Танцуй со мной, Джисон

Танцуй, есть ты и никого кроме. Меня тоже никто не понял. Я тоже танцую один. Танцуй и не упади.      

      Ледяная вода Тихого океана впитывалась в песок с тихим шипящим вздохом. Минхо стоял у самой кромки, неподвижный, безмолвный, и солёные брызги, холодные как поцелуй смерти, лениво лизали дорогие дизайнерские ботинки, оставляя на них тёмные, мокрые пятна.       Ему было наплевать.       Его взгляд, острый и тяжёлый, был прикован не к воде, а к свинцовому пологу неба. Он впитывал игру серых оттенков — от пепельной дымки на горизонте до грозного, почти угольного синяка, налитого дождём, что клубился в вышине. Бессмертие растягивало бесконечное, унылое время, и такие моменты пустого созерцания стали для него глотком воздуха, единственным способом вернуть краски жизни в каждодневный бег повторяющихся дней.       Он любил природу — насколько это вообще было возможно для демона. Наблюдать за буйством стихий или, как сейчас, за зловещим спокойствием умирающего дня, было лекарством. Единственным, что помогало отвлечься от навязчивых, пульсирующих как открытая рана мыслей о смертном. О том, за кем он наблюдал вот уже пятнадцать долгих, стремительных человеческих лет.       Что же так зацепило его? Что он нашёл в этой одной из миллиардов песчинок, что заставило демона, пресыщенного зрелищем человеческих драм, замереть в ожидании следующей главы такой скоротечной мирской жизни?       Правда была в том, что в Джисоне его восхищало абсолютно всё. Демоническая натура Минхо, болезненная и тщеславная, изголодавшаяся по сильным эмоциям, облизывалась каждый раз, когда его подопечный, с хрустом ломаясь о землю, поднимался. Когда он, истекая кровью от ошибок, снова полз на вершину. Когда он вытирал слёзы кулаком и через мгновение, сквозь сжатые зубы, уже выдавливал новую, хрупкую улыбку.       Джисон был танцором. Минхо впервые увидел его, когда тому было семь — маленький, тщедушный комочек с недетской решимостью в огромных глазах. Мальчик готовился к первым серьёзным соревнованиям. Ноги были стёрты почти до костей, мышцы гудели заунывной песней усталости. Потерянное детство улетучивалось в душных танцевальных залах — но Джисон не останавливался ни на секунду. Так же, как и его партнёрша, Юнсоль.       Минхо хорошо помнил тот самый важный, кульминационный день. Гримёрка пахла пудрой, лаком для волос и страхом. Надевая сценические, блестящие и переливающиеся костюмы, Джисон, смеясь над шуткой Юнсоль, сунул ногу в жёсткий ботинок — и его лицо на мгновение окаменело. Что-то явно было не так. Но улыбка не дрогнула. Он лишь протянул руку Юнсоль, как делал всегда, чтобы вывести её на сцену.       Он не сразу понял, что в бархатную внутренность ботинка кто-то насыпал битое стекло. Но снимать обувь было уже поздно, жюри объявляло выход на соревнования. Джисон в ободряющем жесте сжал руку партнёрши и сделал первый шаг на сцену. Он ощущался как внезапный удар ножа, все последующие — как предсмертная агония. Ему казалось, он танцует на лезвиях, по раскалённым углям, и каждый прыжок, каждая поддержка, каждый поворот отзывался в висках пульсирующей лихорадкой. Холодный, липкий пот струился по скулам, смешиваясь с гримом.       «Только бы выдержать, — стучало в его воспалённом сознании, — только бы не упасть».       А Минхо сидел в темноте зрительного зала, среди восторженных, воодушевлённых лиц. Он наблюдал за всем с идеально бесстрастным выражением лица, сжимая подлокотники кресла до побелевших костяшек. Внешне он был холоден, даже скорее равнодушен. Внутри же бушевало адское пламя, в котором он чувствовал каждый разрыв кожи, каждый спазм измученных мышц, каждый оттенок боли, что пронзала его мальчика. И в этом страдании для демона была своя горькая и пьянящая музыка.       