Спаси себя, спаси меня

Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Не тот оглушительный грохот, которого он ожидал, а скорее звук отрезанной нити. Звук, который оставил его снаружи, в холодном ночном воздухе, а его лучшего друга — там, в логове чудовища. Чимин бежал. Ноги сами несли его по пустынным улицам, сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Он добежал до своего дома, захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной, скользя на пол. Тишина. Именно сейчас, в этой абсолютной, давящей тишине, стало по-настоящему страшно. Страшнее, чем в тот миг, когда холодные руки схватили его в студии. Потому что тогда был враг. Был конкретный страх — боль, смерть. А теперь была пустота. Он сидел на холодном полу прихожей, в темноте, и смотрел в пустоту. Его руки дрожали. Он ждал, что сейчас расплачется, закричит, сломается. Но ничего не происходило. Внутри была тишина, оглушительная, как после взрыва. «Когда ты открываешь дверь, надеясь найти человека, а за ней — только пустота…» Эта мысль, чужая и в то же время его собственная, пронеслась в голове. Он всегда открывал двери. Дверь в танцевальный зал — и находил аплодисменты. Дверь в свою квартиру — и находил уют, созданный чужими руками. Дверь к друзьям — и находил улыбки, поддержку. Гука. Но сегодня он открыл дверь в самого себя. И обнаружил там леденящий ужас. Не того, что с ним сделали, а того, кем он оказался. Красивой, хрупкой вазой, которую можно украсть, поставить на полку, а когда она станет не нужна — просто выбросить за дверь. Его спасение было жестом, унизительным в своей милости. Его спасли не потому, что он силён, а потому, что нашёлся кто-то более ценный. «Поиск, который приносит только боль и разочарование, — это знак. Знак того, что ты ищешь в других ту самую глубину, которую они дать не могут». Он всегда искал глубину в танце. Вкладывал в каждое движение душу. А что видели зрители? Красивого мальчика с идеальной пластикой. Они видели функцию. «Танцор». Так же, как вампир увидел в нём функцию. «Девственник». «Источник силы». А люди? Гук? Гук видел в нём друга, за которого нужно броситься на амбразуру. Ещё одну функцию. «Объект для спасения». «И когда ты не находишь этого, возникает ужасающая мысль: «Быть может, меня и правда не за что любить? Может, я и есть эта пустота?» Слёзы, наконец, выступили на глаза и потекли по щекам, горячие и беззвучные. Да. Именно этот вопрос сжирал его изнутри. Если с него снять все эти функции — танцора, друга, соседа — что останется? Та пустота, что он чувствовал сейчас? Та беззащитная, испуганная сущность, которую так легко похитить и которой так легко пренебречь? Он был как редкое растение, которое все хвалили за прекрасные цветы, но которое годами поливали ядом безразличия и пренебрежения. И теперь его корни гнили, не находя питательной почвы. Внезапно в тишине раздался отчаянный стук в дверь. Настойчивый, испуганный. — Чимин! Открой! Это я, Юнги! Голос был полон такого неподдельного, неконтролируемого ужаса, что он прорезал ледяной панцирь вокруг сердца Чимина. Дверь поддалась напору. На пороге возник Юнги. Его лицо было бледным, волосы всклокоченными, а глаза дикими от страха. Он, не говоря ни слова, втянул Чимина в объятия, сжимая так сильно, что тому стало больно. — Я видел… Я видел, как он тебя уносил… — Юнги задыхался, его слова были обрывистыми. — Я побежал за вами, но вы исчезли… Я не знал, что делать… Я звонил Гуку, но он не брал… Я думал, я думал… Он отстранился, держа Чимина за плечи, и взгляд, полный слёз, впился в него. И в этих глазах Чимин не увидел ни функции, ни роли. Он увидел отражение собственного ужаса. Увидел человека, который не просто «друг», а тот, кто был готов идти за ним в самое пекло, даже безоружный. Тот, кто видел не его сияние, а его исчезновение. И для которого это исчезновение было личной катастрофой. — Юнги… — его собственный голос прозвучал хрипло. — Молчи, — прошептал Юнги, снова прижимая его к себе. — Просто молчи. Ты здесь. Ты жив. И в этом объятии, плотном, почти болезненном, Чимин почувствовал нечто. Не пустоту. А боль. Острую, живую, разрывающую боль. Боль, которая доказывала, что он жив. Что он чувствовал. Что его способность тосковать по чему-то настоящему, его способность видеть фальшь и бояться пустоты — это и есть его глубина. Его боль была не доказательством неполноценности. Она была доказательством того, что его посадили не в ту почву. Но, возможно, почву можно поменять. Он обнял Юнги в ответ, впервые за этот вечер чувствуя под ногами что-то твёрдое. Не конец, а начало пути. Первый шаг к тому, чтобы увидеть в самом себе не пустоту, а того самого израненного, уставшего человека, которого годами не видели в упор. И самый важный человек, который должен был начать его видеть, — это он сам.