Спаси себя, спаси меня

Тишина в заброшенном цеху стала густой, как смола. Далёкий вой сирены с улицы больше не долетал сюда. Воздух застыл, заворожённый тем символом, что пылал на коже Чонгука под бледным лунным светом. Древний герб, который Тэхён видел лишь на страницах испещрённых временем манускриптов. Дом Амхран. Клан полукровок-изгоев, стёртый с лица земли в Вековой Резне за то, что посмел бросить вызов чистоте крови. — Невозможно, — наконец выдохнул Тэхён, и его голос был чужим, лишённым привычной насмешки. — Вы все должны были быть мертвы. Его хватка на запястье Чонгука ослабла, но не отпустила его полностью. Это была не жалость, а шок, переходящий в жгучую, неутолимую жажду знаний. «Вот он, момент истины. Самый страшный секрет, который мать завещала унести в могилу, раскрыт. Теперь что? Умру, как и все мои предки, от руки «благородного» вампира? Но в его глазах… не жажда убийства. Изумление. Даже… голод. Но не к крови. К знаниям. К моей силе. Мать просила прятаться. Но она не знала, что можно столкнуться с тем, кто увидит в этой метке не клеймо, а наследие. Может, это и есть мой путь? Не бегство, а атака. С таким союзником…» Чонгук воспользовался моментом. Он не вырвался, но его поза изменилась. Исчезла дрожь загнанного зверя, уступив место напряжённой, но уверенной силе. Он больше не притворялся. — Смерть — понятие растяжимое, — тихо произнёс он. — Особенно для тех, кого все считают мёртвыми. Тэхён медленно провёл пальцами по татуировке, и Чонгук сдержал содрогание. Его прикосновение было не просто холодным, а несущим в себе тяжесть веков и скрытую угрозу. — Последний наследник Амхрана, — прошептал Тэхён, и в его глазах вспыхнул огонь алхимика, нашедшего философский камень. — И ты… ты скрывался среди людей. Рос, как сорная трава, на руинах своего рода. — Я рос, выживая, — поправил его Чонгук, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Пока вы, «чистокровные», предавались своим интригам, я учился. Я учился прятаться. Я учился биться. И я научился ненавидеть. Эта ненависть, звенящая и острая, как лезвие, ударила Тэхёна с неожиданной силой. Он смотрел на этого юношу, этого «щенка», и видел в нём не добычу, а ровню. Изгоя, как и он сам. Но если его, Тэхёна, грызла жажда признания, то Чонгуком двигала холодная, выстраданная ярость выжившего. И в этот миг чаша весов в его сознании качнулась окончательно. Кровь неопытного человеческого девственника? Мифическая сила, которая, возможно, и была лишь сказкой? Или… живое, дышащее наследие запретной крови, стоящее прямо перед ним? Наследие, в чьих жилах текла сила, сокрушившая когда-то целые династии. Его план, выстроенный с таким тщанием, рассыпался в прах, уступая место чему-то бесконечно более захватывающему и опасному. — Зачем? — спросил Тэхён, его взгляд стал пристальным, почти испытующим. — Зачем ты рискнул всем ради простого смертного? Ты мог просто сбежать. Чонгук отвёл взгляд, впервые за весь вечер не в силах выдержать этого пронзительного взора. — Чимин… он не «простой смертной», — тихо сказал он. — Он был единственным, кто видел во мне не монстра, не наследника проклятого рода, а просто… Гука. Он был светом в моём подпольном существовании. Я обязан был его спасти. Ирония судьбы ударила Тэхёна с новой силой. Он, жаждавший силы, чтобы доказать свою значимость, столкнулся с тем, кто обладал самой ценной силой — силой быть увиденным и принятым. И он добровольно предложил себя в обмен на этот свет. Тэхён отпустил его запястье. Он отступил на шаг, и его осанка, всегда идеально прямая, на мгновение сдалась под тяжестью открытия. — Легенда о кубке, — заговорил он, глядя на Чонгука, — гласит, что сила крови девственника преумножает мощь того, кто её испьет. Но в древних свитках, которые читал я, были… уточнения. Кровь должна быть не просто чистой. Она должна быть сильной. Насыщенной магией. Кровь смертного девственника — это искра. Но кровь вампира-девственника… особенно из Дома, чья сила была в чистоте намерений… это уже пламя. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Чонгука. — Ты предлагал мне свою кровь, даже не подозревая, что твоя кровь, возможно, в тысячи раз ценнее крови твоего друга. Чонгук сглотнул. Его план рушился, превращаясь в нечто, чего он не мог предвидеть. — И что теперь? — спросил он, снова сжимая кулаки. — Выпьешь её? Преумножишь свою силу и пойдёшь дальше? Тэхён медленно покачал головой. В его глазах горел новый, странный огонь. Не голод, не жажда власти, а нечто более глубокое — интерес. — Нет, — сказал он тихо. — Убить последнего Амхрана ради временной прибавки к силе? Это удел глупцов. Это всё равно, что сжечь древний манускрипт, чтобы согреть руки. Он снова приблизился, но теперь его движения были лишены угрозы. Они были… оценивающими. — Ты сказал, что хочешь служить королю, — напомнил Тэхён. — А что, если я предложу тебе не служить, а править? Рука об руку. Твоя скрытая сила… и мой ум, мои знания, моё место в этой гнилой иерархии, каким бы шатким оно ни было. Чонгук замер, не веря своим ушам. Он готовился к пыткам, к смерти, но не к… предложению союза. — Ты говоришь о предательстве всего твоего рода, — прошептал он. — Мой род предал меня первым, — парировал Тэхён, и его улыбка вернулась, но на этот раз она была острой, как бритва, и лишённой прежней надменности. — Они видят во мне бастарда. А в тебе — угрозу. Разве мы не идеальные союзники? Два изгоя против всего их прогнившего мира. Он протянул руку, но не для того, чтобы схватить, а в жесте предложения. — Не отвечай сейчас. Вернись ко мне завтра. На рассвете. Приди добровольно. И мы поговорим. О силе. О мести. О новом порядке. Чонгук смотрел на протянутую руку, затем в глаза Тэхёна. Бежать? Или принять вызов? Страх боролся с любопытством, а ярость — с странной, зарождающейся надеждой. Он не ответил. Он просто развернулся и шагнул в тень, растворяясь в ней с той же лёгкостью, что и его преследователь. Тэхён остался один в пустом цеху. Он поднял голову, глядя на луну в разбитом окне. — Наконец-то, — прошептал он ночи. — Наконец-то в этой игре появился достойный противник. Или… союзник. Охота была окончена. Начиналась война.