Вычислить того, кто подсыпал стекло, для Минхо не составило труда. Демоническое зрение, отточенное веками, уловило мельчайшую искру зависти в толпе, а слух выхватил из общего гула едва слышный шёпоток с угрозами за кулисами. Сначала, когда он увидел перед глазами залитые кровью стопы Джисона, по его древним жилам ударила такая первобытная ярость, что ему физически захотелось ощутить, как хрустят кости под пальцами, как этот ничтожный человечек корчится в муках, моля о пощаде, которой не будет.       Но затем пришло холодное, безжалостное озарение. Физическая расправа — это слишком мимолётно, слишком просто. Слишком… по-человечески. Гораздо изящнее, гораздо больнее было выстроить ловушку из той же несправедливости, которую тот попытался совершить. Минхо извлёк запись с камеры наблюдения в гримёрке — ту самую, где был запечатлён подлый поступок, — и анонимно отправил её в судейскую коллегию.       Он наблюдал со стороны, как разворачивается драма. Как с лица соперника сходит спесь, сменяясь паникой, затем недоумением, а после — леденящим ужасом. Его не просто отстранили. Его опозорили на всю страну, растоптав его мечты и репутацию в один миг. Он стал изгоем, заклеймённым на всю жизнь.       Месть не всегда бывает физической, верно? Иногда моральные терзания, ежедневное, грызущее осознание собственного падения и потерянного будущего — куда невыносимее самой изощрённой пытки. И для Минхо это зрелище было сродни самому изысканному чизкейку, тающему на языке, — сладкому, насыщенному и пьянящему.       Он не помнил, откуда в нём эта любовь к нежному десерту. Возможно, отголоски ранее пережитых, стёртых временем жизней иногда поднимали голову, как призраки, шепча о забытых удовольствиях. Но он точно не был против.       Годы бежали неумолимо и стремительно по меркам людей, но для Минхо они текли медленно, неспешно. Он смаковал каждое мгновение, наблюдая за изменяющимся Джисоном, как художник созерцает шедевр, который постепенно обретает новые краски. Он замечал каждую изменившуюся черту на его лице — едва заметные морщинки у глаз, говорящие о частых улыбках, более резкую линию скул, заменившую детскую округлость. Даже его голос, который с годами немного изменился, приобретя бархатистые, хриплые нотки в нижних регистрах, для Минхо звучал самой изысканной музыкой, затмевающей любые гениальные симфонии, которые он слышал за свою вечную жизнь.       Джисон был неподражаем. Он не просто танцевал — он творил на сцене магию, заставляя зал замирать в едином порыве. Их с Юнсоль путь был усыпан не только лепестками роз, но и осколками разбитых амбиций, которые они с лёгкостью превращали в пыль под своими стопами. Бесчисленные награды, европейские кубки, весомые и сияющие холодным металлом, мировой гран-при — всё это были лишь отметки на карте их бесконечного танцевального путешествия.       Но души их не знали покоя. Классика, отточенная до блеска, стала для них унылой и пресной. Они жаждали большего — пробовали, ломали, смешивали. Свинг вплетался в классический вальс, резкие уличные па сменялись плавными движениями контемпа. Они бросали вызов не только судьям, но и самим себе, каждый раз заглядывая за грань возможного. Их совместная работа была дерзким экспериментом, рискованным полётом, где падение казалось неминуемым, но они всегда успевали расправить крылья в последний миг.       Им было тесно в рамках. Они рвали все спутывающие оковы — условности, ожидания, страх неудачи. Они не боялись ошибаться, ломаться, падать в пучину отчаяния, чтобы снова и снова, исцарапанными, но не сломленными, подниматься и искать новые формы, новые ритмы, новые эмоции. Они поняли одну простую и страшную истину: спокойствие — это душевная подлость, предательство собственного предназначения.       