Потерянные хроники

      Пронзая сумерки раннего утра, первый луч солнца простёрся к единственному не заколотому досками окну «Хавенрайка». Превратившись в жёлтое пятнышко, он проскочил по глади деревянного пола, вольготно прошмыгнул на кровать и расслабленно, с чувством некоего превосходства, точно там ему и место, улёгся на трещины-складки одеяла.       Инеж дёрнула веками, сквозь тусклую рябь всматриваясь перед собой. Впервые за последние дни, несмотря на сумеречный мрак, мир показался ей таким светлым. Таким тёплым.       Прогоняя осоловелую пелену, Инеж опустила взгляд, и в тот час же в ней самой будто бы возгорелся трогательно крохотный огонёк, освещающий её недавнюю темень. Каз спал в её руках, защищённый, доверяющий ей, которая могла одним обыденным прикосновением побудить его рассудок известись, тронуться, сломаться так, что ни одна живая душа его больше не заштопает. Он никогда ещё не казался ей столь умиротворённым, столь прекрасным в этом самом умиротворении.       Такой Каз был похож на сказочную грёзу, но вместе с тем он — реальность.       «Я дома», — желало благоговейно прошептать её сердце, пусть она и не дома, пусть она и находилась в прошлом и не первый день ночевала в дряхлой лачуге, которую принято именовать гостиницей.       И вдруг, шелохнувшись на грани видимости, он затрепетал угольными ресницами. Те вздрогнули крыльями мотылька, отбрасывая на бледную кожу вереницу теней, и сам Каз, выходя из пут сна, вырываясь в промозглую явь, слабо отворил глаза. Он смотрел на неё не больше минуты, прежде чем окончательно осознал, в каком положении они находились, как легли спать. Засыпать вдвоём вошло в вынужденную привычку только в процессе перемещений во времени, но ни разу ещё это не происходило так: тесно, обезоружено, раздето до сути.       — Мхм… — промычал Каз, не нарочито отвернув голову, чтобы заглушить в своём плече вырывающийся на волю сонливый зевок. — Мне стоит отползти?       Инеж не ответила сразу.       Она безмолвно вытянула к нему руку. Пальцы едва коснулись волос, бережно, с осторожностью, словно не так тронь — и по её вине он рассыпется в горсть пепла.       Инеж никогда так к нему не прикасалась. Даже после их первого поцелуя она не могла себе такого позволить. Неудивительно: в их случае то, что любой нормальной паре допустимо, донельзя преисполнено чем-то хрупким и личным. Чем-то, что впору бы прозвать интимным.       — Нет, — на выдохе тихо вымолвила Инеж, разбирая в этой невинной неге, как он реагировал на её касания, как могло съёжиться его тело или скривиться рот, стоило её пальцам прочертить незримый штрих на коже головы. — Мне нравится это, — призналась она. — Нравится, что ты чувствуешь себя в безопасности. Здесь. Сейчас. В моих руках.       «Как будто знаешь, что они не причинят тебе вред».       Не услышав возражений, Каз устроился удобнее и смежил глаза. Инеж просто не могла прервать этот миг покоя: лишь святым известно, когда ещё ей удастся увидеть его таким открытым и невинным, когда ещё она настолько прочувствует, что он ей доверял, что на нём — ни единой частицы от скальной брони, которую Каз рвал на себе до борозды кровавых царапин.       В полудрёме ощущения под стать забвению. Инеж попыталась вспомнить, что вчера произошло, какое неземное чудо так успешно подтолкнуло Каза на шаг ближе к ней.       Вспомнив — почувствовала, как холод проник под кожу, в потоки крови, застревая в ней.       «Что ты хочешь услышать, Инеж? Как я просидел на трупах несколько часов, ожидая, что кто-то вернётся за мной, заберёт оттуда, а потом, поняв, что никто не придёт, перебросил труп Джорди в воду и пытался доплыть на нём до Кеттердама?»       Воспоминание о тех словах сдавило грудь в хватке чьей-то стальной пятерни. Отныне это не просто воспоминание, не просто слова, не просто то, за чем она гналась, что с такой пылкостью вчера пыталась выбить из Каза — это нечто живое, тянущее за собой в ледяную глубь, стискивающее химерные трупные пальцы на шкуре и распускающее багровый цветок по воде. Будто вино разлили по голубой скатерти.       Каз выжил. Каз выстоял. Не дал убить себя ни болезни, ни городу.       