Сердце

Дни пролетали один за другим. С него сняли множество капельниц и отключили часть аппаратов. Теперь он ел обычную еду и пил в основном воду. Его пребывание в больнице подходило к концу. Отец сидел у окна, глядя на город. Между ними всегда царило это спокойное, тихое взаимопонимание — им не нужно было говорить, чтобы чувствовать близость. Обычно хватало просто быть рядом. Иногда, впрочем, они всё же разговаривали. Кас бросил взгляд на поднос возле кровати — стопки монет становились уже слишком высокими. Книги, стоящие за ними, тоже требовали вмешательства. Он уже пытался убедить отца в необходимости забрать их с собой, когда будет уходить. — Ну, хоть верхнюю возьми, — почти умолял он. — Почему бы тебе просто не сказать Майклу, что ты о них думаешь? — с усмешкой спросил отец. — Ты же прекрасно знаешь почему. Он встречается с автором. Вот что происходит. И ты, между прочим, издал его девушку. Мог бы сказать «нет», — Кас поднял книгу и посмотрел на фотографию автора на последней странице. Надо признать, симпатичная, тут Майклу повезло. Но всё же, это было чересчур. — Ну, я думал о том, чтобы отказаться, — ответил отец, по-прежнему с улыбкой глядя в окно, — но иногда лучше позволить детям совершать собственные ошибки, без вмешательства. Кас внимательно посмотрел на него. Он понял, что речь шла не только о Майкле. — Твоя мама скоро приедет, — добавил отец, всё тем же спокойным голосом. — Она работает над твоей комнатой. Постарайся её не расстроить. — Обычно я её расстраиваю? И если отец и собирался ответить, то не успел — в дверях появилась его мать. — Привет, парни, — она вошла в палату, держа в одной руке банку газировки, в другой — семьдесят пять центов мелочью, которые тут же высыпала на поднос. Устроившись в кресле у изножья кровати, она с громким щелчком открыла банку. — Хочешь содовой, Чак? — и запрокинула свою светловолосую голову, отпивая. Отец поднялся, наклонился и поцеловал её в макушку. — Нет, спасибо. Я, пожалуй, пройдусь немного, — ответил он и, не торопясь, вышел из палаты. Кас остался с матерью наедине. Она всегда была человеком с приятным, тёплым характером. Казалось, она не могла войти ни в одно помещение, не выйдя оттуда с парой новых друзей. Он часто задавался вопросом, почему это качество обошло его стороной. Он потянулся к подносу, собрал её три монеты и аккуратно добавил их к остальным стопкам. — Я усердно трудилась над твоей комнатой, — она улыбнулась. — Мы с отцом поедем сегодня домой пораньше, чтобы всё доделать, — поставив банку с газировкой на собственные джинсы, женщина посмотрела на него с нежностью. — Надеюсь, ты не слишком утруждаешь себя, мама. Я ведь говорил, что это всё временно, — он постарался сказать это без неблагодарности в голосе. Он и вправду любил родителей. Просто ему хотелось наконец почувствовать, что он способен быть кем-то большим, чем их вечно больным сыном. — Ну, не знаю, насколько это «временно», Кас. Тебе ведь ещё долго восстанавливаться, и я с радостью помогу тебе пройти через это. Он вздохнул про себя. Да, она действительно поможет — обовьёт его заботой и вниманием до такой степени, что, пожалуй, можно будет задохнуться от любви. Он любил её, правда любил, но всё же… — Ты принесла журналы с объявлениями о квартирах, о которых я просил? — он понимал, пожалуй, что немного жестоко поднимать эту тему сейчас. Но в последнее время ему становилось всё труднее держать себя в руках, особенно рядом с родителями. Наверное, они просто слишком много времени проводили вместе. Женщина немного сникла, и Кас отвернулся к двери, будто надеялся, что кто-то войдёт и избавит его от неловкости. — Нет, я