Танцуй со мной, Джисон

Пусть будут танцы во льдах, Душа и тело в огне. А когда ноги в бинтах, Ты приходи ко мне

      Ночь, некогда тихая и безмятежная, теперь была тревожной и беспокойной. Резкие, пронзительные вспышки синих и красных огней машин службы спасения яростно рассекали темноту, окрашивая асфальт и придорожные деревья в неестественные цвета. Мигалки отбрасывали на землю суетливые, искажённые тени. Парамедики в ярких жилетах двигались быстрыми, привычными движениями, их голоса были громкими и чёткими. Они уже раскатывали носилки, доставая из сумок необходимые инструменты для реанимации — кислородную маску, дефибриллятор, жгуты, шприцы. В воздухе разливался запах растёкшегося бензина и жжёной резины шин.       Выброшенный с чудовищной силой через лобовое стекло, Джисон теперь лежал на холодной, грязной обочине. Ещё недавно он сиял на сцене в своём прекрасном белом костюме, который теперь топорщился на нём бесформенными клочьями ткани, перепачканными землёй и алыми пятнами. Из нескольких глубоких ран на его теле медленно сочилась тёмная, бурая кровь, растекаясь по асфальту и смешиваясь с потоками непрекращающегося ливня. Несколько ослепительно-белых перьев, сорванных с костюма, теперь плавали на поверхности одной из глубоких луж. Сотни стразов, всё ещё сиявших неестественным, слишком ярким блеском в свете фар проносящихся мимо машин, выглядели как угасающие вспышки умирающих на рассвете звёзд.       Кожа Джисона была мёртвенно-бледной, почти прозрачной, а голова запрокинута под таким неестественным углом, что перехватывало дыхание у всех, кто смотрел. Из уголков его когда-то улыбающихся, пухлых губ тонкой, непрерывной струйкой стекала алая кровь, оставляя на щеках и подбородке зловещие липкие дорожки.       Медики, опустившись на колени, окружили его плотным кольцом. Их пальцы судорожно искали пульс на запястье, потом на шее. Фонарик выхватывал из темноты широкие, не реагирующие на свет зрачки. Они быстро ощупывали его тело, перешёптываясь, и по их встревоженным, растерянным лицам, по резким, отрицательным покачиваниям головы, становилось ясно: сердце почти не билось. Жизнь Джисона ускользала с каждой секундой.       Под сенью старых деревьев, в темноте ночи стоял Минхо. Он не двигался, его лицо было сосредоточенно, все красивые черты заострились, губы сжались в тонкую линию.       Он чувствовал всеми фибрами своего демонического существа, каждым шевелением древней тьмы в своей крови, что Сынмин был здесь, поблизости. Прятался в отблесках искажённого света мигалок, растворялся в клубах пара от разорванного радиатора, витал мелкими частицами в воздухе, наполненном запахом страха и смерти. Его нельзя было увидеть, но можно было ощутить ледяным дуновением на затылке, тихим гулом в ушах, невыносимым предчувствием неизбежного финала.       И тогда губы Минхо, тонкие и сжатые, исказила едкая, беззвучная усмешка. В его глазах, уставившихся на бледное, бездыханное тело Джисона, вспыхнул алый огонь одержимости и азарта.       «Чувствую тебя, жнец, — вспыхнула мысль в его сознании. — Чувствую твое голодное ожидание. Ты уже предвкушаешь его душу, такую яркую, такую желанную, но тебя ждёт разочарование».       Он сжал руки в кулаки, и тени вокруг него сгустились, закрутились в немом вихре, словно реагируя на его злость.       «Не сегодня, Сынмин. Не сегодня».       Его демонический взгляд, пылающий изнутри алым огнём, был прикован к телу Джисона. Он выжидал тот самый хрупкий, последний миг, когда душа уже готова оторваться в объятия смерти, но ещё окончательно не ушла в небытие.       Минхо закрыл глаза, прислушиваясь к своей демонической сущности, настраиваясь на тот самый решающий момент.       Три….       Два….       Один…       Джисон замер в центре ослепительного белёсого снопа света. Он сидел на коленях на паркетном полу. Скорее всего, это была сцена — его разум цеплялся за эту логичную, но постоянно ускользающую мысль. Но он не был ни в чём уверен. Реальность раскачивалась между явью и забвением. Он интуитивно чувствовал, что встать не сможет. Откуда он это знал? Эта мысль витала где-то над ним, отдельно, или, может быть, он сам парил где-то под потолком, безучастно наблюдая за своим телом.       В каком-то ленивом, тягучем полусне он оглядывал свои руки, неестественно вывернутые, смотрел на согнутые колени. Сознание, медленное и затуманенное, наконец донесло до него простой факт: его сценический костюм, костюм ангела, безнадёжно испорчен. Ткань была изорвана в клочья, испачкана в грязи и в густой тёмной крови, которая казалась сейчас чёрной в этом ослепительном свете. Ангел из него получился так себе — сломанный, окровавленный, жалкий.       Вдруг из окружающей его кромешной темноты, густой и бездонной, донёсся голос. Мелодичный, с бархатными, обволакивающими нотками, который, казалось, проникал прямо в душу.       — Иди ко мне, Джисон.       Джисон попытался поднять голову, но мир поплыл, превратившись в мутное, размытое пятно. Он видел перед собой лишь стену тьмы, слышал этот гипнотический голос, но его тело, будто налитое свинцом, отказывалось повиноваться.       — Я… я не могу идти, — его собственный голос прозвучал призрачно и глухо. — Я не чувствую ног.       — Ты всё можешь, — голос звучал уверенно и мягко одновременно. — Иди на мой голос. На счёт три поднимайся. Раз… два… три…       И случилось необъяснимое. Джисон ощутил, как будто жидкий огонь прилил к его онемевшим конечностям. По рукам и ногам пробежалось покалывание, и он почувствовал нереальный, почти болезненный прилив сил. Он опёрся ладонями о прохладную гладкую поверхность паркета, сделал невероятное усилие и начал медленно, с трудом подниматься. Один неуверенный, шаткий шаг. Второй. Третий. Агония рвала тело изнутри, каждый мускул кричал от боли, но он шёл, повинуясь зову.       