Спаси себя, спаси меня

Воздух в мастерской был густым и сладким, пахнущим сосновой смолой, лаком и пылью. Юнги стоял над верстаком, шлифуя края дубовой столешницы. Движения рук были точными, выверенными, почти механическими. Шум рубанка и скрежет наждачной бумаги давно стали единственными собеседниками. В углу, затянутом паутиной, стоял его небольшой секрет — эскизный проект кресла. Не просто кресла, а трона, с витыми, будто живыми ветвями вместо подлокотников и спинкой, повторяющей изгиб лебединой шеи. Мечта, на которую у него не было ни денег, ни смелости. Он был обычным парнем. Слишком обычным. Работал в бывшей мастерской отца, доставшейся ему по наследству. Ремонтировал сломанные ножки стульев и заделывал царапины на старых комодах. Мир за стенами мастерской казался ему слишком громким, слишком ярким, слишком требовательным. Здесь же, среди дерева, он находил тишину. Дерево не ждало от него громких слов, не требовало быть другим. Оно принимало его молчаливую любовь. Его единственным окном в тот шумный мир была комната наверху, которую он сдавал за смехотворные деньги студенту-танцору Пак Чимину. Не для дохода. А чтобы хоть кто-то жил в этом старом доме. Чтобы по утрам слышать не только скрип половиц, но и звуки фортепиано из колонок Чимина, его лёгкие шаги, отрабатывающие связки. Юнги был влюблён. Безнадёжно и тихо, как и всё в его жизни. Он любил невероятную солнечную улыбку Чимина, его одержимость делом, которое было так же далеко от стружек и лака, как небо от земли. Он ловил себя на том, что подолгу стоял в коридоре, прислушиваясь к его смеху из-за двери. Он был его соседом, его арендодателем, тенью, наблюдающей за светом. В его мире были только сосед и нелюдимый, колючий Чонгук, с которым они как-то странно сдружились ещё в школе, узнав в друг друге ту же отстранённость. И который стал ему младшим братом, когда осиротел. Юнги, как мог, заботился о нём. Проницательный бро понимал то, в чём Юнги боялся себе даже признаться. Именно Гук, видящий больше, чем показывал, как-то сказал ему: «Он смотрит на тебя иначе, чем на других. Ты для него — безопасность. Не упускай это». Но Юнги боялся. Боялся разрушить этот хрупкий баланс. И вот сегодня вечером баланс рухнул. Юнги, по молчаливой договорённости, ходил по вечерам провожать Чимина от тренажёрного зала до дома. Райончик у них был неспокойным. Но обычно проблем не было. Сегодня, не дойдя до студии, он услышал отчаянный вскрик, заглушённый чьей-то рукой, и резкий, неестественный шелест ткани. Он замер, сердце ушло в пятки. Из темноты переулка показалась высокая фигура в тёмном плаще, несшая на руках безвольное тело. На секунду свет уличного фонаря выхватил из мрака знакомое лицо с закрытыми глазами. Чимин. У Юнги перехватило дыхание. Он инстинктивно рванулся вперёд, но его ноги будто приросли к земле. Фигура с ношей исчезла в тени так быстро, что не осталось даже следа, будто это был мираж. Только леденящая душу тишина и раскачивающаяся на ветру дверь в студию. Юнги побежал. За ними. Но выбежав из переулка на улицу, никого не увидел. Он метался по городу, не понимая, что делать. Потом помчался по пустынным улицам к своему дому, к их дому, с одной безумной надеждой — что это кошмар, что он ошибся, что Чимин уже дома, смеётся и ставит чайник. Дверь в комнату Чимина была закрыта. Он стучал, отчаянно, но с надеждой. Дверь не выдержала и открылась. Юноша сидел, его плечи тряслись, он был таким поникшим, потерянным и беззащитным. Юнги не смог быть отстранённым. Он схватил парня в объятия, ощупывая, поглаживая. Здесь, живой!!! Чимин, задыхаясь, рассказал. О красивом, страшном незнакомце. О похищении. О том, как Чонгук бросился за ним. Юнги слушал и леденел с каждым словом. Его тихий, предсказуемый мир трещал по швам. И тогда зазвонил его собственный телефон. Одно-единственное сообщение от Чонгука. «Забери его. Увези. Куда угодно. Не отвечай. Сейчас.» Сердце Юнги упало. Он посмотрел на Чимина, на его бледное, испуганное лицо, и что-то в нём щёлкнуло. Его робость, его страх — всё это было мелочью перед лицом реальной опасности, нависшей над тем, кого он любил. — Собирай вещи, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Самые необходимые. Быстро. — Что? Куда? Я не могу просто… — запротестовал Чимин. — Ты можешь! — Юнги впервые в жизни повысил на него голос. Он схватил его за плечи, заставив встретиться взглядом. — Ты слышал меня? Тот… кто бы он ни был… он забрал тебя один раз. Он может вернуться. Гук… Гук что-то делает. Он рискует. И мы должны сделать свою часть. В его глазах горела решимость, которую Чимин никогда раньше не видел. Это был уже не застенчивый сосед, а человек, принявший единственно верное решение. — Но куда мы поедем? — дрогнувшим голосом спросил Чимин. — У меня есть ключ от заброшенной лесной сторожки отца, — сказал Юнги, уже составляя в голове план. — Там нет связи, там нет ничего. Но там безопасно. Поедем на моём старом фургоне. Сейчас же. Он не ждал согласия. Он начал сам складывать вещи Чимина в сумку — штаны, футболки, бутылку воды. Его движения были быстрыми и точными, как при работе с деревом. В этот момент он не думал о своей любви. Он думал о спасении. О долге. О друге, который доверил ему самое ценное. Чимин смотрел на него, и его паника постепенно начала сменяться ошеломлённым доверием. Он видел, как этот молчаливый, нелюдимый парень преобразился, став его якорем в этом внезапно перевернувшемся мире. — Хорошо, — тихо сказал Чимин. — Поехали. Юнги кивнул, взял сумку и потянул его за руку к выходу. Его ладонь была шершавой от работы, но крепкой и надёжной. Впервые за долгие годы одиночества он чувствовал себя не тенью, а щитом. И ради этого чувства, ради света в глазах Чимина, он был готов на всё. Даже на то, чтобы сжечь свой тихий, деревянный мир дотла. Ночью, уже в сторожке, когда Чимин заснул, ровно дыша. Живой. Юнги сидел на полу, прислонившись к его кровати, и слушал этот звук. «Если бы он не вернулся… что осталось бы от меня? Призрака в пустой квартире, который бесцельно бродит между комнатами друга и того, кто… кто был как брат? Я бы растворился. Они оба — мои якоря. И один якорь только что чуть не оторвался. Я не переживу потерю второго».