Они горели. Пылали в танце так ярко, что, казалось, могли осветить целые города. Эта жажда движения, эта всепоглощающая страсть пульсировала в каждой их клеточке, была их дыханием, их кровью, их молитвой. Когда они выходили на сцену, создавалось впечатление, что остановить их могла только смерть — и то не факт. Они были живым воплощением танца, его душой и плотью, и в этом огненном вихре они были по-настоящему свободны.       Минхо же был тенью Джисона, его безмолвным стражем, незримо прикованным к каждому вздоху своего подопечного. Поздней ночью, когда город затихал, погружаясь в глубокий сон, а лунный свет едва пробивался сквозь тяжёлые шторы, демон приходил к своему мальчику. Он являлся из клубящегося, чёрного дыма, материализовался из самой тьмы, становясь её олицетворением.       И он наблюдал.       Ему до болезненного удовольствия нравилась картина открывшаяся его взору. Джисон спал в причудливых, почти детских позах. Его рука, та, что днём выписывала в воздухе невесомые танцевальные движения, сейчас бессильно свешивалась с края кровати. Другая была раскинута в сторону, будто он и во сне пытался обнять весь мир. Чёрные волосы, обычно уложенные с беззаботной небрежностью, теперь хаотично разметались по белоснежной подушке. В них играли призрачные отсветы, полублики от гирлянды с тёплым жёлтым светом, которую Джисон никогда не выключал, словно боясь, что тьма поглотит его целиком.       Прямо в изголовье кровати висел ловец снов — хитросплетённый обруч с паутиной из нитей и перьев. Джисон свято и наивно верил, что этот амулет удерживает кошмары на безопасном расстоянии.       Губы Минхо, бледные и тонкие, изогнулись в беззвучной, холодной ухмылке.       «Мило, но бесполезно, — пронеслась быстрая мысль. — Он ловит лишь пыль и паутину обычных снов. Но от меня… От меня тебя не защитит ни одна магия этого жалкого мира, Джисон-и. Я твой самый главный кошмар».       Бесшумно скользнув к глубокому креслу в самом дальнем углу, где тени сгущались до полной темноты, Минхо опустился в него. Он не просто сидел; он впитывал, он потреблял каждую секунду этой ночной идиллии. Его сверхъестественный слух ловил ритм сонного дыхания Джисона — ровного, но такого хрупкого. Он видел, как под тонкой кожей век бегут быстрые сны, замечал каждое лёгкое подёргивание пальцев, каждый стон, вырывающийся из груди в такт беспокойным видениям.       Внутри демона, там, где когда-то билось сердце, закипала чёрная, всепоглощающая жажда. Он до судороги, до боли хотел, чтобы этот сияющий, хрупкий смертный принадлежал ему всецело. Чтобы его душа, его талант, его последний вздох — всё было собственностью Минхо. Но демон сжимал в кресле свои изящные пальцы, смиряя дрожь нетерпения.       Нет, время ещё не пришло. Сейчас он был лишь зрителем, наблюдателем.       Но скоро всё изменится.       Минхо это чувствовал.       Воздух в зале был густым и раскалённым, пропитанным запахом разгорячённых тел, дорогого парфюма и пылинок, кружащих в снопах ослепительного света. Ритм ча-ча-ча, отбиваемый каблуками, стучал в такт сердцам зрителей, сливаясь в единый пульсирующий гимн страсти. Минхо, практически невидимый в своём тёмном углу, с пристальным вниманием отслеживал каждое движение Джисона и Юнсоль на паркете — их тела были единым целым, взрывом энергии и совершенства.       Именно в этот момент, сквозь ослепительную яркость софитов и мелькающие в такт музыке лица, его взгляд наткнулся на него. В самой гуще ликующей толпы стоял мужчина в безупречно сидящем тёмном костюме. Он был неестественно неподвижен, словно каменная глыба в бурлящем потоке. Его лицо, прекрасное и абсолютно бесстрастное, было обращено к сцене. В его глазах, глубоких и бездонных, как сама вечность, не было ни восторга, ни волнения — лишь спокойное, неумолимое ожидание.       