забыла, — призналась она. Так он и ожидал. — Ты кого-то ждёшь? — она оглянулась на дверь. — Нет, просто показалось, будто это доктор Фриман. Хотел спросить, можно ли будет сегодня выйти на улицу. Он вроде бы сам поощряет это. — О, я могу попросить кресло и отвезти тебя! — и вскочила, не дожидаясь его ответа. Она уже вышла за дверь, а он так и не придумал, как бы вырваться из её планов. Он-то надеялся выбраться на улицу сам, но, видимо, придётся смириться с её помощью. Кас смотрел на дверь, ожидая её возвращения, и когда она наконец появилась, он глубоко вдохнул и начал устраиваться. Нужно было приложить немало усилий, чтобы пересесть в инвалидное кресло, не обнажив миру свой зад — больничная сорочка явно не отличалась продуманностью дизайна. Он попросил мать достать из шкафа спортивные штаны, и с её помощью сумел натянуть их на себя. Она отошла на шаг, глядя на него с довольной улыбкой. — Пожалуй, я готов. Она взялась за ручки кресла и ловко выкатила его за дверь. Шла она быстро, почти так, будто хотела поскорее покинуть больницу и больше никогда сюда не возвращаться. В лифте она развернула кресло, и он оказался лицом к дверям. Из отражающегося металла на него смотрело лицо, которое уже начинало выглядеть лучше: утром он причесался, волосы лежали более-менее прилично, а щеки немного округлились теперь, когда он снова начал нормально есть. Когда они выехали на улицу, поток тёплого воздуха коснулся его лица, и это ощущение свободы казалось почти опьяняющим — наконец-то он увидел что-то, кроме стен своей палаты. Он протянул руку назад и положил её поверх маминой. Та ответила лёгким сжатием и наклонилась, чтобы поцеловать его в макушку. — Я люблю тебя, Кас. — Я тоже тебя люблю, мам. Она покатила его к скамейке сбоку от входа, но, заметив мужчину с сигаретой, сразу повернула в другую сторону. Именно тогда Кас увидел знакомое лицо. На другой стороне, у другой скамейки, стоял Дин. Он ходил взад-вперёд, явно нервничая. Кас не видел его с того единственного визита почти двухнедельной давности. Сначала он думал, что Дин придёт снова, но по мере того как шли дни, решил, что тому, вероятно, было просто неловко возвращаться. Он не винил его и, несмотря на лёгкое разочарование, не стал думать о нём хуже. — Дин? — придавая имени вопросительную интонацию, он коснулся руки матери. — Подвези меня туда. — О, привет, Кас. Я как раз собирался подняться к тебе, — тот неловко потёр ладони. — А я-то думал, ты пытаешься протоптать дыру в асфальте своими кругами, — Кас слегка улыбнулся, надеясь разрядить обстановку. Затем он кивнул через плечо: — Дин Винчестер, это моя мама, Бекки Ширли. Мать протянула руку через спинку кресла, и Дин пожал её. — Вы тот самый брат, — произнесла она. — Соболезную вашей утрате. — Спасибо, миссис Ширли, — Дин отпустил её руку и сел на скамейку. Мать устроилась рядом, и в воздухе повисла немного неловкая пауза. — Ты давно так расхаживаешь? — улыбнулся Кас, слегка покатываясь вперёд-назад в своём кресле. — Может быть, — Дин перевел взгляд куда-то в сторону парковки. Утренний воздух имел прохладную, бодрящую остроту. На Дине была тяжёлая чёрная кожаная куртка поверх клетчатой рубашки в сине-бело-чёрных тонах, а под ней был ещё один слой, чёрная футболка. Кас подумал, что к полудню ему станет жарко. А потом, к своему раздражению, поймал себя на том, что представил, как Дин будет снимать эти слои — медленно и почти нарочно. Его непрошеные мысли прервал сам Дин, задав вопрос: — Так ты скоро отсюда выберешься? — Мы с его отцом собираемся освободить его уже через пару дней, — поспешила ответить мать. — Мы как раз готовим его комнату, — она