Потерянные хроники

      Новый день напоминал предыдущий. Кажется, что они застряли в каком-то замкнутом цикле: как ни ищи лазейку к выходу, а перед ними всё равно возрастала гранитная стена. И всё становилось таким, как прежде.       От скуки принявшаяся точить кинжалы, но уже усовершенствовавшая остроту каждого из них, Инеж уныло отложила излюбленные орудия в сторону. Покинуть «Хавенрайк», зная, что за его стенами кочевал из одного угла столицы в другой четырнадцатилетний Каз, она не осмеливалась. Весь её маршрут последние три дня представлял из себя поход из номера в ванную комнату и наоборот. Иногда, стараясь развеять уныние, она ютилась по коридору, не издавая ни звука, прячась, когда то было необходимо, и просто мерила шагами ненадёжно-хрупкий пол.       Подперев щеку рукой, она перевернулась на бок и уставилась на Каза. Он не выражал, что монотонность дней могла и ему наскучить, но Инеж и сама всё видела по тому, как он лежал на спине, почти не двигаясь, подслеповато смотря в потолок.       — Кхм, — сорвалось с неё короткое хмыканье, прежде чем она подвинулась к нему.       Потянувшись, Инеж обхватила его затылок пальцами. Каз, отвлёкшись от созерцания потолка, с притупленным апатией недоумением взглянул на неё, после чего Инеж, ничего не объясняя, резво скользнула перстами вперёд и перекинула вечно зализанные назад волосы. Те пали Казу на глаза, струясь на кончиках, и он, осознав, что она сделала, с нарочитой изнурённостью опустил веки.       А вот Инеж смотрела на него с неподдельным восхищением.       — Ты почти кудрявый, — коснулся тишины шелест её завороженного голоса.       Высвободившись из её хватки, Каз тряхнул головой, стараясь придать себе прежний чинный вид, но благодаря стараниям Инеж это окончилось провалом: волосы ещё сильнее взъерошились, а одна прядь, согнувшись, нелепо закатилась в сторону.       Он напоминал воробья, вышедшего из ожесточенной драки за кусок горбушки.       Но воробей этот, смягчившись, неторопливо пригладил волосы, снова заводя их назад.       — Мама была кудрявой, — к её неожиданности рассказал Каз. — Эта особенность досталась Джорди, мне же передались только небольшие волны. С другой стороны, — задумчиво продолжил он, сдув всё ещё неаккуратно падающую на глаза волосинку, — так даже лучше.       — Почему? — с хитрецой поинтересовалась Инеж.       — Почему? Ты бы стала бояться бандита с кудряшками, как у купчика?       Инеж криво улыбнулась ему краешком рта.       — Я и… таким, — она прервалась ненадолго, чтобы мотнуть головой, указывая на то, что осталось от его причёски, — тебя не особо боялась.       Глядя на неё сквозь осуждающий прищур, Каз продолжал разглаживать всклокоченные ею волосы. Чёрные, как уголь, его глаза едва заметно прояснились, а на лбу, видном из прорех чёлки, набежала небольшая складка от того, что он хмурился. Сейчас Каз не напоминал человека, готового, как прежде, с юношеской упёртостью пойти войной на целый мир, сжать его в кулак и, обернув это в сардоническую улыбку, пустить по студёному ветру пригоршню пыли. Его движения стали более размеренными, неточными, расплывчатыми. Расслабленными.       Но вдруг он, тяжело вздохнув, бухнулся головой на подушку и отвёл взгляд.       — Меня только одно радует, — снова раздался его скрежет, — что мы покинули то время, где была чума. Это один из двух самых ужасных периодов в моей жизни.       — Двух? — спохватилась Инеж, копошившаяся рядом, чтобы принять удобную позу, и остановилась, улёгшись на спину, как это сделал Каз. — И какой же второй?       — О, — таинственно произнёс он. — У меня тогда был страшный завал по работе. Не отходил от счетов по «Клубу Воронов» несколько дней, заполняя бухгалтерию, а потом поднял голову и увидел, что из части документов Джеспер сделал бумажные самолёты и начал пускать их в окно. Я тогда его чуть не убил.       Повисла нерушимая тишина.       Инеж, поначалу думавшая, что это глупая шутка, повернулась к нему лицом, всем видом выражая, что ожидала она чего угодно, но не этого.       — Ты сейчас серьёзно? — без всякого удивления, скорее монотонно и устало, уточнила она. — Каз, тебя полгода назад пырнули двухметровым ножом, да ещё и так, что большая часть лезвия высовывалась из-за спины. Почти все в банде думали, что ты умрёшь. Значит, это ты не припишешь к худшему, что с тобой происходило?       — Ох, ну не знаю, — лукаво протянул Каз. — Ты тогда так со мной возилась, так хлопотала. Даже засыпала рядом, а потом ещё и задержалась в Кеттердаме на целый месяц. Так что не так уж всё и плохо было. Можно повторить.       Инеж смерила его осуждающим взглядом, и тут же, не выдержав, мстительно пнула его по ноге.       Но не тут-то было: Каз, громогласно зашипев сквозь сжатые зубы, вскочил и схватился за колено, как если бы переживал самую настоящую агонию, и при такой картине Инеж попросту забыла, чем он её так разозлил.       — О боги, Каз! — воскликнула она, вскочив на локтях и с ужасом лицезря то, что натворила. — Прости! Я… — однако то, что должно было последовать после того «я», так и не прозвучало. — Погоди, — и секунды спустя, исказившись не то в возмущении, не то в злости, Инеж выпалила: — Невежда! У тебя другая нога сломана!       Каз замер в том же положении.       — А, да? — буднично подметил он, как если бы только это понял. Мотнув якобы больной ногой, Каз расплылся в довольной улыбке и снова упал головой на подушку. — И то верно.       Инеж ответила ему негодующей, порицающей гримасой.       «Вот паршивец!», — крутилось на языке, но не решалось прозвучать.       Да и скажи она то вслух, то разницы никакой: Каз бы принял это за комплимент.       Но Каз, которого она долго знала, которого запомнила, шутить о таком бы не стал. Он бы отмахнулся, не дрогнув ни единым мускулом, словно говоря небогатой игрой своей мимики: «у этого города кишка слишком тонка, чтобы меня убить!». Пристально рассматривая его в поисках того высокомерного спокойствия, Инеж натыкалась на что-то иное, напоминавшее прикосновение к травяному шёлку после того, как пришлось утомительными часами блуждать босыми ногами по каменным щебням.       Усмехнувшись про себя, она потянулась к рукаву его рубашки. Каз издал ленивое глухое «мм?», неохотно повернув к ней голову, но едва его брови взметнулись — Инеж уже расстегнула манжетную пуговицу и закатала его рукав.       Открыла вид на застывшую вечностью «Р». На память, впившуюся в кожу, под кожу, в буйные кровеносные потоки.       Инеж, так и не дождавшись его реакции, провела кончиком пальца по резко очерченным на предплечье Каза чернилам.       — В тебе всё ещё есть что-то от Ритвельда, — изрекла она, точно была в плену у этой мысли. — Намного больше, чем тебе может казаться.       «Иначе ты бы не сделал эту татуировку».       Каз не шевельнулся, не ответил ничего, но его взгляд, и без того мутный, нечитаемый, заметно потемнел. На короткий миг выражение его лица стало почти бесстрастным, и Инеж испугалась, что он мог снова надеть машкеру апатии, закрыться от неё.       — Хочешь сказать, для тебя я всё ещё тот мальчишка? — голос его упал до тихой молвы, и сам он казался несколько рассеянным, но в рассеянности этой угадывалась и настороженность.       — Разве в этом дело? — спросила Инеж, продолжая обводить чёткие контуры татуировки.       — Мне казалось, ты та, кто обычно говорит: «ты — это не твоё прошлое», — с какой-то наигранной небрежностью шикнул Каз, еле заметно вжимая голову в плечи, когда её палец продолжал исследовать метку прошлого, отпечатанную на его предплечье. — И добавляет: «ты — это твоё настоящее». Разве это не одна из сотни любимой тобой мудрости?       Инеж наклонила голову, задумчиво, изучающе.       В воздухе повисло сроднившееся с их недавним бытом молчание. Тяжёлое, но не удушливое. Такое, которое не хотелось заполнить чем-то, которую ей не хотелось разрывать. Хоть раз не сотрясать пространство длинными высокопарными речами, не шутить.       Просто быть.       И потому, улыбнувшись, Инеж коротко прильнула губами к витиеватой «Р», вырвав из уст Каза сдержанно-обескураженное оханье, и ответила:       — Не в этот раз.