Ледяная молния пронзила демоническую сущность Минхо. Это был Сынмин — жнец смерти, вестник тишины, который приходил в мир людей лишь по одному-единственному поводу и он никогда, никогда просто так рядом со своими будущими жертвами не появлялся.       Значит, конец чьей-то земной жизни уже был предрешён, и он был послан отсчитать последние мгновения. Демоническое чутьё, древнее и безошибочное, завыло внутри Минхо чёрным вихрем паники и ярости. Оно не просто подсказывало — оно кричало, разрывая его изнутри, что Сынмин явился сюда за Джисоном. Каждая клетка его существа восстала против этого, и впервые за долгие столетия в его душе шевельнулся незваный и давно забытый гость — животный, всепоглощающий страх.       Небо над Рио-де-Жанейро было объято яростной стихией. Ветер, обезумевший титан, с рёвом вырывался из океанской пучины, рвал в клочья бегущие облака и швырял их в почерневшую бездну горизонта. Всполохи молний, ослепительно-белые и фиолетовые, словно ядовитые жилы самого шторма, с шипящей яростью разрезали небосклон, на мгновение освещая апокалиптическую картину. Внизу взбесившиеся волны, огромные, как водяные горы, с глухим рокотом, от которого содрогался воздух, обрушивали всю свою древнюю, неумолимую мощь на набережную. Они пожирали пляжи, сметали ограждения и яростно бились о подножие скал, вздымая в воздух клочья солёной пены. Огни спящего мегаполиса, обычно такие яркие и дерзкие, теперь казались жалкими огоньками, дрожащими перед лицом вселенского хаоса.       На самом краю обрыва, у подножия горы Корковадо, стоял Сынмин — прямо рядом с гигантской статуей Христа-Искупителя, чьи мощные, распростёртые руки в отчаянной и тщетной попытке укрыть город от разгула стихии терялись в клубящихся тучах. Он был неподвижен и спокоен.       Ледяные струи дождя, гонимые ураганным ветром, хлестали по его красивому, бесстрастному лицу, стекая по высоким скулам и идеальной линии подбородка, словно слёзы необъятного неба. Он был облачён в безупречный чёрный костюм, сшитый, казалось, из обрывков самой тёмной ночи. Дорогая, струящаяся ткань, мокрая и тяжёлая, облегала его стройную фигуру, подчёркивая атлетическую стать. А сзади, пристёгнутая к поясу серебряной, замысловатой пряжкой, яростно билась на ветру изящная шёлковая накидка. Она хлопала с оглушительным треском, как крыло гигантской хищной птицы, готовой в любой миг сорваться в пекло бушующего города. Он стоял и являл собой воплощение неизбежной судьбы сошедшего с ума мира.       — Ты не сделаешь этого, — голос прозвучал не просто тихо, это был шёпот, вплетённый в завывающий вой ветра.       Минхо бесшумно материализовался из клубящейся тьмы у подножия статуи. Он стоял, вцепившись взглядом в безумную пляску шторма, его демоническая фигура была ещё одним чёрным пятном в этом вселенском хаосе. Сильный ветер трепал его волосы.       — Сделаю. Ты не сможешь этого изменить. Всё уже решено, — бесстрастно, безэмоционально ответил Сынмин, не отрывая взгляда от линии горизонта, где гнев неба сливался с яростью океана.       Повисла давящая пауза, наполненная лишь оглушительным рёвом стихии. Минхо знал, что Сынмин прав. Глубоко в его демоническом естестве, в основах мироздания, был высечен непреложный кодекс — они, высшие сущности, никогда не вмешиваются в дела друг друга. Это был древний закон, нарушить который — значит пошатнуть хрупкий баланс в их демонической иерархии.       — Но ты всегда можешь спасти его. Это тебе под силу, — Сынмин попытался улыбнуться, но его губы лишь безжизненно исказились, обнажив ровные зубы. Это был не знак дружелюбия, а холодный, циничный оскал. Его почти чёрные глаза, бездонные и пустые, на мгновение отразили ослепительную вспышку молнии, сверкнув неестественным, зловещим светом.       