всё ещё сияла при одной только мысли о том, что сын вернётся домой, несмотря на то, что он уже не раз рушил её надежды. — Мама в полном восторге от этой мысли. Майкл съехал давным-давно, и ей остался только папа, о котором можно заботиться. Так что теперь я снова предоставлю ей бесконечные поводы для нежностей, если не буду осторожен, — он вертел колёса инвалидного кресла, пытаясь нащупать момент, когда можно будет чуть приподняться — сделать крошечное «вилли» и, может быть, удержать равновесие хотя бы на пару секунд. — Ну что ж, поздравляю с быстро приближающейся свободой, — он перевел взгляд с Бекки на Каса и добавил: — Помню, ты вроде собирался искать жильё в городе. Кажется, ты упоминал о переезде в прошлый раз, когда мы разговаривали. Передумал? Кас заметил, как черты лица матери чуть дрогнули при этих словах. — Я всё ещё надеюсь переехать. Мне уже за двадцать, и, наверное, не стоит вечно жить с родителями, — он протянул руку и похлопал мать по колену. — Ты же знаешь, я тебя люблю, мама. — Знаю, — она на мгновение накрыла его ладонь своей. Потом он убрал её и снова принялся за свои попытки приподнять кресло на задние колёса. Это уже стало своего рода вызовом. «Похоже, я и правда слишком засиделся в палате, если теперь считаю это развлечением», — подумалось ему. Тогда Дин потянулся к заднему карману, неловко поёрзал на скамейке и вытащил оттуда свернутый журнал по недвижимости. Такие обычно лежат у выхода из супермаркетов. — Вот. На днях взял для тебя. Подумал, что может пригодиться. Решил, что тебе, наверное, не так-то просто достать такой здесь, — он кивнул в сторону больницы. Кас взял журнал и пролистал его. Примерно посередине несколько страниц были загнуты. Он раскрыл одну из них и заметил выделенные маркером строки. — Это ты делал пометки? Дин смотрел на свои руки, а не на его лицо. — Возможно, я позволил себе отметить некоторые из более подходящих вариантов, — произнёс он, бросив быстрый взгляд на Бекки. Та лишь улыбнулась в ответ. Наконец Дин поднял глаза на Каса и добавил: — Квартира на десятой странице в моём доме. Она ещё и рядом с закусочной Эллен. Хорошее место, сама квартира тоже ничего, и не слишком дорогая. К тому же, там всё поблизости. Может, стоит посмотреть. Кас не был уверен, не надумал ли он, но в голосе Дина послышалась какая-то особая интонация, может быть, надежда. Его мать между тем протянула руку и вынула журнал из его пальцев. Она полистала страницы, задержавшись, как понял Кас, на десятой, и улыбнулась Дину. Он сразу узнал эту улыбку, ту, что появлялась у неё, когда она что-то задумала. — Очень мило с твоей стороны, Дин. Я просто уберу его для Каса, пусть почитает, когда мы его привезём домой, — она похлопала по ручке инвалидного кресла и, бросив на сына быстрый взгляд, добавила: — У тебя ведь всё равно некуда его положить. Не переживай, я сохраню. Кас прекрасно понял, что происходит, и был уверен, что она тоже всё поняла. Его мать свернула журнал в трубочку и сунула в сумку. Тот оказался слишком большим, поэтому верх торчал наружу. — Ну… эм… миссис Ширли, Кас… Пожалуй, мне пора, — Дин начал подниматься. Казалось, его жизнь была обречена состоять из череды неловких моментов, и этот был не исключением. Поэтому он решил — ради разнообразия — просто «пойти в ногу» вместе с ситуацией. Он потянулся вперёд как можно быстрее, и, будь его мать готова к этому, он бы точно не успел. Но удача была на его стороне: он выхватил журнал из её сумочки, сунул его себе на сиденье и, вцепившись в колёса, резко толкнулся, уезжая по дорожке прочь. Это был бы по-настоящему триумфальный момент, если бы не одно «но» — ему