* * *

      Дурацкая всё-таки была затея — принимать ванную в темнеющий вечер, когда по гостинице ощутимо витала апрельская стужа. Та, вероломно войдя к ней полураздетой, надменно царапнула её, прогоняя по телу рябью гусиную кожу, и скрываться после своего минутного бесчинства не собиралась. Затаилась, заполнив собой всё помещение, и, щерясь в улыбке, немо обещала следовать за ней до самого номера, если она не оденется.       Закутавшись в полотенце, — и пытаясь не думать, кто вытирался им до неё — Инеж сжалась в попытке заглушить холодную тряску. Не слушавшиеся пальцы застегнули корсет лишь с третьего раза.       Одевшись, она подумала поднести вперёд влажную пятерню и вытереть запятнавший зеркало сизый пар, посмотреться в своё отражение, но, одумавшись, побрезговала: ещё до её прихода стекло было заляпано чем-то грязно-зелёным. Что именно эта аморфная субстанция из себя представляла думать Инеж не хотелось. Смиренно отступив и скомкав озябшие ладони, она вскоре просеменила к номеру, минуя расстояние по затопившим углы коридоров пологам теней, чтобы следом полыхнуть на свету палой киноварью.       Мириться с непреклонными прихотями реальности у Инеж вошло в привычку: когда-то — быть может, после того, как её, брыкавшуюся и визжащую, приволокли обратно в бордель и избили за вопиющую попытку побега — она смирилась с тем, что никто не вытащит её из «Зверинца», смирилась с тем, что ради выживания ей придётся пойти наперекор лепету морали и обрушить все нравоучения родных о долге перед святыми, чтобы взять в руки свой первый кинжал. В голове теснились сотни таких примеров, и теперь ей думалось, что даже если хрономант никогда больше не вернёт их домой, то она — может, не сразу. Однажды — и с этим смирится. Покорность пред судьбой — пускай и невольная, воплощенная слезами и кровью — вырезала в ней пикой калённого клинка болезненно-неизбежную истину: человек перед своей жизнью не хозяин.       Что бы сказал Каз, услышь он её мысли?       «Не хозяин? — и она вдруг так явственно увидела, как ненасытно рвалась из ниоткуда притупленная ярость, как Каз, чванливый мальчишка, соревнующийся в упрямстве с вечностью, отрешенно щерился на её слова. — Да ты ещё веришь в сказки, Инеж».       На полпути к номеру она снова вспомнила того мальчика, небрежно хлеставшего наотмашь что трупом брата, на котором он плыл от Баржи Жнеца, что страхом, разверзшимся и саднившим за рёбрами. Неужели его в действительности никто не приютит, не залечит раны, не снимет тяжесть этого мира? Будь она в своё время того лишена, Инеж бы давно прокралась в главный зал «Зверинца», отыскала остроконечный предмет и вспорола себе глотку: в борделе не ей одной пришлось очутиться не по собственной воле, и все они, пленницы чужих угодий, оставались единой поддержкой друг у друга.       — Не спишь? — тихомолком спросила она, войдя в серебрившийся полукруг на полу номера.       — Стоя? — в шутливо-едкой манере ответил Каз вопросом на вопрос, от скуки водя сапогом по полу. — Или мне подождать, пока меня в хлев отправят, как лошадь?       — Ты не мог просто «не сплю» сказать, без всяких лошадей? — на вздохе обречённо закатила Инеж глаза.       Стоя у окна, он повернулся к ней корпусом. Перламутр лунного мерцания мягко чертил его анфас тонкой полосой, и чернильные глаза, в упор глядя на неё, ехидно блеснули в вечернем полумраке.       — Не мог, — на её удивление, последовал самый банальный ответ, прежде чем Каз снова обратился лицом к безлюдной улице.       «И на что я надеялась?» — прокатилось в мыслях совсем как у уставшей матери, в который раз ловившей сына на безобидной шалости.       Другая на её месте бы багрово закипела, уперев руки в бока и капризно топнув ножкой, успевая ещё и отсечь парочку смехотворно хлипких ругательств. Инеж же думала, что такой Каз, не к месту остривший на манер мальчишки, куда лучше того, смотрящего таким обжигающим равнодушием, что в горле ощутимо перчило болью, а меж трещинами в рёберных плоскостях сочилась лава.       