Минхо медленно повернул голову, его взгляд, тёмный и нечитаемый, утонул в безразличных глазах жнеца. Спасти? Да, конечно, он мог. В его власти было бросить вызов самой судьбе, предложить сделку, переписать конец. Но проклятие заключалось не в возможности, а во времени. Всё решали секунды, мгновения. Промежуток между последним вздохом и тишиной.       Успеет ли он? Сумеет ли поймать душу Джисона в тот миг, когда безжалостная рука уже будет сжимать её? Важно было не упустить эти последние, роковые секунды, когда весы склоняются в пользу небытия, и забрать своё до того, как смерть окончательно заявит финальные права. И в его глазах, помимо ярости и решимости, вспыхнула тень леденящего страха — страха опоздать.       — Давай же, Минхо, — голос Сынмина был сладким, как яд, и пронизывающим, как лезвие, вонзающееся в самое нутро. — Поиграй со мной. Посмотрим, кто окажется проворнее.       Эти слова, обволакивающие и ядовитые, не просто висели в воздухе — они впивались в сознание, как когти. Они были нацелены прямо в эпицентр той бушующей тьмы, что дремала внутри демона, и теперь она отозвалась глухим, мощным гулом, заставляя плоть Минхо вибрировать от высвобождающейся силы. Он ощущал, как под кожей шевелятся древние тени, жаждущие вырваться на свободу.       Минхо медленно, со смертоносной грацией хищника, перевёл взгляд на Сынмина. Он не просто смотрел — он впивался в него взглядом, в котором кипела целая вселенная ярости и одержимости. Казалось, вечность замерла в этом зрительном контакте, разрываемая молниями над их головами. И тогда губы Минхо исказила улыбка — не радостная, не счастливая, а зловещая, холодная и безжалостная. Это был оскал зверя, учуявшего кровь.       «Играть?» — пронеслось в его разуме, и это слово отозвалось ликующим, оглушительным рёвом внутри него.       О, как он любил играть. И он всегда, всегда выигрывал. И на кону в этот раз стояла самая ценная добыча за всё его долгое существование.

***

      Первые лучи солнца, золотые и пронзительные, пробивались сквозь щели в шторах, заливая комнату тёплым медовым светом. Они медленно разгоняли ночную прохладу, ласково касаясь лица Джисона и даря ему ощущение безмятежного, почти детского счастья. Он спал глубоко и спокойно, его дыхание было ровным и беззаботным, а на губах играла едва заметная, но безудержно счастливая улыбка.       Ему снился сон — яркий, осязаемый, наполненный красками и чувствами. Он танцевал. Паркет под ногами был прохладным и идеально гладким, а в воздухе витал аромат старого дерева и ночного бриза. И он был не один. Его партнёром был мужчина — изящный, с сильной аурой, чьё присутствие ощущалось каждой клеткой. Его лица не было видно, оно растворялось в полумраке танцзала, но исходящая от него властная уверенность была почти осязаемой.       Мгновение, которое переживал Джисон, было сродни чистому, опьяняющему кайфу. Это была эйфория полного освобождения. Впервые за всю свою карьеру ему не нужно было думать за двоих, анализировать каждый шаг, предугадывать движения партнёрши и нести двойную ответственность. Он просто… отдался моменту и таинственному мужчине. Отдался в плен этих сильных, надёжных рук, которые вели его с невероятной, почти демонической грацией.       Его собственное тело, его мышечная память, отточенная тысячами часов тренировок, оживала и ловко, без малейшего усилия, следовала за каждым импульсом, каждым сложнейшим па. Он не танцевал — он парил, он растворялся в музыке и в этом ведущем его присутствии, испытывая головокружительное, пьянящее блаженство полного доверия и совершенного синхрона.       