Вот только что-то в нём взамен на спасение осталось там, в тех беспокойных водах, в том отчаянии, на том хребте, построенном из покойников. Он не дал убить себя физически, но что-то внутри него всё равно умерло в тот день.       Тени прошлого стояли ближе, чем когда либо, окружали их, сотрясали брешь своим сардоническим воем, а Каз… он находил лёгкость и затишье рядом с ней.       — Ты замечала это когда-нибудь? — его голос был низким, едва слышимым, как если бы он боялся нарушить хрупкость надвигающегося рассвета. — Все моменты, когда кажется, что всё в порядке, что наконец-то можно спокойно выдохнуть — они так быстро заканчиваются. Но сейчас всё как-то… иначе. Сейчас всё будто бы затихло. Не потому, что я стал сильнее, а потому, что всё остальное просто стало неважным.       На какое-то время воцарилась тишина, лишь эхо разносило по номеру его слова, пока она не нарушила то безмолвие:       — Философские рассуждения с самого утра? — уточнила Инеж с лёгким смешком. — Обычно это я та, кто начинает ими день, а ты старательно делаешь вид, будто они тебе не интересны.       Каз слегка прищурился, но голос его, вопреки скрежету, смягчился, а в нём самом проскочила проворной ланью толика иронии:       — Может, я слишком долго молчал, поэтому тебе приходилось заполнять тишину, — ухватился он за одну из сотни мыслей, и тут же, посерьёзнев, продолжил: — Но я серьёзно, Инеж. Я чувствую себя иначе после того, как рассказал тебе всё. Так же, как когда дал тебе понять, как отношусь к человеческим прикосновениям. Это… необычно. Осознавать, что кто-то знает твой давний секрет, знает твоё самое уязвимое место, а теперь и то, кто ты такой на самом деле, откуда явился.       Каз сказал то как нельзя вернее.       Он всегда виделся ей неопознанным и обезличенным, субъектом, у которого не было прошлого. Он словно бы явился из ниоткуда, вышел из каналов Кеттердама с целью водрузить на себя венец всей Бочки. Его будто бы соткал из крови и теней сам дьявол, по воле своей жестокости вшив ему под шкуру тяжким бременем отторжение от чьих-то алчных ручищ.       Череда раздумий привела не к лучшему итогу. Инеж вспомнила худого мокрого мальчонку, в вихре дикарского страха смотревшего на неё, не чувствующего ничего, кроме вздутой плоти брата под пальцами.       — Малыш… — с горечью, скорбью, как если бы его больше не было в живых, протянула она, отведя помрачневший взор.       — Он справится, — по обычаю собрано заверил Каз, но в его скрежете, чего ему не удалось утаить, просквозило сострадание к самому себе. — Будет тяжело, но он справится. Дай ему шанс.       — Он не должен всё это переживать. Хотя бы не в одиночку, — покачала головой Инеж, проглотив суровое «и ты не должен был».       — Жизнь в Бочке жестока, но будь она так проста, будь у меня кто-то, кто смог бы приютить, я бы не стал тем, кем я стал. Он не сделает всё то, что сделал я, — бесцветно выдал Каз, отстранившись от неё, чтобы стало легче смотреть друг другу в глаза. — Он должен поднять на ноги Отбросов. Должен заставить Пекку ответить за всё то, что случилось с ним и Джорди. Должен прийти за новой информацией в «Зверинец» и вытащить оттуда четырнадцатилетнюю тебя, потому что через четыре года в Кеттердам прибудет невольничий корабль и привезёт на нём сулийскую девушку, которая в один день тоже заставит своих обидчиков заплатить за все страдания. Понимаешь? — спросил он, а Инеж думала, что лучше бы не понимала. — Всё происходит не просто так. Если бы я не пережил тот кошмар, ничего бы не побудило меня идти в «Зверинец», а значит, я бы не столкнулся с тобой, и ты бы не выбралась оттуда.       Инеж молчала. Когда Каз успел так вырасти, когда научился попадать в саму суть истины, не низвергая каноны морали, не припадая к цинизму как его верный служитель?       Получалось ли, что страдания Каза были единственным билетом к её спасению? Он бы мог не переживать этой агонии, не попадать на Баржу Жнеца, не вступить к Отбросам, вместо того хотя бы попытавшись стать тем, кем был до этой трагедии, но тогда она бы никогда не покинула бордель. Она бы никогда не увидела небо, не изрешеченное стальными решетками, а её тело больше никогда бы не принадлежало ей. Оно было бы чьим угодно, любого зашедшего в «Зверинец» мужчины, от самого молодого до самого старого, даже Хелен, которая, взъярившись, смела оставлять ей новые синяки и царапины за непослушание, но не её.       