И тогда из клубящейся, живой черноты ему навстречу вышла фигура. Из мрака появился мужчина удивительной, почти сверхъестественной красоты. Джисону казалось, что красивее он никого в своей жизни не видел. Черты его лица были идеально правильными и утончёнными: выразительные, почти чёрные глаза, в которых тонул взгляд, красиво очерченные губы, изящный нос с едва заметной родинкой на левом крыле, придававшей его облику пленительную несовершенность. Он был одет в сценический костюм, и Джисон, даже в своем полубредовом состоянии, не мог не оценить его великолепия.       На Минхо был пиджак фрачного кроя из чёрного бархата столь глубокого и насыщенного цвета, что он, казалось, поглощал свет, лишь изредка отливая на изгибах тела таинственным блеском. Фасон плотно облегал торс и плечи, вдоль лацканов, по краям и по манжетам тончайшей ручной вышивкой была выведена витиеватая готическая лоза. Её узор, напоминающий то колючую проволоку, то переплетение шипов, был выполнен нитями цвета чёрного жемчуга и матового графита. Внутри каждого завитка этой металлической лозы горели многочисленные стразы глубокого бордового и черного цветов. При каждом движении незнакомца они вспыхивали кроваво-красными отблесками, создавая иллюзию, что костюм дышал тёмным огнем.       Брюки, сшитые из плотной, тянущейся ткани, сидели как влитые, подчеркивая длину и мускулистость ног. Сбоку, по внешнему шву каждой штанины, ниспадал изящный лампас из той же бархатной ткани с уменьшенным узором из шипов и стразов. Под пиджаком виднелась тончайшая шелковая рубашка цвета воронёной стали с высоким воротником-стойкой, украшенным по краю тонкой черной жемчужной нитью. Вместо галстука — тонкое серебряное колье-ошейник, стилизованное под колючую проволоку.       Незнакомец изящно склонил голову в лёгком поклоне и протянул руку ладонью вверх. Его движения были полны утончённой грации.       — Танцуй со мной, Джисон.       — Я… я не могу, — голос Джисона дрогнул. — Я почти не чувствую ног, мне очень больно. Да и костюм мой… не годится, чтобы составить Вам пару, — он почти прошептал последние слова, робко поднимая взгляд на этого прекрасного незнакомца.       — Я бы так не сказал, — ответил мужчина, и Джисон мог поклясться, что на мгновение в его тёмных, бездонных глазах вспыхнуло алое пламя.       Он провёл ладонью прямо перед лицом Джисона… и то, что случилось дальше, не поддавалось никакому объяснению. Лёгкое прикосновение невидимого ветра, и… разорванный, окровавленный костюм исчез. Вместо него на Джисоне сиял наряд ослепительной белизны. Это был укороченный пиджак из белого шёлкового бархата невероятно нежной, матовой текстуры, который словно светился изнутри. По лацканам и вдоль бортов вышитый белыми шелковыми и серебряными нитями струился изящный цветочный орнамент — стелющиеся ветви с нежными бутонами сакуры и полураскрывшиеся пионы. В сердцевине каждого цветка мерцали, словно утренняя роса, кристаллы цвета белого шампанского и прозрачные, с перламутровым отливом, стразы. Брюки из белого крепа идеально дополняли образ, а по внешнему шву каждой штанины шла шелковая лента с миниатюрным фрагментом того же волшебного узора. Под пиджаком была надета рубашка из струящегося белого шифона, а вместо галстука была приколота серебряная булавка в виде цветка, инкрустированного бриллиантами.       Мужчина снова протянул руку в приглашающем жесте.       — Танцуй со мной, Джисон, а то станет слишком поздно…       Не раздумывая ни секунды, повинуясь зову души, Джисон вложил свою руку в протянутую ладонь. В тот же миг его притянули ближе, прижав к твёрдой груди. Он поднял глаза и утонул в тёмных, почти чёрных, гипнотических глубинах взгляда незнакомца.       — Меня зовут Минхо, — тягуче произнёс мужчина и повёл его, закружив в ослепительном, стремительном, известном лишь ему одному танце.       Оглушительный, пронзительный писк монитора внезапно разорвал гнетущую тишину в салоне реанимобиля. Прямая, безжизненная линия на экране вдруг вздрогнула. Затем ещё раз. И вот уже по ней забегали неровные, но безошибочно узнаваемые зубцы хаотичного, но живого ритма вновь запустившегося сердца.       Парамедик, всего мгновение назад сжимавший в руках кислородную маску, застыл как вкопанный. Его лицо, привыкшее к боли и смерти, выражало шок, граничащий с ужасом.       — Этого не может быть, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Мы же трижды… трижды пытались сделать ему непрямой массаж сердца. Он был клинически мёртв.       Но уже через секунду профессиональный инстинкт взял верх над изумлением. Салон машины снова превратился в эпицентр лихорадочной деятельности.       — Давление растёт!       — Подайте кислород, 100 процентов!       — Готовьтесь к транспортировке, осторожно с позвоночником!       Голоса, ещё недавно приглушённые от безнадёжности ситуации, снова стали чёткими и отрывистыми. Руки, только что опускавшиеся в бессилии, снова задвигались, фиксируя шею Джисона воротником, проверяя капельницу, готовя его к экстренной перевозке в больницу.       Под пальцами медиков, на липких электродах, упрямо и громко стучало сердце. Сердце дорогого для демона человека — билось вновь, отвоёвывая право на каждый удар.       Сынмин наблюдал за разворачивающейся картиной из тени. Жнец, чьё право забирать жизни было неоспоримо на протяжении тысячелетий, впервые за долгие века ощутил горький привкус поражения. Его добыча была у него в руках, её душа уже почти оторвалась от бренного тела. Но её вырвали силой, более древней и безжалостной, чем сама смерть. Он всего лишь ухмыльнулся. Всё, что принадлежит ему, будет его по итогу.       