Вихрь танца закружил их в едином порыве, и вдруг сильные руки партнёра крепче сомкнулись на его тонкой талии, прижимая его к себе так близко, что сквозь тонкую ткань рубашки Джисон ощутил каждый мускул его торса. Сердце его, будто сорвавшееся с цепи, заполошилось в груди, бешеным, неровным стуком оглушая всё вокруг и отдаваясь гулом в ушах. Это был не просто ритм — это была дикая, первобытная пляска, которую он переживал впервые.       Податливо откинувшись назад в изгибе, доверив всю тяжесть своего тела рукам партнёра, он замер. И в этот миг, когда мир перевернулся, а кровь пульсировала в висках, он ощутил на своей шее огненное прикосновение губ. Горячие, влажные, они прижались к его чувствительной коже у самого основания горла, в том месте, где на поверхности бешено пульсировала венка. Это было не просто прикосновение — это был удар молнии, обжигающий и ослепительный. Волна жара, стремительная и всепоглощающая, прокатилась по всему его телу, от кончиков пальцев до корней волос, запуская миллион ярких вспышек перед глазами.       Глухой, бессознательный стон вырвался из глубины его души — смесь шока, невыносимого наслаждения и животного восторга. И этот звук выбросил его обратно в реальность.       Джисон резко вздрогнул и проснулся.       Его сознание, ещё вязкое и плывущее, медленно фокусировалось на окружающей обстановке. Первым, что проступило из утреннего тумана в его глазах, была корзина. Не просто букет, а целая плетёная корзина, доверху наполненная белоснежными лилиями. Словно восковые, идеальные лепестки уже распахнулись, наполняя комнату тяжёлым, дурманящим ароматом. Эти удивительные, слишком изящные и красивые цветы кто-то приносил в его гримёрку на протяжении пятнадцати долгих лет.       И, как заведённый, Джисон каждый раз с почти маниакальной тщательностью, осматривал каждый стебель, каждый лепесток, каждую крошечную тычинку в букете. Он искал хоть что-то — клочок бумаги, необычную ленту, отпечаток пальца на упаковке, любое свидетельство, любую зацепку, что прольёт свет на личность дарителя. Но, как и всегда, его поиски были тщетны.       Несмотря на то, что ему уже стукнуло двадцать два, его сердце не было никем занято. Да, в его жизни были мимолётные связи, стремительные и страстные романы и с девушками, и с парнями. Но они были похожи на вспышки салюта — яркие, громкие и мгновенно гаснущие в ночи. Ни одна из этих искр так и не разгорелась в настоящее, всепоглощающее чувство.       А в глубине, под маской успеха и улыбок, сидела необъяснимая, глубокая тоска. Она была как ускользающий призрак — её нельзя было ухватить, описать словами, но она всегда была с ним. Смутное, но неотступное чувство, будто он ждёт кого-то, кто опаздывает на очень важную встречу.       И он твёрдо знал, что на каждом выступлении, в самый кульминационный момент танца, он чувствовал на себе взгляд. Не просто взгляд зрителя, а пристальный, пронизывающий, полный такой интенсивности, что по его спине бежали ледяные мурашки, а дыхание перехватывало. Он был абсолютно уверен: тот, кто смотрел на него с таким нечеловеческим вниманием, и тот, кто годами присылал эти идеальные лилии, — один и тот же человек.       И почти во всём, отчаянно одинокий и жаждущий разгадки, Джисон был прав.       Кроме одного, самого главного.       Это был не человек.       Он с трудом оторвался от навязчивых мыслей, заставив себя вернуться в реальность. Пришло время вставать. Уже через несколько часов должно было начаться самое ответственное выступление в его жизни — финал чемпионата мира по бальным танцам. Давление было колоссальным, воздух в его воображении уже был наполнен электрическим ожиданием тысяч зрителей. Они с Юнсоль были на пике формы, их движения отточены до автоматизма, и в глубине души оба питали несокрушимую уверенность, что поднимут над головой главный кубок. Победа была не просто целью; она была их предназначением, единственно возможным финалом.       