На муках Каза и костях Джорди держалось намного больше, чем её судьба. Не случись того с Казом, и Уайлена, быть может, прикончил бы родной отец, Матиас никогда бы не смог выйти на свободу, а Кювей… Инеж не знала, какая участь постигла бы его, но ни один приходящий в голову вариант не вселял доверия.       — Звучит как сделка со всем миром. С самой жизнью, — загадочно протянула Инеж, нисколько не утрируя, и в тот час, когда внутри неё разрослась могущественная несомненность, озарение, она продолжила с такой благодарностью, с таким трепетом: — Ты был тем, кто спас меня, Каз. Спас, когда я перестала надеяться, что меня вытащат.       — Ты же знаешь, что я сделал это не из каких-то добрых побуждений, — невесело напомнил Каз.       — Это неважно, — уверенно парировала она. — Это неважно. Ты заплатил огромную сумму за мой контракт, дал мне свободу, и вместо того, чтобы торговать моим телом, научил быть опасной. Такой, которую боялся бы каждый мужчина. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя тоже спасли.       Инеж посмотрела на его руки. Кожаные перчатки всё ещё скрывали их, привычные чужому глазу до такой степени, что без них Каз казался ей… голым.       Она вспомнила ратушу в Джерхольме. Её ладонь на его щеке, его дрожь на кончиках её пальцев. Тогда эти эфемерные минуты забвения были чем-то ничтожно малым, которое она не могла принять, но теперь, зная всё, зная, как вероломно она разбередила его старую рану, как проникала туда пригоршней соли, Инеж думала, что этого было много. Все их прикосновения отныне — это слишком много, слишком мучительно, слишком слишком. Как осмысление, уяснение, хлёсткое и прилипчивое: для Каза она значила в стократ больше, чем она думала все эти годы.       Инеж даже не была уверена в том, что смогла бы сделать то же самое для него, вонзить клинки в глотки своим страхам, пойти им наперекор и открыться ему, стать той, которая прекратит страшиться призраков дней минувших во имя того, чтобы у них появился шанс.       — Все эти два года… — виновато проговорила она, кладя свою руку на его, скованную в чужую чёрную кожу. — Сколько я касалась тебя. Сколько ты переносился в тот день, когда всё произошло. Сколько я мучила тебя…       Инеж стиснула его руку, когда в ней самой так отвратительно поёжилось, сжалось до размеров горошины ноющее нутро, восклицая, обвиняя её, крича до разрыва аорты: «ты терзала мальчика, которого вчера хотела спасти! Довольна ли ты собой?».       А он молчал.       Лишь слушал, протяжно моргнув, не смея ничего говорить.       — Каз, я только сейчас понимаю, как много ты отдавал, чтобы у нас появился шанс. Как ты боролся, чтобы быть сильным для нас обоих, — это звучало раскаянием, мольбой о прощении, и всё же чопорных «прости» в нём не скрывалось. — Мне жаль, что до этого дня я даже не представляла, какую боль ты переживаешь. Мне жаль, что я не смогу вернуть тебе то время, когда…       — Инеж.       Каз прервал её внезапно.       Инеж посмотрела на него. Он, не прерывая зрительного контакта, притянул к губам свободную от её хватки руку. Зубы сомкнулись на чёрной коже одного из пальцев, оттягивая, освобождая ладонь от оковы, и когда перчатка осталась покоиться между их подушками, дрогнув, Каз покрыл своей рукой её.       Прикоснулся. Своей голой кожей к её.       Инеж не удивлялась тому, что его на миг принялось трясти: её саму передёрнуло.       Было ли ему больно сейчас от этого касания? Было ли ему больно раньше, при первых попытках, первых приступах, когда сознание реагировало на её касания дезориентацией, а из скрученного желудка вырывалась на волю бледно-жёлтая желчь?       — Выбравшись из Баржи Жнеца, осознав, какой был мой мотив выжить в тот день, я всегда думал, что не доживу до тридцати лет. Может, мне даже не удастся дожить до своего двадцать пятого года. Кому я вру? — флегматично задал Каз риторический вопрос. — Я всё ещё так думаю. И мне было всё равно. Этот мир не настолько прекрасен, чтобы бороться за существование в нём. Моей целью было падение Пекки, а своё будущее после этого я не видел. Был только «Клуб Воронов». Были деньги. Но сейчас у меня есть ты, — вырвалось из него неожиданное признание, сказанное с такой же простотой, с какой человек мог бы говорить о погоде. — И если мне больше не всё равно от мысли, что меня не станет слишком скоро, если я хочу задержаться на этом свете, то должен заплатить за это соответственную цену. И я готов сделать это. Это просто ещё одна сделка с жизнью.       