Недели сливались в мучительный, монотонный месяц, отмеряемый лишь равномерным писком аппаратов и тихими шагами медсестёр в тишине палаты интенсивной терапии. Джисон прошёл через несколько сложнейших операций, где хирурги сражались за каждый сантиметр его изуродованного тела. Ему перелили литры донорской крови, а глубокие раны были аккуратно зашиты, превратившись в багровые шрамы.       Но сознание Джисона было никому неподвластно, голоса врачей туда проникнуть не могли. Он пребывал в глубокой коме, погружённый в себя, пока его тело, обвешанное трубками и проводами, лежало неподвижно на больничной койке. Дыхание ему заменял монотонный, раздражающий звук аппарата ИВЛ, наполнявший его лёгкие воздухом.       А тем временем сам Джисон существовал в иной реальности — мире, сотканном из грёз и фантазий, где не было боли, предательства Юнсоль и горечи поражения. Там, в этом сияющем иллюзорном пространстве, с ним всегда был Минхо. И они танцевали — бесконечный, прекрасный танец, в котором не было места усталости или страху. Джисону было настолько безопасно, так безмятежно хорошо в этом вымышленном раю, что мысль о возвращении в мир боли и неопределённости казалась ему самым страшным наказанием. Он цеплялся за свою иллюзию, не желая отпускать единственное, что приносило ему радость.       По истечении месяца лица врачей становились всё мрачнее. В их глазах начала меркнуть искра надежды на благополучный исход. Пациент стабилен, но не более того. Главный вопрос о состоянии позвоночника оставался открытым. Ответы о возможных повреждениях спинного мозга и неврологических последствиях могло дать только одно — пробуждение самого Джисона. Но он не возвращался.       И так день за днем жизнь в нём поддерживали искусственно, а его истинная сущность была в объятиях демона, ставшего для него единственным светом в царстве теней.       Джисон снова сидел в центре ослепительного марева, в самом сердце яркого, безжалостного света софитов. Он был абсолютно уверен — его тело искалечено, а каждое движение, малейшая попытка сдвинуться с места, обернется адской, всепоглощающей болью, которая уже пульсировала на краю сознания.       И тут раздались шаги — твёрдые и уверенные. Звук, который он узнал бы средь тысячи других.       — Джисон-и, вставай. Иди ко мне.       Джисон с трудом поднял голову, и его взгляд утонул в бездонных, агатовых глазах Минхо. Они были одновременно и темнее самой непроглядной ночи, и ярче сияния всех звёзд. Сквозь пелену отчаяния и слабости он увидел протянутую ему изящную руку.       Стиснув зубы до хруста, он попытался подняться. Его сознание яростно сопротивлялось, разрываясь на части противоречивыми сигналами от истерзанного тела. Каждый нерв кричал об опасности, каждое воспоминание о боли впивалось в него острыми когтями. Но Джисон упрямо мотнул головой и сделал первый шаг, затем второй. Каждое движение отзывалось огненной волной боли в его висках. Но он шёл к тому, кто стал для него центром вселенной.       Он добрёл до Минхо и обессиленно рухнул в его объятия. Дыхание срывалось с губ прерывистыми, свистящими вздохами, на лбу выступила холодная испарина. Ему казалось, что он только что пробежал марафон, а не преодолел несколько жалких шагов.       — Давай, танцуй со мной, Джисон-и, — мягкий, обволакивающий голос прозвучал у самого уха, и по телу Джисона побежали предательские, сладкие мурашки. — Тебе нужно вернуться в мир живых.       — Я не хочу! — отчаянный шёпот сорвался с его губ. Джисон вжался в Минхо, с силой впиваясь пальцами в дорогую ткань его одежды. — Если я открою глаза… я тебя потеряю. — Он сбивчиво говорил эти слова, покрываясь липким, леденящим ужасом от одного лишь осознания этой возможности.       — Тебе стоит всего лишь позвать меня, и я приду, — вкрадчиво продолжил Минхо.       Он легко взмахнул рукой, и пространство вокруг них дрогнуло. В следующее мгновение их старая одежда растворилась, сменившись роскошными танцевальными костюмами.       На Джисоне вспыхнул наряд глубокого, насыщенного красного цвета, цвета свежей крови и спелого граната. Пиджак, сшитый из мягкой, матовой кожи с лёгким отсветом, обтягивал торс как вторая кожа, с глубоким V-образным вырезом, открывающим гладкую кожу грудных мышц. Он стягивал талию, подобно корсету, подчеркивая каждую линию тела. По правому рукаву и вдоль разреза на спине стекала, словно живая, вышивка чёрными и золотыми нитями — языки пламени, обугленные по краям. В узор были вплетены мелкие тёмные стразы, вспыхивавшие при движении, как тлеющие искры в ночном костре. Ноги обтягивали брюки из той же матовой кожи, с тонкой полосой чёрной кожи по внешнему шву, подчёркивающей стройность и мускулистость. Завершал образ тонкий, но прочный ошейник из чёрной кожи с единственной алой вставкой-каплей. Минхо же облачился в бордово-красный бархатный костюм. Пиджак фрачного кроя был украшен по лацканам и манжетам тончайшей серебряной вышивкой, напоминающей сплетение ядовитых змей. В узоры были инкрустированы мелкие рубины, мерцавшие приглушённым, таинственным светом. Из-под пиджака виднелась рубашка-сетка из чёрного шифона с длинными, расклешёнными рукавами, которые, струясь при движении, создавали иллюзию окутывавшего тело дыма. На левом запястье мерцал браслет из чернёного серебра в виде шипастой лозы.       Джисон повернул голову и ахнул, увидев их отражение в огромном зеркале, занимавшем большую часть стены, возникшем из ниоткуда. Зрелище было одновременно пугающим и завораживающим.       Минхо мягко положил одну руку ему на талию, прижимая к себе так близко, что Джисон ощущал каждый напряжённый мускул его тела. Другую руку он взял в свою и переплёл их пальцы.       — Танцуй со мной, Джисон. Я держу тебя, — его голос был тихим, но властным. — Нет ничего важнее, кроме тебя и меня.       С этими словами он качнулся в первом, плавном танцевальном движении, увлекая Джисона за собой. И Джисон последовал — сначала неуверенно, потом всё смелее, повинуясь сильному импульсу, что исходил от Минхо.       