Их тренер, гений и визионер, создал для них не просто танец, а целую философскую притчу, воплощённую в движении. Их номер был построен на вечном противостоянии и единстве светлого и тёмного начала. Джисон олицетворял собой ангела, самую невесомую, чистую стихию света.       Его пальцы мягко коснулись ткани костюма, висевшего на ростовом зеркале. Полупрозрачная белая материя, струящаяся и невесомая, как туман, была усеяна россыпью сверкающих кристаллов. Они переливались, ловя первые лучи утреннего солнца, словно слёзы небес. А у плеч и по рукавам, сливаясь с тканью, крепились сотни мельчайших белых перьев, готовых в полёте создать иллюзию настоящих крыльев. Закрыв глаза, Джисон уже видел, как этот наряд будет смотреться на нём под ослепительным светом софитов — каждый кристалл вспыхнет радужным заревом, а перья превратят его в сияющее, почти неземное существо, рвущееся в небесном танце.       За кулисами царил хаос, призванный рождать красоту. Гул приглушённых голосов, взволнованные перешёптывания, обрывочные аккорды настраивающегося оркестра, резкие команды распорядителей — всё это сливалось для Джисона в один оглушительный, монотонный гул, сквозь который с трудом пробивался собственный учащённый пульс.       Отчего-то именно сегодня нервы сдали окончательно. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он кусал губы до крови, чувствуя солоноватый привкус на языке, и бесконечно теребил тончайшую ткань рукава своего ослепительно белого костюма, рискуя оставить на ней затяжки.       Дважды он пропустил мимо ушей вопросы Юнсоль, погружённый в собственное смятение, а на третий ответил так невпопад, что она лишь резко развернулась и ушла вглубь кулис, весь её вид выражал обиду и раздражение. Эта маленькая ссора лишь усугубила всеобщее напряжение.       Нехорошее, тёмное предчувствие, холодное и липкое, как паутина, медленно опутывало его целиком. Это было иррациональное, всепоглощающее состояние, которое невозможно было объяснить логически, но не поддаться нарастающей, животной панике становилось с каждой секундой всё сложнее.       И вот прозвучали их имена. Очередь выходить на паркет подошла.       Минхо, неподвижный и скрытый в глубокой тени, куда не доставали лучи софитов, наблюдал сосредоточенно и остро. Он чувствовал волнение и смятение Джисона. А ещё его демонический взгляд отчётливо видел Сынмина. Жнец стоял опасно близко к сцене, в первом ряду, его бесстрастное лицо было обращено к Джисону, а взгляд был тяжёлым и пустым.       И в следующий миг случилось неизбежное. Ослепительный луч прожектора, резкий и яркий, попал Джисону прямо в лицо, выжигая сетчатку белым огнём. Парень на мгновение ослеп, его тело инстинктивно дёрнулось, он покачнулся и сделал неуверенный, сбивающий с ритма шаг, почти оступившись с грациозного разворота. Профессионализм и годы тренировок взяли верх — он тут же превратил эту ошибку в изящный, почти незаметный танцевальный выпад, будто так и было задумано. Но это была всего лишь иллюзия, обманка для непосвящённых. Прищурившиеся глаза судей, видевших всё, не могли не отметить этот досадный сбой. Первое, едва заметное пятнышко на безупречном полотне их выступления.       Игра Сынмина началась.       Первое место они ожидаемо не получили. Только почётное второе и осадок горького разочарования.       В душной гримёрке повисла тягостная тишина, которую через мгновение разорвал оглушительный, визгливый крик Юнсоль. Её голос, обычно мелодичный и мягкий, теперь резал слух. Она не просто злилась — она изрыгала ядовитые обвинения, её слова били прицельно и больно.       — Ты меня недостоин, Джисон! — выкрикнула она, её лицо, обычно милое и нежное, исказила неузнаваемая гримаса ярости. — Надо было тебя бросить ещё несколько лет назад! Уйти к более перспективному партнёру!       За её спиной, невидимый для смертных глаз, стоял Сынмин. Его губы растянулись в довольной, хищной ухмылке, а в глазах плясали искорки злорадного веселья. Он не просто наблюдал — он шептал, вплетая в её сознание, будто ядовитые нити, всё новые и новые обвинения, подливая масла в огонь её гнева, делая её слова ещё более жестокими и беспощадными.       Джисона буквально трясло. Волна стресса, горького разочарования и боли накрыла его с такой сокрушительной силой, что он не мог вымолвить и слова в ответ. Всё, на что он был способен, — это сидеть, широко раскрыв глаза, и хватать ртом воздух короткими, прерывистыми глотками.       Казалось, кислород стремительно заканчивается в его лёгких, сжимая грудь стальным обручем. Он смотрел на искажённое яростью лицо партнёрши и с леденящим душу ужасом осознавал: все эти пятнадцать лет, проведённые бок о бок, он был слеп. Тот образ преданной, понимающей Юнсоль, который он с такой любовью выстраивал в своей голове, разлетелся в прах, оказавшись жалкой иллюзией. Перед ним была чужая, жестокая девушка.       Не в силах больше это выносить, Джисон резко вскочил с места. Он развернулся и, не говоря ни слова, вылетел из гримёрки, с такой силой хлопнув дверью, что по стене поползла тонкая паутинка трещин. Ничего не видя перед собой, не слыша оглушающего сердцебиения в ушах, он пронёсся по коридору и в слепой ярости на полном ходу врезался плечом в Минхо, даже не заметив этого. Его подстёгивали обида, едкая, как кислота, дикая злость и всепоглощающее разочарование, которое, словно ледяная вода, затапливало его изнутри, не оставляя места ни для каких других чувств.       Джисон влетел в машину, хлопнув дверью, дрожащие и не слушающиеся пальцы, с трудом вставили ключ в замок зажигания. Он крутанул его, и двигатель взревел в ночи. Впервые он садился за руль в ослепительно-белом сценическом костюме, с остатками грима на лице, и впервые ему было чертовски, до одури, на всё наплевать.       Он с силой вдавил педаль газа в пол, и машина рванула с места, выехав на ночную трассу. Асфальт мокро блестел под редкими фонарями, превращаясь в чёрную реку, уносящую его прочь от позора и боли. Он мчался, пытаясь заглушить рёвом мотора оглушительный гул в собственной голове.       И тогда в его разорванном сознании снова зазвучал голос.       «Ты всегда был слабым. Все наши победы — только моя заслуга».       «Ты никогда не старался достаточно. Ты не мог меня поддержать, когда это было нужно!»       «И кто виноват в этом провале? Только ты! У нас парный танец, а ты меня подвёл! Одна я справилась бы лучше».       «Ты просто жалок, Джисон. Мне давно нужно было найти другого партнёра… а тебе просто исчезнуть».       Сынмин, невидимый, сидел на пассажирском сиденье, развалившись с видом полного удовлетворения. Его губы, изогнутые в лёгкой улыбке, шептали беззвучно, но каждое слово отдавалось в сознании Джисона с пугающей чёткостью, облачённое в знакомый, ненавистный голос Юнсоль.       Слёзы, горячие и едкие, заливали глаза, искажая окружающую обстановку. Он пытался смахнуть их тыльной стороной ладони, но мир плыл перед ним в слепящем месиве света и тени. Руки дрожали на руле, делая машину уязвимой и непослушной.       И вдруг — ослепительная вспышка. Две фары выросли из темноты прямо перед ним, заполняя собой всё пространство лобового стекла. Сердце Джисона на мгновение замерло, а потом рванулось в бешеной пляске ужаса.       Он инстинктивно дёрнул руль, пытаясь увернуться, но было уже слишком поздно. Слишком поздно для манёвра, слишком поздно для спасения.       А потом… тишина. Она укутала его мягкой, беззвучной, абсолютной темнотой.