пришлось обернуться. В глубине души он надеялся, что Дин, чудом обладая телепатией, уловит его безмолвный крик: «Беги, пока можешь!». Увы, нет. Когда он обернулся на конце дорожки, его мать и Дин всё ещё сидели на скамейке и спокойно наблюдали, как он, запыхавшись, делает глубокие вдохи. Грудь болела, ему явно нельзя было так перенапрягаться. Он вскинул руки в отчаянии. Голоса, возможно, не хватит, чтобы его услышали, но он всё равно попробует. — Дин Винчестер, а ну ко мне! Дин встал и, кажется, пожал плечами его матери, оставив её на скамейке одну. Он пошёл к Касу. Точнее, не просто пошёл, это было самое медленное шествие в истории человечества. Его шаги были ленивыми, даже немного расхлябанными, будто ноги тоже решили, что спешить совершенно незачем. Подойдя, наконец, он ухмыльнулся и произнес: — Так, может, сразу команду «апорт» отрабатывать будем? — Извини. Добраться сюда стоило мне немалых усилий. Разговаривать это уже выше моих сил, — Кас поднял взгляд на Дина. Солнце светило за его спиной, и Касу подумалось, что тот выглядел почти нереально — будто ангел или кто там сидит на облаках, с золотым ореолом света, обрамлявшим его волосы. Дин присел напротив него, обеспокоенно смотря: — Ты в порядке? Я могу отвезти тебя обратно. — Даже не вздумай. Я же убегал. Ну, или, если точнее, укатывался. А ты просто сидел там. Ты должен был пойти за мной. Вместо этого ты, кажется, вполне довольствовался компанией моей мамы. Ты был буквально в минуте от того, чтобы она начала делиться с тобой всеми тайнами своей жизни. — Прости, что я не получил уведомление о том, что должен за тобой побежать, — Дин бросил взгляд на мать Каса и помахал ей рукой, словно говоря: «всё под контролем». — Так вот тебе уведомление. Я убегаю. Ты со мной или нет, Дин? — он улыбнулся, надеясь, что выражение его лица выглядит достаточно убедительно. — По-моему, это совсем не взрослый способ решать разногласия, — Дин снова бросил взгляд на Бекки, а затем вернул его к Касу. — И куда же ты, интересно, собираешься бежать? Кас чувствовал, что его лицо вот-вот треснет от широкой улыбки. Он был почти уверен, что одержал победу. — Куда угодно, — он махнул рукой в сторону. — Я не вернусь в те четыре стены, пока не устану вдоволь на свежем воздухе. Может, даже найду закусочную и съем бургер. Не знаю. Просто не собираюсь возвращаться, пока это не станет необходимым. — Ну, тогда можешь считать, что я с тобой. Подожди здесь, — Дин повернулся и сделал несколько шагов прочь от Каса. — Куда ты? Обернувшись, Дин продолжил пятиться в сторону его матери: — Ты слишком взрослый, чтобы убегать из дома, так что я просто подойду и объясню твоей маме, что к чему. Сейчас вернусь. Кас изо всех сил пытался сдержать раздражение, которое, казалось, проступало у него на лице. Он понимал, что ведёт себя по-детски, но последние недели, проведённые под пристальным вниманием родителей и врачей, сделали его нетерпеливым. Он слишком долго ощущал себя несвободным, чужим в собственном теле, и теперь был на грани того, чтобы сорваться. Дин же подошёл к скамейке, и хотя Кас не слышал слов, он прекрасно видел, как развивался разговор, это читалось по осанке матери. Она встала, положив руку на бедро, и взглянула поверх Дина прямо на сына. Потом переместила вес с одной ноги на другую, качнув бёдрами в каком-то изящном, но явно раздражённом танце. В конце концов Дин взял её за руку, и она, на мгновение положив вторую сверху, будто смягчилась. Он отпустил её и направился обратно к Касу. Бекки развернулась и пошла к зданию больницы. Когда Дин остановился перед ним, Кас изобразил самый раздражённый прищур, на какой