Ещё одна сделка с жизнью. Как непринуждённо он завуалировал свои страдания, как спешил сжечь мосты с собой-прошлым — любым прошлым: от обворожительного любезного Ритвельда до нелюдимого не подпускающего к себе Бреккера — и как ей не по себе от того, что его исцеление Инеж считала частью уже их с Казом сделки.       «Я буду с тобой, если ты снимешь броню, или не буду совсем».       С учётом всех опрометчиво брошенных им едких замечаний, тогда для неё это был честный обмен: его реабилитация взамен на её сердце, которое она больше не попыталась бы вырвать из его загребущих скупых рук. Теперь же тихо рычащее «эгоистка» вилось вокруг неё лентой искристого тумана, а в ватном оцепенении представала одна из сотни неудачных попыток одолеть его неведомую хворь.       — Сколько всего нового я узнала за эти пару дней, — слова давались Инеж трудом, будто кто-то незримый сжимал когтями горло. — Если бы не хрономант, то…       Она запнулась, не договорив. Взгляд задержался на приборе, опутывающим руку Каза стальной гадюкой.       И резко, вспомнив нечто важное, Инеж подскочила на кровати.       — Хрономант! — воскликнула она, и в её голосе мелькнул отблеск былой надежды. — Ты же сказал вчера, что он активировался!       Каз округлил глаза, как если бы и сам о том успешно забыл, как если бы не понимал, о чём она говорила, но не прошло и нескольких секунд, как он подскочил следом за ней.       — Чёрт возьми, — пробормотал он, смотря на прибор как на пленённого врага. — Как я мог забыть?       И правда: память Каза была остра, как лезвие ножа, и безупречна, как механизмы сложнейшего замка, который ему только приходилось разбирать за всю свою бандитскую жизнь. Он мог вести финансовые отчёты в голове, запоминать цену каждого товара в своих игорных домах и даже то, какой клиент сколько крюге выиграл и сколько проиграл на ставках. Бухгалтерскую книгу ему пришлось вести только из-за пререканий с Хаскелем: недоверчивому старику не нравилась мысль, что лейтенант мог управлять финансами, не оставляя их следов на бумаге.       Но во внезапной забывчивости ничего ошеломительного. После вчерашних событий им обоим стало совсем не до хрономанта.       — Возвращаемся? — спросила Инеж.       «Будто он может решить, что мы останемся здесь», — пожурила она себя в уме.       И Каз, протянув ей руку, ожидаемо ответил согласием:       — Возвращаемся.       Взявшись за его рукав, Инеж проследила за тем, как он тянулся к рычагу.       Округа вспыхнула, растягиваясь, сжимаясь, как в диковинной фантасмагории, унося их прочь от «Хавенрайка», прочь от периода, пропахшего водорослями, чумой и смертью.       Но за миг до того, как в поле зрения всё вспыхнуло снопами искр, Инеж посетило подозрение, что они снова окажутся не в своём времени.

* * *

      Мироздание озарилось, как огненной вспышкой, ослепительной, едва ли не кислотной, желтизной: в Кеттердаме царил золотой вечер. Тонкие переливы светло-кораллового бархата и ярко-рыжего небесного штриха вальяжно простёрлись над безмятежным морем. Солёный бриз разносился по столице юрким озорным духом, проникая даже в побитые околотки Бочки. Людей на улице в такое время было мало: лишь безработные матери на прогулке с детьми да страдательно воющие подростки, только-только вышедшие из университетских аудиторий. Труженики, напротив, коротали часы за работой, отдавая дань Гезену и праотцам, которые распространяли идеологии своего божества.       Всё ещё держась за Каза, Инеж оглянулась в поисках чего-то, что подскажет, там ли они очутились, где надо, подошёл ли к концу их долгий тернистый путь или они снова не в той временной линии.       По тому, как кисло скривился рот Каза, как края его губ напряжённо уткнулись в землю, она быстро смекнула, что хрономант снова завёл их не туда.       — Это не наше время, — его чёрные глаза пытливо сузились.       — Как ты понял? — спросила Инеж, смотря туда же, куда и он.       — Эта таверна, — хмыкнул Каз, дёрнув подбородком и показав на кое-как державшийся «Зилверен Анкер». — Название покрашено голубым, хотя в нашем времени его перекрасили в серый, под цвет якоря. Мне было почти шестнадцать, когда хозяин таверны внёс такие… грандиозные изменения.       Инеж внимательно осмотрела вывеску, на которой с трудом угадывались очертания букв, окрашенных в морской голубой, выцветший и изношенный от времени и непогоды. Она не уверена, что смогла бы заметить такую мелочь, но у неё не было причин не доверять внимательности Каза. Какой бы ни казалась оказия с забытой активацией хрономанта, а память его, без сомнений, была выдающейся.       Вздохнув, она возвела глаза к небу, с неподходящим по времени упоением подставляя смуглое лицо свету солнца. Инеж уже забыла, когда в последний раз оно светило так ярко.       — Нам надо скрыться, — сказала она, хоть это и было очевидно без её реплики. — Не хотелось бы столкнуться с… тобой из этого времени.       — Нет? — преспокойно переспросил обернувшийся к ней Каз.       — Нет, — увереннее повторила Инеж, стараясь замазать траурное выражение лица маской безразличия.       Её распирало от вопросов, что случилось с тем Казом. Встретил ли он её в «Зверинце»? Опешил ли, узнав в обратившейся к нему куртизанке ту самую девушку, которую сначала не хотел отпускать, а потом винил, считал её неискренней в поступках и не подпускал к себе? Спас ли он её, или, оказавшись под гнетом старого недоверия, отмахнулся, решил оставить там?       Что бы он ей сказал, встреть она его случайно?       «Тебе бы это не понравилось», — прозвучало голосом другого Каза, того, рядом с которым она шла.       Верно. Не понравилось бы. Это не та встреча, которой она стремилась.       — Куда мы идём? — не сразу осмелилась Инеж осведомиться.       — Нам стоит найти убежище как можно скорее. Если повезёт, то «Хавенрайк» ещё не закрыт, — ответил он. — Я не знаю, перешла ты в этом времени к Отбросам или нет, но с ней тоже ты вряд ли захочешь встретиться.       — Я бы предпочла, чтобы мы ни с кем не встречались, — хмуро дополнила поспевающая за ним Инеж, в который раз спрашивающая себя, как человек с больной ногой мог так быстро ходить.       Заметив, что она отставала от него, Каз немо взял её за руку.       — Что ж, — прокомментировал он. — Будем надеяться, что этого не произойдёт.       Удача благоволила им: «Хавенрайк» всё ещё стоял на месте, более опустошенный и несчастный, чем каким он был, когда они видели его в последний раз. Стены, тут и там испещрённые змеившимися трещинами, как будто не выдерживали тяжести прожитых лет. Штукатурка местами отслоилась от нефундаментальной конструкции, обнажая кирпичи. Фасад, и без того бедный, теперь казался совсем заброшенным, а полусгнившая вывеска висела под углом, едва удерживаясь на последнем металлическом креплении.       Инеж даже не знала, работала ли гостиница, принимала ли туристов, или и вовсе готовилась к тому, что скоро на её месте построят другое заведение.       Каз же не стал задавать таких вопросов, только молча, как и в тот раз, протянул ей отмычки.       — Любая комната, — снова же, как и в тот раз, теперь уже более непринуждённо. — Всё равно, судя по виду гостиницы, там все номера свободные.       Сжав отмычки в стальной хватке, Инеж немо кивнула.       Несколькими неторопливыми шагами она рассекла расстояние до «Хавенрайка», после чего проворно залезла на шаткую стену и по-паучьи полезла вверх. Пока Каз доковыляет и дойдёт до второго этажа, она приблизительно сориентируется с отмычками, а если его снова задержит нечаянно затесавшийся в покинутой гостинице работник, то даже успеет взломать замок к его приходу.       Окна, более не закрытые досками, открыть было просто.       Но только она сделала это, только пробила себе путь до не изменившегося номера, как чей-то радушный голос окатил фасад гостиницы:       — А, господин Бреккер!       «Ради всего святого!» — в уме досадливо прошипела Инеж, осторожно передвинувшись, чтобы лучше разглядеть происходящее.       