Он не сводил глаз с его лица, с тех тёмных, бездонных омутов, в которых, казалось, плясали целые галактики. Он видел в них отблески адского пламени и холодный свет далёких созвездий, бесконечную тьму и ослепительные вспышки рождения новых миров. Он смотрел и растворялся, теряя себя в том, кто стал для него единственной точкой опоры в целом мире.       А через мгновение губы Минхо накрыли его губы в поцелуе, и мир взорвался ослепительной, всепоглощающей вспышкой, сметавшей всю боль, все сомнения, оставив лишь белый шум в ушах.       И этот поцелуй был падением в бездну и полётом одновременно. Он был глотком воздуха для утопающего и ядом, от которого кружилась голова. Зеркало напротив отражало их сплетённые фигуры, два красных пятна, слившихся в единый вихрь. Искры на рукаве Джисона вспыхивали в такт бешеному ритму сердца, а рубиновые блики на костюме Минхо мерцали, как отсветы пожара в кромешной тьме ночи.       — Я… я не хочу просыпаться, — вырвалось у Джисона, когда Минхо на мгновение отстранился, не отпуская руки с его талии.       — Надо, Джисон — и, давай, наша история ещё не закончена, — Минхо снова прижался к его губам, и Джисон почувствовал, что острая, съедающая его боль, жившая в нём фоновым шумом все эти недели, исчезла. Осталась лишь приятная ломота в мышцах от танца и огненное тепло, разливавшееся по жилам от каждого прикосновения Минхо.       — Останься со мной, — прошептал Джисон, впиваясь пальцами в бархат его пиджака. — Навсегда.       В глазах Минхо вспыхнуло то самое пламя, что Джисон видел в них прежде — дикое, первобытное, но бесконечно прекрасное.       — Навсегда… ты не знаешь, о чём просишь, Джисон-и, — он снова привлёк его ближе, — вернись в мир живых, и мы с тобой ещё поговорим.       Внезапно реальность, которую так долго выстраивал Минхо, задрожала и поплыла. Джисон почувствовал, как плотная ткань пиджака его партнёра под его пальцами стала таять, превращаясь в струящийся шёлк, а затем и в зыбкую, холодную дымку. Тело Минхо в его объятиях стало призрачным, невесомым, словно сотканным из самого глубокого мрака. Ладони Джисона, сжимавшие его талию, обхватили лишь ледяную пустоту.       — Нет! — хриплый, отчаянный крик застрял в горле Джисона, но было уже поздно.       Вокруг него закрутился бешеный водоворот из ослепляющих, но бесформенных вспышек — обрывки зеркал, искры от стразов, клочья бархата и шелка, смешавшиеся в калейдоскопе безумия. Он больше не стоял на ногах. Мир раскачивался, опрокидывался, и его с оглушающей силой понесло вниз, в зияющую бездну. Он летел сквозь вихрь с такой скоростью, что воздух выл в ушах, а в груди застывал ледяной ком паники. Он пытался сконцентрироваться, ухватиться взглядом за хоть что-то знакомое, но всё мелькало слишком быстро, оставляя лишь пятна цвета и ощущение неизбежного падения.       В стерильной, пропитанной запахом антисептика палате интенсивной терапии оглушительно запищал монитор у изголовья кровати. Прямая линия внезапно вздрогнула, а затем на экране заскакали неровные, словно живые зубцы.       Рефлекторно, с глухим, сиплым всхлипом, будто вынырнув на поверхность, Джисон резко открыл глаза. Свет люминесцентных ламп ударил в расширенные зрачки, заставив их сузиться. Его грудь с судорожным хрипом взметнулась, и он вдохнул первый собственный, жгучий и невероятно глубокий вдох за долгие недели, без помощи аппарата ИВЛ.       Медсестра, забежавшая на громкий писк приборов, на мгновение застыла на пороге, её глаза расширились от невероятного зрелища. За секунду её профессиональный взгляд успел оценить панику в широко раскрытых глазах пациента, его судорожные попытки отдышаться и неловкие, нескоординированные движения, когда он пытался вырвать изо рта трубку аппарата. Её палец практически рефлекторно ударил по крупной красной кнопке вызова на стене. Тревожный, прерывистый гудок разорвал больничную тишину, и через мгновение палату наполнили быстрые шаги и голоса, помогая тяжёлому пациенту поскорее прийти в себя.       Два долгих месяца в больнице растянулись в бесконечную череду одинаковых дней, наполненных болью, упорством и тоской. Реабилитация шла своим чередом — медленно и мучительно. Сначала он, скрипя зубами от унижения и слабости, передвигался по коридорам на костылях, оставляя на ладонях болезненные мозоли. Потом, когда один костыль оставили в палате, он приспособился к странной, прыгающей походке, чувствуя себя беспомощным птенцом, учащимся летать заново. Но к заветной выписке он уже мог передвигаться самостоятельно, хотя тень былой грации еще не вернулась к его движениям.       Накануне того дня, которого он так ждал и так боялся, к нему зашёл лечащий врач.       — Завтра выписываемся, Джисон, — сказал доктор, щёлкая стержнем ручки. — Кто будет встречать? Нужно заранее пропуск оформить.       Джисон молча отрицательно покачал головой. Родителей не было уже почти десять лет. Друзья… друзья разбежались после того, как он застрял в больничной палате. Про Юнсоль думать вообще не хотелось. А тот, кого он отчаянно хотел видеть, был лишь порождением его больного сознания.       Мысли о Минхо терзали его душу постоянной, ноющей болью. Самое ужасное было в неопределённости — сон это был или явь? Учитывая тяжесть состояния, мозг вполне мог сгенерировать такую сложную, яркую, необходимую галлюцинацию. Но Джисон отдал бы всё, что у него осталось, лишь бы ещё раз увидеть эти агатовые глаза, почувствовать то самое прикосновение, что обжигало кожу.       «Так уж и всё готов отдать?»       Знакомый тягучий голос шёпотком пронёсся в его голове. Джисон вздрогнул, ошалело уставившись в белую безликую стену. Его взгляд метнулся по потолку, обыскал каждый угол палаты. Здесь никого не было. Только он и гулкая тишина.       «Психиатр меня осматривал давно, — невесело хмыкнул он про себя, пытаясь заглушить нарастающую панику. — Надо бы снова сходить. Уже начинаются галлюцинации».       Вечером, лёжа под колючим больничным одеялом, он размышлял о завтрашнем дне. Возвращение в обычную жизнь его не страшило. Его до дрожи, до тошноты пугало лишь одно — что он больше никогда не станцует тот танец, в котором он был свободен, желанен и по-настоящему жив.       «Он же сказал — просто позвать, если буду нужен. Значит, он точно не человек. Он… ангел? — Джисон закрыл глаза, чувствуя, как сон медленно окутывает его своим мягким, обманчивым коконом. — Да, самый красивый на свете ангел. Минхо… Минхо, ты нужен мне».       Его дыхание выровнялось, веки сомкнулись. И тогда в палате, из сгустившейся у изголовья темноты, проступила знакомая фигура. Минхо стоял у кровати, слегка наклонившись, его взгляд с невыразимой нежностью скользил по спящим чертам. Он положил ладонь на лоб Джисона, и его прикосновение было прохладным и безмерно бережным.       — Совсем скоро мы будем вместе навсегда, — его голос был тихим, вкрадчивым. — Тебе осталось только попросить.       Пальцы Минхо на мгновение запутались в кудрявых прядях, а затем он растворился, словно его и не было, оставив за спиной лишь клубящуюся темноту.       Утро началось с паники. Умывшись и кое-как причесав перед крошечным зеркальцем свои непослушные кудри, Джисон с ужасом осознал: ему не во что переодеться. Тот окровавленный, изорванный в клочья сценический костюм, в котором его привезли, наверняка давно выбросили. Он лихорадочно перебирал в голове возможные, пусть и унизительные варианты — попросить больничный халат, позвонить бывшему тренеру? — но все они казались тупиковыми.       Уже почти отчаявшись, он было направился в ординаторскую к врачу, как вдруг дверь в его палату с тихим стуком приоткрылась. На пороге стояла сияющая медсестра.       — Джисон, к тебе друг приехал! — объявила она радостно. — Привёз тебе вещи на выписку!       — Друг? — Джисон растерянно моргнул. — Какой друг? У меня нет…       Он осёкся на полуслове, и воздух застрял у него в лёгких. В проёме двери, за спиной медсестры, стоял Минхо.       Это не могла быть иллюзия. И уж точно не коллективная галлюцинация — медсестра ведь его тоже видела. Но он был… другим. Никаких бархатных фраков, никаких гипнотических взглядов, никакой таинственной атмосферы. Перед ним стоял мужчина в простых потёртых джинсах, клетчатой рубашке и синей вельветовой куртке. Он выглядел как… как обычный парень, сосед. Возможно, музыкант из соседнего квартала. От него не веяло ни демонической мощью, ни ангельским сиянием — лишь спокойной, земной уверенностью.       — Ммм… Минхо? — имя с трудом выдавилось из пересохшего горла Джисона.       Тот, кого он назвал, очаровательно улыбнулся — по-человечески, с лёгкими лучиками морщинок вокруг глаз. И Джисон почувствовал, как подкашиваются ноги, а сердце начинает колотиться с бешеной скоростью.       — Как видишь, — прозвучал тот самый, знакомый до боли голос, только сейчас он был теплее и ближе.       — Но… тебя же не существует, — попытался возразить Джисон, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты же из моего сна…       Минхо сделал шаг вперёд, и его взгляд стал темнее.       — Кто сказал, что меня не существует? — он говорил тихо, вкрадчиво, — кто решает, что реально, а что — нет?       Джисон, не в силах оторвать от него взгляд, прошептал то, в чём был уверен до глубины души:       — Ты не человек…       Улыбка Минхо стала шире, загадочнее.       — Совершенно точно нет, здесь ты прав.       И в этот момент Джисон с поразительной ясностью понял: ему было совершенно всё равно, кем или чем был Минхо. Демоном, ангелом, порождением его разума или гостем из иной реальности. Его сердце, израненное, одинокое и нашедшее, наконец, свой дом, уже сделало выбор. Оно не хотело биться в мире, где не было Минхо.       Из больницы они вышли в напряжённой тишине, нарушаемой лишь шуршанием опавших листьев под ногами и отдалённым гулом большого города. Минхо легко поймал такси, и Джисон даже не удивился, когда тот назвал адрес. Вопрос «Откуда ты знаешь?» застрял в горле, растворяясь в странном чувстве умиротворения.       Когда дверь квартиры открылась, Джисон замер на пороге. Воздух был наполнен ароматом свежеприготовленной еды — томлёными травами, чесноком и какими-то ещё приправами. В прихожей не валялась разбросанная обувь, пыль не лежала на поверхностях мебели, а в спальне его ждала застеленная свежим, пахнущим морозной свежестью бельём кровать. Это было маленькое чудо.       Джисон медленно обернулся. Минхо стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, и смотрел на него с нежной улыбкой. И в этот миг, под звук собственного учащённо бьющегося сердца, Джисон с абсолютной, кристальной ясностью осознал: вот он. Тот самый момент, которого он бессознательно ждал всю свою одинокую жизнь. Последний фрагмент пазла, который он искал, даже не зная, что он потерян. Теперь всё встало на свои места.       Минхо помог ему с бытовыми делами, так как Джисон ещё был слаб и ему надо было больше отдыхать. Но когда стемнело, он твёрдо направился к выходу. Он ничего не объяснял, только многозначительно посмотрел и легко коснулся руки на прощание.       Их встречи стали ежедневными. Джисон нашёл работу в маленькой танцевальной школе в двух шагах от дома. Детский смех и старательные па юных дарований стали бальзамом для его израненной души. Он знал, что сам, скорее всего, уже никогда не выйдет на паркет — травмы были слишком серьёзны, а спина напоминала о себе ноющей болью при каждой неудачной позе. Но он мог отдавать — щедро, без остатка, вкладывая в малышей всё, что знал и умел.       