Она скользнула по полукругу, брошенному гладким мазком луны и звёзд, и со сноровкой паука взобралась на излюбленный подоконник. Инеж бы одуматься, напомнить, что четырнадцатилетний Каз мог бродить неподалёку от гостиницы, что если он поднимет голову и нечаянно увидит её силуэт над собой, это ничем хорошим не окончится, но она доверяла другому Казу. Тому, который стоял у окна, разглядывая согбенные крыши домов, ребристо выпирающие сланцы да кипельно-оранжевые купола, маячившие вдали, и совершенно не боялся, что некто проходящий мимо вдруг увидит его в компании на тот момент ещё не известного Кеттердаму Призрака.       — Что будем делать? — не сводя с него взора, Инеж вяло качнула свисающей ножкой. Та качнулась маятником и тогда же прервала активность.       В «Хавенрайке» и впрямь было тоскливо и скучно. За последние дни Инеж ни разу не вышла наружу, не дала ветру пустить по воздуху её косу, не помчалась в неизвестность по крышам. Всё её бытование сузилось до обшарпанного номера.       Каз на тот вопрос вознёс взгляд. Лёгкий порыв ветра беззвучно прошелестел, аккуратно взъерошив его волосы, но не испортив причёски. Одна из звёзд приветливо, будто подмигивая, блеснула ему, чтобы следом вновь затеряться в этой небесной кавалькаде, стать прежней частью целой неизменной системы.       — Давай помечтаем, — внезапно предложил Каз, взмахнув рукой. — Представим, что ничего из этого не было. Что всё было по-другому.       Заинтересованная его предложением, но остающаяся в слабом подобии замешательства, Инеж склонила набок голову.       — По-другому? — уточнила она, и смазанная, как пятнышко тёмной краски, улыбка распрямилась на её лице. — Хорошо. Начни ты, а я продолжу.       Со стороны Каза это было более, чем неожиданно. Инеж бы с большей лёгкостью поверила, встань он и заяви на полном серьёзе, что они пойдут грабить банк.       Но сам Каз, воодушевлённый своей идеей, стиснул высунутую из-за окна ладонь, словно держал в ней незримый мир и обращал его в пыль, и заговорил:       — Представь, — задумчиво начал он, — что я был бы не бандитом, а простым парнем. Никакой мести, никакой потери брата, никакой войны с Пеккой.       — Звучит неплохо, — мечтательно протянула Инеж, поёрзав, чтобы удобнее уместиться на ставшем излюбленным месте, но позже попыталась сделать всё, лишь бы не позволить удручённости затмить интерес к их внеплановой беседе. — Правда, я бы этого не увидела. Мы бы не встретились.       — Я учёл это, — медленно и вкрадчиво произнёс Каз, — поэтому представим, что в день, когда ты оказалась в Керчии, я гулял у гавани. Просто гулял, блуждал взглядом, не замышляя никаких преступных дел, и тут, — выдержал он паузу, — увидел тебя.       — Вот как, — с еле слышным смешком подметила Инеж. — И что же тогда? Там ведь ты явно ничего хорошего увидеть не смог бы. Просто чужеземку на корабле работорговцев. Но, ладно, мы немного съехали с темы. Как бы такой Каз поступил?       — О, — он растерянно отвёл взгляд перед тем, как участливо проговорить: — Так как мне нравилось всё необычное, то, увидев тебя, я бы влюбился, как настоящий идиот.       — Учитывая то, как в первый раз семилетний ты посмотрел на меня, я тебе верю.       — Я бы выкупил тебя, — довольно продолжил Каз.       Польщённая его воображаемой добродетельностью, Инеж не смогла не напомнить один немаловажный факт:       — Ты же знаешь, сколько стоит выкупить девочек Павлина, — беззаботно покачала она головой.       — Представим, что я был бы так же богат, как и сейчас.       — Что-то… не представляется, — сморщив нос поделилась сомнениями Инеж.       — Ладно, хорошо, — угрюмо буркнул Каз, сдавшись в их короткой перепалке. — Тогда я бы подрался с работорговцами и выкинул Хелен в море. Её бы съели рыбы. Вот тебе и счастливый финал.       — И ты бы отправил меня обратно домой? — с надеждой вопросила Инеж, затаив дыхание от такого сюжетного поворота.       