньше, когда его приняли за покойного и нечаянно швырнули к тем, кто не пережил эпидемию.       Никто из них не заслуживал такой участи. Никто не должен был пережить подобное.       Инеж посмотрела на свои руки, мягко обнимающие Каза. На пальцы, находившиеся в опасной близости от его голой шеи. И она сама, находившаяся к нему так близко, что год назад его бы сломал приступ.       «А подходящее ли для того время?»       Она отодвинулась от него, выбралась из объятий, воссоздавая дистанцию, впервые создавая её, а не разрывая в попытках добраться до Каза. Отодвинулась, словно её собственное прикосновение обжигало.       Сердце ударилось о рёбра. Дыхание сбилось.       Не от близости. От страха.       Не за себя. За него.       Каз не отвернулся, не шевельнулся. Он не пытался вырваться, когда она прижимала его к себе, но какова вероятность, что это сплошной фарс? Какова вероятность, что всё в нём в тот миг агонизировало, молило, чтобы он вырвался из её рук, забился в угол как тогда, когда вместо неё он увидел чумного больного?       Но оторопь в глазах Каза всколыхнула только тогда, когда она отстранилась. Он смотрел на неё не мигая, боясь что вдохнуть, что выдохнуть, и выглядел так, словно его… его…       «Бросили», — услужливо подсказало подсознание.       — Инеж… — погодя немного прохрипел он. Беспомощно, тихо. Не то как человек, отдавшийся мольбе, просящий вернуться, снова заполнить душевную пустоту, не то как тот, кого только что жестоко предали.       Звучание своего имени из его уст — это слишком для неё. Слишком, потому что его произносил Каз. Произносил после того, как она узнала обо всём.       — Я думала… думала, что было не то время, — звучало ничтожным оправданием, и Инеж сама это осознавала, но она не могла бесцеремонно молчать, как это чаще всего делал Каз. — Думала, что воспоминания… о Барже Жнеца снова напомнят, как тебе омерзительны прикосновения. Думала, что стоит дать тебе время.       — Нет, — тяжело выдохнул, точно ему стало больно от того, что она больше не рядом, что она не трогала его, и вытянул к ней дрожащую руку. — Вернись, Инеж. Вернись ко мне.       И где-то во всём этом терялось непозволительно молящее для него «не бросай меня».       Инеж смотрела на него. На мужчину, которого когда-то разрывало от её прикосновений, но который сейчас сам тянул к ней руку. Получается, она не спасала его от гиблых воспоминаний, не спасала от повторно прожитой трагедии, от страхов, от себя. Она практически бросала его, оставляла наедине с трагичным прошлым, нещадно настигшим память, хоть и обещала ему, клялась, что не пройдёт мимо того мальчика, если ей дадут обойти стену.       Инеж не могла оставить его. Не после всего, что она услышала. Не после того, что осознала.       И потому, не теряя ни минуты, лишь опрометью посмотрев на протянутую руку Каза, бросилась к нему, вновь сплелась в тот тесный клубок, приблизила к себе так, чтобы меж ними не оставалось ни единого промежутка.       Чтобы обнять так, как у них никогда ещё не получалось.       Чтобы впервые почувствовать, как он прижал её к груди, искал в ней спасение, успокоение, того, кто сумеет соткать невидимой нитью разъехавшиеся ткани растоптанного сердца.       — Я не оставлю тебя, Каз, — проговорила Инеж ему в плечо, вспоминая его взгляд, руку, которая пыталась дотянуться до неё. — Я всегда буду той, к кому ты сможешь прийти, когда тебе станет плохо. Я буду той, кто выслушает тебя, кто сохранит твои страхи, твою боль, кто не осудит за них. Я сделаю всё возможное, чтобы быть рядом, если мир снова попытается тебя уничтожить. Ты важен для меня. Пожалуйста, не забывай об этом. Не сомневайся во мне.       Каз в её объятиях зашевелился, хватаясь за неё, держась, цепляясь. Совсем как семилетний он, услышавший, что она уходила, вцепившийся в её руку и смотрящий с немой мольбой остаться.       — Не кидайся такими обещаниями, Инеж, — проскрежетал он горестно, прижав её к себе ещё сильнее, но стараясь не касаться голой кожей.       — Каз, — глухо охнула она.       — Ты говоришь, что будешь рядом, что ты не бросишь меня, — трепещущим голосом повторил Каз её обещания, шумно сглотнув тяжёлый ком, — но ты всегда можешь забрать свои слова назад, всегда можешь передумать, а я нечаянно поверю во всё, что ты сказала мне, подумаю, что у меня правда кто-то есть, привыкну к тебе, твоему присутствию, а потом всё потеряю. Я не знаю, как быть для тебя таким, каким ты хочешь меня видеть. Не знаю, как быть тем, кто тебе нужен, кто…       Он не договорил. Инеж подалась к нему, мимолётно прижалась к его губам своими, — и вспоминая, как он поцеловал её в доме Ритвельдов — прерывая эту чушь, стараясь потушить лють пламени, которое Каз зажёг своей тирадой.       Поцелуй тот был совсем быстрым, мгновенным, будто его и вовсе не было. Каз, сбитый с толку, и не сразу понял, что только что произошло, что это было, только громко вдохнул и вопрошающе, — и даже с былой прельщающей зачарованностью — взглянул на неё, любовно уложившую ладони на его впалые щёки.       — Прекрати, — чуть не шипя выдала Инеж. — Прекрати нести такое, Каз. Тебе не надо быть кем-то другим, не надо притворяться тем, кем ты не являешься. В своё время я выбрала тебя. Полюбила тебя: ужасного, хладнокровного, жадного и иногда ворчливого. Безбожника с кучей грехов. И мне не надо, чтобы ты был другим, играл новую роль передо мной, как ты делаешь это с филями. Мне надо, чтобы ты перестал отталкивать меня, открылся мне, прекратил сомневаться.       Она приподнялась, чтобы поцеловать его лоб, пригладить волосы, спутавшиеся после случившегося.       Он снова дрожал, мелко, слабо, но уже не от их близости.       — Ты не обязан носить маски, Каз, — прошептала она ему, произнесла так тихо, точно это тайна, которую мог слышать только он. — Ты не обязан прятать от меня того сломленного мальчика. Ты заслуживаешь того, чтобы показать, что в тебе тоже что-то повреждено, как и во всех нас. И если ты думаешь, что я уйду, как только мне покажется, что ты не оправдал моих ожиданий, то ты ошибаешься. Я рядом, потому что хочу быть рядом. С тобой. Без брони и масок. Потому что ты — это ты.       Инеж знала: она звучала уверенно. Так, будто каждый слог пробивал поросшее недосказанностями пространство, помогая ей отыскать дорогу к нему, к его изрешеченной душе.       Дыхание Каза всё ещё неровное, сбитое. Глаза покрасневшие от недавних слёз, но и в них, она была уверена, что-то изменилось. Что-то, делавшее его более живым. Настоящим.       — Ты… правда так думаешь? — спросил он, и Инеж слышала в его вопросе, как он старательно гнал сомнения.       — Я думаю, — произнесла она, мягко улыбнувшись ему уголком рта, — что ты заслуживаешь быть собой. И я здесь, рядом. Не бойся этого.       Каз снова прижался к ней, и его руки, видели святые, сжались сильнее, точно он пытался убедиться в её присутствии, в её словах. Он зажмурил глаза, впитывая тепло чужого тела, и Инеж, больше не смея отстраняться, норовя рассеять туман его сомнений, зарылась лицом в его шею, протискиваясь и оставляя лёгкий поцелуй за его ухом.       Он был тёплым, родным, настоящим. Своим.       Рука, поднявшись, улеглась Казу на затылок, а пальцы ловко погрузились в его волосы, касаясь гладкой кожи.       Приоткрыв глаза, Инеж посмотрела в закрытое окно. Солнечный свет обессиленно падал на околотки Кеттердама, не в силах противостоять серости покрывших небеса туч. Она вспомнила: родня Каза давно почила. Мать, отец, брат — их давно забрал к себе Гезен, оставив жить лишь младшего. Инеж уверяла себя, что они, глядя оттуда, знали: он в безопасности. Он с ней.       Она позаботится о младшем сыне Бенедикта Ритвельда.       Она позаботится о младшем брате Джорди.