Каждый раз, ближе к концу занятий, в дверях зала появлялась фигура Минхо. Он садился на скамейку возле стены и смотрел. Он не говорил ни слова, но его чёрные, бездонные глаза, казалось, впитывали каждое движение Джисона, каждое его прикосновение к ученику, каждый поворот головы.       После тренировок они бродили по вечернему городу, иногда выходя на главные улицы, а иногда петляя по тенистым переулкам. Джисон открыл для себя, что его загадочный спутник питает слабость к чизкейкам, и водил его по всем известным ему кофейням, счастливый видеть, как тонкие губы касаются вилки с нежным десертом. Они говорили часами — о высоком и приземлённом, о любви, что сжигает дотла, о жизни, хрупкой, как стекло, и о смерти, неумолимой и вечной. Минхо рассказывал истории, вплетая в них судьбы людей, давно канувших в Лету, и сердце Джисона сжималось от понимания: нет, он не ангел. Но это знание уже не пугало. Оно стало частью болезненной зависимости, что росла в нём с каждым днем. Он ловил каждое слово, каждый взгляд, желая прорасти в Минхо корнями, просочиться к нему под кожу, чтобы больше никогда не отпускать.       А демоническая натура Минхо остро чувствовала каждую эмоцию, каждую дрожь в голосе Джисона. Древний монстр внутри него голодно облизывался, предвкушая, что его час близок. Жертва сама шла в руки, ослеплённая нежностью, любовью и жаждой принадлежности.       В очередной вечер Минхо проводил его до самой двери.       — Останься, — выдохнул Джисон, и слова сорвались с губ, полные отчаянной мольбы. — Прошу тебя, останься. Хотя бы на одну ночь. Я так устал быть один.       Чёрные глаза напротив сузились. Взгляд стал пристальным, пронзительным, изучающим. И в их бездонной, казалось бы, пустоте Джисон ясно увидел то, что так долго ждал и то, чего так боялся увидеть — короткие всполохи адского пламени, готового поглотить его целиком.       Дверь с глухим стуком захлопнулась за их спиной. В прихожей, куда Минхо властно втолкнул Джисона, царил густой, непроглядный мрак. Лишь редкие, размытые лучи уличных фонарей пробивались сквозь тонкий тюль штор, отбрасывая на стены и пол причудливые световые узоры.       Прежде чем глаза Джисона успели привыкнуть к темноте, Минхо прижал его к прохладной стене, его требовательные губы с безраздельной властью захватили губы Джисона. Он вгрызался в его плоть, присваивал его дыхание, его тепло, его самое существо, не оставляя ни малейшего шанса на сомнение.       Джисон не сопротивлялся. Его тело, ещё недавно такое хрупкое и разбитое, теперь отозвалось на прикосновения Минхо огненной волной возбуждения. Он вцепился пальцами в плечи Минхо, чувствуя под тканью твёрдые мускулы. Воздух в лёгких перехватило, в висках стучала кровь, но это было сладкое, пьянящее безумие.       Минхо оторвался от его губ, чтобы горячим языком пройтись по линии челюсти, шее, остановиться у пульсирующей ярёмной вены. Его зубы слегка задели кожу, и Джисон вздрогнул, издав сдавленный стон. Это было одновременно больно и невыносимо приятно. Каждое прикосновение обжигало, даря яркие вспышки удовольствия.       Руки Минхо скользнули под футболку Джисона, горячие ладони прошлись по ребрам, животу, заставив его выгнуться от жаркий касаний.       Минхо сорвал с него одежду. В полумраке его глаза пылали, как тлеющие угли, и Джисон тонул в этом пламени, теряя остатки разума. Он чувствовал каждое движение этих рук на своём теле — властных, знающих, выжимающих из него стоны и неконтролируемую дрожь.       Когда они оказались на ковре в гостиной, Джисон уже ничего не соображал. Существовала только тяжесть тела Минхо на нём, вкус его губ, запах кожи и всепоглощающая, животная страсть, сметающая всё на своем пути. Боль от старых ран растворилась в новом, остром наслаждении. Каждое прикосновение, каждый укус, каждый шёпот Минхо был сладкой пыткой.       Минхо выцеловывал каждый сантиметр кожи Джисона, спускаясь всё ниже и ниже. Его язык выводил на трепетной коже сложные, мокрые узоры, чтобы затем обжечь их прохладным дуновением. По телу Джисона бежали табуны мурашек, заставляя его извиваться в сжигающем огне возбуждения, которое растекалось по венам.       Минхо игнорировал возбуждённый, налитый кровью пульсирующий член. С пунцово-алой, влажной головки стекали прозрачные капли предэякулята.       Сильными руками он раздвинул ноги Джисона шире, устроившись между ними. Его язык возобновил изощрённые пытки. Теперь Минхо нежно, почти ласково, полизывал нежную кожу мошонки, заставляя её сжиматься, а затем… с лёгким влажным звуком втягивая яички в рот, создавая вакуум.       Джисон закинул голову назад, и из его горла вырвалось протяжное, задушенное скуление. Он был полностью во власти этих мучительных ласк, его тело вздрагивало и выгибалось, отзываясь на каждое прикосновение.       Затем последовала пауза, наполненная лишь тяжёлым дыханием и шелестом фольги. Минхо, не торопясь, вскрыл несколько пакетиков с прозрачной скользкой смазкой. Он обильно смазал пальцы, и блестящая вязкая жидкость стекала с них тонкими нитями.       Джисон вздрогнул, когда холодная смазка коснулась его кожи, но через мгновение тепло тела растопило прохладу геля. Минхо не спешил, продолжая мягко водить подушечкой пальца по напряжённому участку кожи, рисуя невидимые круги и спирали. Каждое движение было мучительно медленным и точным, заставляя Джисона задерживать дыхание в ожидании.       — Расслабься, — прошептал Минхо, — я не причиню тебе боли. Палец начал мягко, но настойчиво давить на колечко мышц, которое сначала сопротивлялось, оставаясь плотно сомкнутым, но под искусными ласками Минхо постепенно начало поддаваться.       Джисон зажмурился, впиваясь пальцами в ковёр. Ощущение было странным — непривычным, давно забытым, но не болезненным. Скорее, это было чувство полной уязвимости и доверия. Минхо ощущал каждую микроскопическую реакцию его тела, каждый спазм, каждый импульс, и подстраивался под них, то усиливая давление, то отступая, дразня и подготавливая.       