Но Каз фыркнул.       — Нет, я же по твоим представлениям совсем бедняк, куда уж мне тебе билет на корабль в Равку купить? — с весёлой злобой изрёк он, и она, возмущённая до глубины души, не смогла вовремя удержать аханье. — Поэтому ты бы осталась со мной. Я бы мучил тебя попытками оказать знаки внимания и ты бы сдалась через пару минут.       — Неправда. Ты бы мучил меня до тех пор, пока я бы не искала способ сбежать.       — Ты бы не сбежала, — самоуверенно возразил Каз, покачав указательным пальцем, точно с маленькой несмышлёной девчонкой вёл беседу. — Мне бы выбили пару зубов, оставили синяк под глазом и сломали пару рёбер, а так как всё это случилось из-за тебя, то тебе бы пришлось остаться и залатать раны своего спасителя, а это уже неплохой способ сблизиться.       — Что-то когда я пыталась перевязать тебе рану на руке, — вымученно скривилась Инеж, — ты это счёл не за способ поговорить по душам, а за возможность поныть, что ты и сам справишься.       — К тому же, — намеренно делая вид, что не слышал её колких замечаний, продолжил Каз, поглощённый в свою историю, — бежать тебе было бы некуда. Сулийцам в Кеттердаме опасно бродить в одиночку. Со мной ты была бы в безопасности. Однажды ты бы и сама поняла это.       — Знаешь, — Инеж робко поменяла позу, усевшись спиной к городу и лицом к их комнате, — это больше звучит как история о маньяке, который силой держит рядом невинную девушку и ждёт, что она в него влюбится.       — Силой?       На мгновение ока в глазах Каза полыхнуло замешательство, но позднее в нём снова загорелся прежний азарт.       — Тебя бы никто силой не держал, — сдержанно усмехнулся он, опровергая услышанное. — Тебе бы это даже понравилось. Тот я, которым мне не удалось стать, понравился бы тебе. Он бы… — Каз вновь махнул рукой, не находя подходящих слов, или же находя, но не позволяя им прозвучать. — Он бы пытался постоянно быть рядом с тобой, не упуская ни минуты. Он бы постоянно что-то приносил тебе, и это были бы не кинжалы. Он бы… он… — Каз запнулся. Почесав затылок, он задумчиво уставился на укрытую ивовой мглой улочку, и наконец выдал на вздохе: — Он бы сделал очень много, Инеж.       Окрылённая его выдуманными россказнями, она нечаянно впустила в себя доселе томительно дышавшую в затылок смуту. Это звучало так прекрасно, так красиво, так не по-настоящему. Не существовало ни единого сценария, где им с Казом удалось бы встретиться без тех шрамов, что оставила жизнь. Их столкновение на одной стезе, по сути — этакая пресловутая награда за то, что они позволили ломать себя.       «Он бы сделал очень много».       Тот парень, что мальчиком смотрел на неё с трепещущим восхищением, что рискуя лез на деревья, дабы достать для неё свою любимую кошку, что так не хотел, чтобы она уходила — он бы сделал много. Так много, что дефиниции точнее, чем примитивное «очень», у этого Каза не нашлось.       Он бы никогда не изводил её своей безучастностью, которой этот Каз некогда неумолимо кромсал ей сердце. Вместо холодных клинков он бы приносил ей цветы и тихо клал на трюмо у выданной ей постели, пока она бы спала, не подозревая о его подарке. Он бы каждый день, без повода, просто так, напоминал ей, какая она красивая, говорил бы, как он её любит, не смея, попросту считая за кощунство таить такое от неё. Он бы никогда не скрывал от неё того, каков был на самом деле, не прятал свою истинную личину за маской, которую ей приходилось отдирать от него с кожей и костями.       Инеж вздохнула, вперившись взглядом в стену.       — Он бы стал для меня хорошим другом, — в прострации произнесла она.       — Другом? — недоверчиво переспросил Каз, бегло повернувшись к ней.       — Другом, — повторила Инеж, давая собеседнику убедиться: ему ничего не послышалось. — Мы бы сблизились с ним. Он бы стал для меня очень-очень важным человеком. Я бы очень плакала в день, когда нам пришлось бы разойтись, но он бы остался для меня лучшим другом. Или старшим братом.       