Мужчину, окликнувшего Каза, она не знала. Седобородый, тощий, со складками морщин такими, что он больше напоминал старого лысого шарпея, чем человека, он уверенными шагами шёл к нему. Может, дело в притупленном от возраста зрении, но незнакомец не замечал, что Каз, с которым он говорил, выглядел несколько старше.       — Схолтс? — безразлично выдал Каз. — Чем любезен?       Схолтс? Схолтс… Инеж слышала эту фамилию, но никак не могла вспомнить, где.       «Ах, да, — без всякого интереса подытожила она. — Герхард Схолтс. Банкир. Главный в Геменсбанке».       — Ну, как же? — каркающим голосом хохотнул Схолтс. — У нас же с вами сегодня встреча. Или вы забыли? А я-то думал, что у Грязных Рук прекрасная память.       — Встреча… — на прежний холодный манер повторил Каз, цокнув, точно только сейчас вспомнил. — Припоминаю. Решили потратить своё время, чтобы мне об этом напомнить?       — Нет, мой мальчик, — по-отечески усмехнулся банкир, хлопнув его по плечу и не заметив, как «мальчик» на такое панибратство скривился. — Я увидел вас издалека и подумал, что мы могли бы обсудить открытие кредита именно сейчас, а не ночью. У меня как раз перерыв перед последней сменой.       Инеж притаилась за небольшим подоконником. Скорее всего, в этом времени она ещё не перешла к Отбросам, иначе она бы непременно знала о связях Каза со Схолтсом.       Или, может, в эту минуту она была в «Зверинце», сидела в фойе и вынуждала себя строить глазки очередному клиенту.       — Я бы с величайшей радостью пошёл на уступки и решил все дела сейчас, но, к сожалению, на данный момент я занят, — отрезал Каз, забарабанив пальцами по свинцовому набалдашнику трости, — поэтому встретиться нам всё равно придётся ночью на Гаагенвейке, как мы и планировали. Надеюсь, вас это не затруднит?       Господин Схолтс, явно ожидавший, что собеседник согласится начать разговор раньше времени, потускнел, но всё равно заставил себя кивнуть.       — И ещё, — строже добавил он. — Этой встречи на самом деле не было.       — Что? — недоуменно охнул банкир.       — Сделайте вид, что мы не виделись, Схолтс, — процедил Каз сквозь зубы. — Только что ничего не происходило. Вы шли на обеденный перерыв, но на меня не натыкались, а через пару часов, встретившись со мной на Гаагенвейке, во время разговора даже не упомянете сегодняшнюю встречу. Договорились?       — Господин Бреккер, что за игру вы затеяли? — несмотря на официальное обращение, говорил он так, будто собеседник — нерадивый мальчишка.       — О, это не игра, — цокнул Каз, неожиданно ответив Схолтсу каверзной ухмылкой. — Жизнь канальной крысы из Бочки не сладкая и требует осторожности, поэтому не ищите логики в моих словах и поступках. В вашем возрасте это даже вредно для здоровья.       Банкир фыркнул и отшагнул от него на приличное расстояние.       «Будто от греха подальше», — прозвала Инеж эту короткую сцену, но, опомнившись, вспомнив, для чего она взобралась на второй этаж побитой гостиницы, поспешила понестись к двери и взяться за отмычки.       Взломать замок она смогла за миллисекунду до того, как тень поднимающегося по ступеням Каза показалась на стене. Это заняло меньше времени, чем в прошлый раз, но она всё равно не могла работать с отмычками с той же скоростью, что и он, и так и не научилась профессионально взламывать замки сложнее механических цилиндровых и с кулисами (а когда она сказала это Казу по прибытии в Кеттердам, он с демонстративным разочарованием прикрыл лицо ладонью и покачал головой).       Зайдя в номер, он внимательно осмотрелся, разыскивая хоть что-то, что отличилось бы за пару лет, но, не найдя того, издал едкий смешок.       — Надо же, — произнёс Каз. — Всё как и четыре года назад.       — Думаешь, что прошло четыре года? — неуверенно уточнила Инеж.       — Мне было четырнадцать, когда я открыл кредит с помощью Схолтса, — негромко ответил он. — Тебя с нами ещё не было.       И тогда он, измотанный после нескольких неудачных скачков по времени, плюхнулся на кровать, не сводя отстранённого взгляда с потолка. Инеж залезла в постель и бесшумно двинулась к нему, а, стоило ей оказаться рядом с Казом, как он протянул руку, приглашая её ещё ближе.       — Как думаешь, — тихо заговорила она, обвив руки вокруг его туловища и прижавшись, — что сейчас делают Джеспер и Уайлен?       