Когда первый сустав пальца наконец преодолел сопротивление, по телу Джисона прошёл судорожный вздох. Внутри было жарко и тесно, но пальцы Минхо знали своё дело. Они двигались медленно, нежно растягивая, массируя изнутри, находя ту самую заветную точку, что заставляла Джисона выгибаться и стонать.       Вскоре к первому пальцу присоединился второй. На этот раз растяжение было более ощутимым, граничащим с болью, но Минхо тут же менял угол, ритм, давление, превращая дискомфорт в пульсирующее наслаждение. Джисон был полностью во власти этих рук, этого тела, этого демона, что перекраивал его изнутри, подчиняя себе каждое нервное окончание.       Он чувствовал, как его собственное возбуждение достигло критической точки, но Минхо всё ещё не касался его члена, продлевая эту пытку сладостного ожидания. Вместо этого его пальцы углубились ещё сильнее, находя заветный бугорок. И Джисон закричал — громко, без стыда, полностью отдаваясь во власть тёмных глаз, что с наслаждением наблюдали за его падением.       — Я хочу быть твоим… — прерывистый, влажный шёпот сорвался с губ Джисона, его бёдра непроизвольно подались навстречу настойчивым движениям пальцев. — Навсегда… Ты же обещал… говорил, что это возможно…       Минхо навис над ним, тень от его фигуры поглотила Джисона целиком. Пальцы внутри продолжали растягивать.       — Ты же понимаешь, Джисон, кто я, — его голос был низким, хриплым, а в уголках губ заплясала тёмная, торжествующая ухмылка. — Мне нужно не просто твоё тело. Мне нужна твоя душа. Но я согласен… я жажду вечности с тобой. Просто попроси.       Он снова поцеловал Джисона. Его губы сминали, подчиняли, а зубы слегка прикусывали нижнюю губу Джисона, заставляя того вздрогнуть от смеси боли и наслаждения. Джисон простонал, его рот послушно раскрылся, впуская напористый, влажный язык, который сплёлся с его собственным в сладком танце.       — Бери… — сбивчиво, почти бессвязно шептал дезориентированный Джисон, его сознание плыло в огненном тумане желания. — Забери всего меня… всё, что есть… всё, что я есть… Хочу быть твоим навечно…       Демоническая натура Минхо ликовала. Цель была так близка. Он медленно отстранился, его глаза, пылающие алым огнём в темноте, не отрывались от затуманенного взгляда Джисона. Ловким движением он распределил оставшуюся холодную, скользкую смазку по своему возбуждённому члену, ствол которого напрягся в предвкушении. Затем он приставил пульсирующую головку ко входу.       — Смотри на меня, Джисон, — властно сказал Минхо. — И дай мне свою руку. Тебе не будет больно.       Джисон, пленённый этим взглядом, в котором плясали демонические искры, не в силах оторваться, протянул дрожащую руку. Ладонь Минхо сомкнулась вокруг его пальцев.       И в этот самый миг Минхо плавно вошёл в него. Из груди Джисона вырвался не скулёж, а протяжный, переломленный стон, рождённый от невероятного, всепоглощающего чувства заполненности. Его пальцы вцепились в руку Минхо, а глаза, широко раскрытые, всё так же были прикованы к горящему взгляду демона.       Минхо не сбавлял темпа, его бёдра вбивались в тело Джисона с влажными шлепками кожи о кожу. Одной рукой он прижимал таз Джисона к полу, лишая его малейшей возможности отстраниться, а другой обхватил его возбуждённый член. Пальцы Минхо сомкнулись вокруг напряжённого ствола, и он принялся надрачивать ему в ритме, идеально синхронизированном с его собственными толчками.       Джисон бился под ним, как раненая птица в клетке, его тело выгибалось от удовольствия. С его губ срывались обрывки слов, бессвязные мольбы, то ли о пощаде, то ли о том, чтобы это никогда не кончалось. Но Минхо почти не слушал, его демоническая концентрация была направлена на иное. Он отпустил влажный, пульсирующий член Джисона, и в следующее мгновение в его свободной руке материализовался кинжал.       Это был не простой клинок. Он был выкован из чёрного обсидиана, а рукоять, инкрустированная рубинами, горела в полумраке, как капли свежей крови.       Одним быстрым движением Минхо раскрыл ладонь Джисона, одновременно с этим наращивая амплитуду и силу своих толчков внутри него, чтобы волна нарастающего удовольствия отвлекла от того, что должно было случиться. Лезвие блеснуло и вонзилось в мягкую плоть.       Джисон ахнул, его глаза расширились от шока. Острая, жгучая боль пронзила его, и по бледной коже ладони закапали алые капли, пачкая ковер. Не теряя ни секунды, Минхо тем же клинком провёл по собственной ладони. Тёмная, почти чёрная кровь демона выступила на поверхность кожи. Он отбросил кинжал в сторону, и его окровавленная ладонь с силой прижалась к ладони Джисона.       Жар обжёг кожу, и в этот миг смешались не только их крови, но и их сущности. Физическая боль от пореза слилась с оглушительными волнами наслаждения, которые продолжали накатывать из-за непрекращающихся толчков Минхо. Джисон был ослеплён этим хаосом чувств — боль и наступающий оргазм переплелись в нём воедино, и он уже не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое.       Смешанная кровь, горячая и живая, сочилась сквозь сомкнутые пальцы.       — Отныне наша кровь едина, — голос Минхо прозвучал опасно тихо. — Твоя душа принадлежит мне. Твоя боль — моя боль. Твоя жизнь — моя вечность.       С этими словами он ускорил толчки внутри податливого тела. Боль от раны на ладони странным образом трансформировалась, растекаясь по телу Джисона волнами огненного наслаждения. Он чувствовал, как невидимые нити плетутся между ними, соединяя их души в единое целое.       Минхо наклонился ближе, его губы вновь нашли губы Джисона в поцелуе.       — Давай, Джисон-и, отпусти себя, — прошептал он прямо в его губы, — отдай мне всё. И своё удовольствие тоже.       