Инеж провела пальцами по неровной поверхности подоконника, будто смахивала невидимую пыль.       — Я сказала тебе уже, — тон её сделался степеннее. — Тебе не надо быть кем-то другим. Я уже выбрала тебя, Каз. Ты бы стал хорошим человеком, прекрасным парнем с не менее прекрасным будущим, но таких в моей жизни было много. В караване их предостаточно, и даже в моём экипаже есть такие. Но я выбрала тебя. Такого тебя: ворчливого ворона с разбитыми крыльями.       Безмолвие вновь затмило пространство, взяло на себя власть. Минутой позже лишь раздался шорох: то Каз, недолго поразмыслив, придвинулся к ней, сокращая дистанцию, оставляя пару сантиметров между ними.       — И что же такого ты нашла в холодном преступнике-невежде, чего не смогла отыскать в этих прекрасных юношах? — тронул молчание его скрежет, и не было в том вопросе ни издёвки, ни нетерпения, ни и без того инородного ему смущения. Было лишь обыденное любопытство.       — Не знаю, — глухо усмехнулась Инеж, порывисто обняв его за предплечье, мысленно возликовав, что Каз позволял ей это прикосновение. — Может, честность? — заговорщически предположила она вслух. — Ты всегда говорил прямо и без прикрас, даже когда был груб. Ты никогда не обещал мне чего-то, чего не смог бы сделать. Не давал пустых надежд, которые потом бы отобрал. Мне казалось, — Инеж затаила дыхание, — мне казалось, что ты единственный, кто не пытался строить для меня иллюзии.       Она прильнула щекой к его пальто, уставившись на лунно-серебряный пол.       — Я будто чувствовала, — коротко переведя дух, отрывисто продолжила Инеж, — что могла верить твоим словам. Твоим поступкам. В них было нечто… зрелое. Что-то, чего я не видела у других.       Ощутив, как напряглось плечо под её рукой, Инеж и сама напряглась. Каз всегда был насторожен, когда речь заходила о доверии — чём-то фантомном и хрупком, что кажется, будто оно распадётся прахом и пеплом в предусмотрительно подставленные дрожащие руки.       — Разве не было случая, когда ты сомневалась? — Каз звучал невозмутимо, но шумный глоток вставшего поперёк горла кома служил показателем лучше, чем любое напускное спокойствие. — Не было ни одного момента, когда ты не поверила мне? Когда тебе казалось, что я незрелый или не совсем честен с тобой?       Хмуро наблюдая за тем, как брошенное ночным светилом пятнышко собственнически юлило по комнате, Инеж ловила себя на мысли, что ей не требовалось тратить время, чтобы вспомнить хоть один такой случай.       Был. Конечно, был.       Один раз, но она запомнит его до самой смерти.       — Один раз, — повторила она то, что крутилось в голове. — В ту ночь, на «Феролинде».       В ту ночь он дал чему-то в ней зацвести подобно цветку, прорасти из убитой огнём пустоши, но Инеж растоптала его, превращая лепестки в размолотую прогорклую кашицу.       Это было жестоко — требовать от него невозможного, когда собственная броня тесно давила грудную клетку, бросать ему условия, когда он, взбеленившись от упоминания о своём бессилии, гневно отвернулся, а после разочарованно уходить, неся на себе бремя осознания, что его просьба остаться, его признание, — «я хочу, чтобы ты осталась, хочу тебя» — не более, чем мальчишеский каприз.       Но это было честно: он не должен был получить её так легко. Не после всего, что он сделал. Не после всего, что сказал.       Была бы она так уверенна в Казе, если бы не его мучительная борьба, не то, что он бросил вызов своему гротескному гипертрофированному естеству, лишь бы она если и не осталась, то хотя бы возвращалась к нему?       Инеж прикрыла глаза. Открыв — изнеможенно посмотрела перед собой, на не меняющуюся картину.       — Каз, — вымученно произнесла она его имя, проведя пальцами по его плечу.       — Мм? — отозвался он приглушённо.       — Я всё-таки благодарна Джесперу за то, что он случайно перекинул нас в прошлое, — чуть хрипло произнесла Инеж. — Если бы не череда этих случайностей, я бы никогда не узнала, кто ты. Не узнала, каким ты был, каким не стал, откуда пришёл. Я бы не узнала, из-за чего ты начал бояться прикосновений. И разве ты сам не заметил? После того дня, как я обо всём узнала, мы будто стали ближе друг к другу. Ты начал открываться мне больше, уже не пытаясь быть кем-то, кем ты не являешься.       Каз молча слушал её, глядя по-своему задумчиво. Пару раз он хотел что-то сказать, но, не найдя тех слов, фыркнул.       — Джесперу только этого не говори, — ворчливо пробубнил Каз, снова воззрившись в тёмно-сапфировое плато небосвода. — Этот недофабрикатор не заслуживает знать, что его недоразумение сделало что-то хорошее. Иначе он решит, что он гений, а я этого не переживу.       — Ну, — интригующе тянула Инеж, — ещё пару таких скачков по времени, и я даже узнаю, когда у тебя день рождения.       На её невинно-плутоватый лепет Каз, приподняв край рта в полуулыбке, закатил глаза.       — Четырнадцатое января, — язвительно бросил он.       Весь чудесный настрой как рукой сняло, и Инеж, резко повернув к нему голову, посмотрела на собеседника с деланной обидой.       — Я была в этот день в Кеттердаме, — насупившись напомнила она, раздосадованная столь спонтанно открывшимся фактом, — а ты взял и закрылся в комнате, сославшись на кучу дел. Бесстыдник…       — Хорошо. В следующий раз не закроюсь, — клятвенно пообещал Каз, и только Инеж подумала, что обещание то было серьёзным, как он лукаво дополнил: — Но если вдруг подумаешь о подарке, то не стоит тратить на это время и фантазию. Мешка крюге, сворованного из Геменсбанка, будет достаточно для счастливейшего дня рождения. Я надеюсь, что свой двадцатый год я встречу уже в нашей временной линии.       И, будто почувствовав, что речь косвенно зашла о нём, раздался голос:       — Хрономант снова активирован. Можете воспользоваться услугами прибора.       Не ожидавшие того, они синхронно опустили взгляд на изобретение.       Экран горел жёлто-зелёным, сообщая об активации.       На секунду помешкав, Каз подставил ей локоть, приглашая её ухватиться за него и броситься в новую пучину, затеряться в переставленной хронологии и, если повезёт, очутиться дома.       Но Инеж не спешила.       Сколько они блуждали из одного времени в другом? Больше недели. Надежда вернуться с каждым переходом трещала по швам, осколков её становилось донельзя больше, и она чувствовала, что если снова окажется в чужом месте, то от неё ничего не останется.       — Каз, а что… — отстранившись, Инеж взглянула на него с не озвученной мольбой, словно прося понять без её слов, — что, если мы снова окажемся не в своём времени? Что…       Она прервалась, боясь сказать то вслух.       Боясь признаться, какой страх терзал её.       Но не для того ли нужен страх, чтобы в жизни был хоть один соперник, которого не одолеть силой и хитростью, а лишь храбростью?       «Или её отсутствием», — пророкотал кто-то в сознании. Инеж отмахнулась.       — Что, если мы уже не вернёмся?       Каз помрачнел. Он сам, сколько она помнила, был не из тех, кто верил в неопределённость, но сейчас и он заметил, — не мог не заметить — как её уязвимость прорезалась сквозь всю привычную решительность. Как прорубила путь, норовя добраться до него, посеять росток неверия уже в нём.       Но Каз, несгибаемый и упрямый по натуре, закрывался, гнал неуверенность прочь.       — В крайнем случае я отыщу Джеспера, неважно, из какого времени, и выбью из него всю дурь за этот хрономант, — просто сказал он, как нечто будничное, и добавил мягче, стараясь вселить в неё утерянную веру: — Я не оставлю нас в этом, Инеж. Я найду выход, каким бы он ни был. Как я это делал всегда.       Этого оказалось достаточно, чтобы снова поверить ему. Иначе будто и быть не могло.       Не прошло и минуты, как пространство полыхнуло белизной, точно мир утерял все краски и очертания, а вскоре их уволокло в пустоту.       Шаткий «Хавенрайк» остался позади.