Наверное, не стоило ей упоминать Джеспера: желваки на челюсти Каза тут же заиграли с новой силой.       — Думаю, наш изобретатель в эту минуту вспоминает все молитвы, чтобы мы вернулись и я не убил его, — с острасткой поделился он мыслями.       Инеж притихла, молча наслаждаясь их близостью.       Ну… она верила в своих святых, но вряд ли они смогут помочь Джесперу, если Каз правда попытается его убить.       Инеж посмотрела в окно, на то, как стремился скрыться за горизонтом солнечный шар, и представила, как сбился их с Казом режим сна. Они совсем недавно проснулись, полусонные, одурманенные темнотой сумерек, но прошло чуть больше часа, как время снова исподволь приближалось к ночи. Не успеет она оглянуться, как вместо золота на небе зацветёт сиренью тёмный аметист, а после зальёт тёмным кобальтом, который осветит звёздная плеяда.       Так и произошло.       Сидя в кресле и попивая чай, — как оказалось, Каза снова поймали за попыткой вторгнуться в гостиницу и он снова решил дело угрозами и деньгами — Инеж смотрела на то, как искрились на небе первые звёзды. На подоконник она не решалась уместиться: велика вероятность, что Каз Бреккер из этого времени пройдёт мимо «Хавенрайка» и заметит её.       А вот Каз из её времени этих опасений не разделял, потому, облокотившись на подоконник, безучастно осматривал округу.       Фонари освещали улицы Кеттердама. Часть света падала на его лицо, и в той желтизне глаза Каза снова показались ей коричневыми, как чашка чёрного чая. Совсем как в тот день, когда она выбралась из плена Яна Ван Эка, когда смотрела на него, боясь своих чувств, боясь того, как глубоко она могла в них утонуть, оставаясь рядом с ним наедине с такой непозволительной частотой.       Но Инеж нравилось это. Нравилось не бояться их. Нравилось эти чувства принимать не за проклятие, а за какой-то дар.       — А вот и я, — шёпотом проговорил Каз, неспешно выпрямившись и отойдя, словно не хотел, чтобы его заметили.       Отложив чашку, Инеж шагнула к окну и осторожно высунулась.       И правда: у одного из фонарей стоял четырнадцатилетний Каз. К нему навстречу неуверенной поступью шёл Герхард Схолтс, подойдя, хмуро пожавший собеседнику руку. Видимо, банкир всё ещё помнил тот странный разговор, произошедший у фасада «Хавенрайка», потому относился к этому Казу с опаской.       Инеж отошла. Если же себя взрослого он мог и не увидеть, не распознать, что тот был поблизости, то её присутствие он уже научился чувствовать.       Стоя в паре шагов от окна, она перевела взор к блестевшей от лунного масла полосе моря. Даже на таком расстоянии Инеж увидела одиноко передвигающуюся по мелким волнам точку. Она следила за ней, пока та не скрылась из виду, пока вид на неё не перекрыли угловатые здания, но и после она смотрела на морскую пустошь, чувствуя некую гротескность, некую оторопь, полоснувшую по ней шипами.       А после, не проронив ничего, вернулась на кресло. Посмотрела в отражение в чае, а девушка оттуда посмотрела в ответ: измученно, побито, одиноко.       — Какое сегодня число?       Инеж смутно осознавала, зачем спросила это.       Каз по ту сторону номера ответил как между делом:       — На календаре в фойе было шестнадцатое апреля. Я не помню точно, какого числа был наш со Схолтсом разговор, но это точно был апрель.       Шестнадцатое апреля.       Инеж снова посмотрела в морскую даль, в то место, по которому плыла точка, оказавшаяся таинственным кораблём. Его там уже не было, но ощущение, что его призрак всё ещё незримо витал по волнам, что доски скрипели так, что это слышно отсюда, а в номере, вопреки лунному сиянию, темно так же, как и в трюме корабля.       Сейчас ночь шестнадцатого апреля.       — Меня привели в Керчию в этот день.       У Инеж не было доказательств, как и не было сомнений: это тот самый корабль, на котором её приволокли и сдали в рабство.       Может, в эту минуту она, четырнадцатилетняя и напуганная, стояла на корме корабля, смотрела в чёрные волны моря и думала: а не прыгнуть ли? Может, Хелен, взяв её за спутавшиеся в плавании волосы, твердя, что их бы поскорее постричь, потому что мужчины ненавидели неопрятные лохмы, волокла её в «Зверинец».       