И Джисон не мог ослушаться. Его тело взорвалось оглушительным оргазмом, белое пламя удовольствия поглотило всё, на мгновение ослепив его. В несколько рваных толчков Минхо догнал и своё удовольствие, изливаясь глубоко внутри Джисона.       Когда судороги наслаждения отступили, Минхо медленно вышел из него. Их всё ещё соединённые ладони пульсировали от затихающей боли. Он поднес их к губам и провел языком по смешанной крови, запечатывая договор.       — Теперь ты мой, — произнес он, и в его глазах плясали демонические искры торжества. — Навсегда.       Воздух в спальне был тяжёлым и сладким, пропитанным запахом секса, крови и магии. Джисон лежал на кровати, находясь в состоянии глубокого сна, его тело было расслаблено, а на губах застыла умиротворённая улыбка. Минхо ещё мгновение постоял около него, его демонический взгляд скользнул по тёмным ресницам, отбрасывающим тени на щёки, по безвольно разжатым пальцам рук, на ладони одной из которых алел свежий, уже затягивающийся тонкий шрам — свидетельство их договора. Затем он растворился в тенях комнаты.       Он материализовался на вершине горы Корковадо. Ночной резкий ветер трепал его волосы. Здесь, у подножия гигантской статуи Христа-Искупителя, царила иная реальность — вечная, безразличная к человеческим страстям. И он был уверен, что найдёт его здесь.       Так и произошло. Сынмин сидел на холодном каменном парапете, его спина была прямой, а сам он неотрывно смотрел на океан. Бескрайние воды внизу дышали медленно и лениво, их шелестящие волны мерно накатывали на берег.       Минхо встал рядом, не глядя на него. Его собственный взгляд впивался в линию горизонта, где тьма неба сливалась с чернотой океана. Он не стал тратить время на предисловия: сделка была заключена, цена уплачена.       — Сделай так, чтобы ему не было больно, — голос Минхо прозвучал низко и властно, — всё остальное — моя забота.

***

      Воздух в Новом Орлеане в этот летний вечер был не просто горячим: он был плотным, насыщенным влагой с Миссисипи, несущим с собой аромат сырой земли, цветущего жасмина и далёкий, сладковатый привкус речной тины. Дневной зной медленно отступал, уступая место бархатной, дышащей теплоте, которая окутывала город, словно тёплое, мягкое одеяло.       Солнце, клонящееся к закату, уже потеряло свою жгучую интенсивность. Оно висело низко над линией крыш Французского квартала, отливая жидким золотом и апельсиновым мармеладом. Его косые лучи пробивались сквозь густые кроны вековых дубов, увешанные призрачными кружевами испанского мха. Свет играл на ажурных кованых балконах, выхватывая из тени яркие пятна цветов: пылающие алым гроздьями бугенвиллии, нежные, по-королевски величественные гортензии цвета спелой сирени и каскады ипомей, раскрывшие свои граммофончики, чтобы вдохнуть прохладу наступающего вечера.       Повсюду, в висящих кашпо и палисадниках, покрытые пышным цветением стояли олеандры — их розовые, белые и карминные соцветия наполняли воздух своим тяжёлым, почти пьянящим ароматом, смешиваясь с запахом свежесваренного кофе и жареных пончиков с сахарной пудрой из соседней кондитерской.       По мощёным улочкам, хранящим дневное тепло, начинала струиться жизнь. Из открытых окон доносились первые, разогревающиеся ноты джаза — томный саксофон, переплетающийся с ленивым перебором банджо. Где-то вдали слышался смех и приглушённый гул голосов. Сам город, уставший от дневного зноя, медленно потягивался и просыпался для своей настоящей, ночной жизни, обещая долгую, полную тайн и музыки ночь.       Звуки ночного города — приглушенный гул машин, отдаленные аккорды блюза и смутный гомон толпы — доносились словно издалека. Сознание Джисона медленно всплывало из глубокого, беспробудного сна, где царили лишь смутные тени и смешанные, смазанные обрывки ощущений. Он лежал, не двигаясь, чувствуя, как реальность по крупицам собирается вокруг него. Смаргивая последние остатки морока, он медленно открыл глаза, и мир обрёл чёткие очертания.       Первое, что он увидел — любимые агатовые глаза, в которых тонул бессчётное количество раз. В этот раз они смотрели на него с почти человеческой нежностью и тихим, неугасимым интересом.       — Ты снова меня спас, да? — собственный голос Джисона прозвучал хрипло и тихо, но на пухлых, всё ещё бледных губах дрогнула слабая, но беззащитная улыбка.       Уголки губ Минхо поползли вверх в ленивой, довольной усмешке.       — Можно сказать и так, — его бархатный голос был ласковым и спокойным. — А что ты помнишь из последнего?       Джисон нахмурился, в его глазах промелькнула тень напряжения. Он мысленно продирался сквозь толщу воспоминаний, пытаясь выхватить что-то конкретное из калейдоскопа мелькающих образов.       — Помню, что… хотел стать твоим, — он выдохнул, — а потом… потом я только помню, что было тяжело дышать. Словно весь кислород закончился…       Минхо молча протянул руку. Его пальцы, нежные и прохладные, аккуратно убрали непослушный чёрный завиток с его вспотевшего лба. Затем он наклонился ближе, заполняя собой всё пространство, и его лицо оказалось так близко, что Джисон задержал дыхание от восторга желанной близости.       — Теперь важно только одно, — прошептал Минхо. — Я люблю тебя.       И он лёгким, почти невесомым поцелуем прикоснулся к его губам.       — Как и я тебя, — выдохнул в ответ Джисон, возвращая поцелуй с той же тихой, безоговорочной преданностью.       Минхо отстранился всего на сантиметр, чтобы посмотреть на любимое лицо. И тут его собственный, вечный и бесстрастный взгляд, задержался, а на его лице, на мгновение отразилось неподдельное восхищение. Он невольно залюбовался. В бездонной глубине чёрных и выразительных глаз Джисона мерцали и переливались крошечные огненные всполохи — отблески новой, пробудившейся сущности новорождённого демона, который теперь навеки принадлежал ему.