Каз не отвечал, не говорил ничего.       О чём он думал? Возможно, она сбила его с толку своей спонтанной правдой.       — Хочешь спасти её?       Вздрогнув, Инеж окинула его вопросительным взглядом, поначалу подумав, что ей послышалось, что ничего такого Каз не говорил, но нет. Он в самом деле сказал это, предложил вызволить её, не дать пройти через то же, через что в своё время прошла она.       — Ты… ты серьёзно? — переспросила Инеж, не веря в услышанное. — А если я скажу, что хочу провести целую операцию по её освобождению и отправлению домой, в Равку, ты…       — …я помогу тебе всё это проделать, — кивнул Каз, подтверждая ход её мыслей. — Помогу тебе спасти её.       Это звучало так прельщающе, так заманчиво.       Она бы спасла саму себя от участи очутиться под мужчиной против воли. Она бы сделала всё, чтобы Хелен не успела поднять на неё руку за непослушание, всё, чтобы единственной трагедией для неё оказался тот корабль, причаливший к берегу Кеттердама, а не тяжесть чьего-то тела, не отметины от чьих-то зубов на шее, не пустота внутри и в пространстве, в котором она пряталась, пока её терзали на огромной кровати.       Она бы смогла остаться той невинной девочкой.       Но…       — А кто тогда спасёт тебя, Каз?       Каз, шедший к ней, не ответил, только сел на кровать рядом с креслом. Его задумчивый взор упёрся в пол, всё ещё источавший аромат водорослей, а руки бескровно повисли на коленях.       — Кто спасёт того мальчика? — слабо улыбнувшись краешком рта, безрадостно спросила Инеж, не дождавшаяся ответа на первый вопрос. — Я не смогу её вытащить, зная, что тогда обреку тебя на такую пустоту. Я хочу спасти её, но ещё я хочу, чтобы тот Каз тоже увидел, что жизнь — это не только месть и деньги, что в ней есть что-то не менее прекрасное.       Она сорвала кандалы «Зверинца» благодаря тому, что Каза швырнуло на трупную гору. Он принялся исцеляться от своих страхов благодаря тому, что её когда-то сделали рабыней.       Их общие прошлое, настоящее и — Инеж надеялась — будущее сплетались воедино, беря свои начала с их мучений.       Если её не будет в жизни Каза, кто ещё снимет с него перчатки не для того, чтобы сокрушить, а чтобы научить касаться? Кто ещё заглянет к нему в душу и отыщет в её руинах того ребёнка, которого он заживо похоронил в себе? Кто станет для него причиной жить?       Каз медленно обратил на неё взгляд. В полумраке номера его глаза казались ещё глубже, словно в них таилась сама бездна вселенной. Когда-то Инеж всерьёз боялась в неё упасть.       — Я не знаю, — тихомолком признался. — Наверное… никто.       Это был честный ответ. Единственный, который она ожидала от него.       Честный, без привычной жестокости, без маски, которую с такой греховной частотой обожал носить босс Бочки, владыка тех грязных улиц, которыми он правил.       — Тогда, — Инеж двинулась ближе к нему, пока что не дотрагиваясь, лишь сокращая расстояние, — позволь мне попытаться.       В иной раз, при других обстоятельствах, Каз бы оттолкнул её от себя, извергая лживые заверения, что ни в чём таком он не нуждался, что он не взломанный замок, который нужно починить, но теперь Каз признавал: он сломанный.       Сломанный. Разбитый. Неправильный. Её.       Он протянул к ней руки, и Инеж, принимая это приглашение, ринулась в пламя, которое Каз в ней зажёг. Захлебнулась в нём, увязла, пленилась, сгорела дотла — столько слов, одно краше другого, но все они едино подходили, дабы описать тот трепет, что разрастался в ней с необузданной мощью.       Она вспомнила, как он поцеловал её в доме Ритвельдов. Инеж обещала, — что себе, что ему — что однажды именно она будет той, кто возьмёт прерогативу внезапного поцелуя на себя. Она сделала это вчера, но так торопливо, так смазано, жертвенно глотая вместе со слезами жгучую горечь от его слов и уверенности в том, что она когда-нибудь бросит его, что это невозможно было считать за выполненное обещание.       Сейчас прекрасный момент, чтобы исправить это.       И по мере того, как она приближалась к нему, как её пальцы ложились Казу на щеку, Инеж впервые за долгое время, глядя ему в глаза, увидела не только тьму, но ещё и отблеск света.