был способен. — Ну что, повеселился, болтая с моей мамой? — Она милая, заботливая женщина. Я включил всё своё обаяние и выторговал тебе час свободы. — Надо было обаяния побольше. У меня было бы больше времени, если бы я просто укатил отсюда, — он развернул кресло к пандусу и покатил вперёд. Почувствовав, что Дин взялся за ручки, сложил руки на коленях. — Одного часа тебе хватит. Не уверен, что ты вообще настолько приятный собеседник, чтобы заслужить больше моего времени, — на это Кас запрокинул голову и широко ухмыльнулся. — Ещё какой приятный, — парировал он. Дин толкал кресло в нормальном темпе, они вышли из парковки, продолжили путь по дороге, к небольшому зданию на углу, где под красно-золотой вывеской гордо обещали «лучшие бургеры в городе». Он направил Каса к двери, шагнул вперёд и придержал её, пока тот въезжал внутрь. Наклонившись к самому уху, Дин прошептал: — Чтобы ты знал, бургер здесь всё равно не сравнится с теми, что делает Эллен. Но после больничной еды, думаю, этот покажется вполне съедобным. — Я обязательно возьму бургер и у неё, чтобы провести сравнение. Они добрались до столика у окна. Кас поднялся из инвалидного кресла, а Дин откатил его в сторону и поставил в угол. Время шло, и Кас ловил себя на том, что считает секунды по размеренным каплям конденсата, стекавшим по блестящему стеклянному бокалу с молочным коктейлем. Оно текло слишком быстро, и ему хотелось замедлить его так же, как он мог это делать в больнице, когда нажатием кнопки впускал лекарство в кровь и вновь обретал власть над временем. Сейчас был другой наркотик — разговор с Дином. Тот, что ускорял всё вокруг и заставлял его говорить бессмысленные вещи. Кас боялся, что звучит глупо. Он давно отвык от разговоров, и теперь слова давались с трудом. Прошло слишком много времени, подумал он, откусив бургер второй раз. Всё это время он проводил среди книг и, кажется, забыл, какими бывают настоящие люди. Конечно, у него оставалось подобие социальной жизни — родители, братья, сёстры, — но это было совсем не то же самое, что пытаться понравиться незнакомцу. Семья, в конце концов, обязана терпеть твои нелепые фразы и прочую чепуху. Он вспомнил, как всё было раньше, когда он сидел за длинными обеденными столами в школе, и как легко тогда было говорить. Он подумал, что если сумеет вернуть то ощущение, всё снова станет просто. Но затем вспомнил более поздние годы — короткие, неуклюжие попытки общения, которые каждый раз терпели сокрушительное поражение. Когда Кас учился в старшей школе, у него была справка от врача, освобождающая его от любых видов физической активности. Поначалу школьное начальство считало, что это временно, возможно, потому что его семья всё ещё питала надежду. Кто ж теперь узнает. Так или иначе, его продолжали держать в списках урока физкультуры, но участвовать на занятиях ему не разрешалось. Это ужасно раздражало учителя. В конце концов тот стал задавать Касу писать сочинения, в которых тот должен был восхвалять достоинства разных видов спорта. Пока остальные бегали по стадиону, Кас сидел на трибунах и писал целые поэмы в прозе о радости бега. Он описывал прилив адреналина после первого круга, жгучую боль, сжимающую лёгкие при каждом вдохе, и то, как гул шагов по дорожке превращался в особую музыку. Вряд ли учитель читал хоть слово из его сочинений — это было явно за пределами его компетенции. Впрочем, Касу это не особенно мешало. Для него это стало своего рода терапией, способом справиться с тоской по тому, чего он не успел как следует оценить, пока мог. Сидя на трибунах, он наблюдал, как бегуны падают и снова встают в каком-то гипнотическом единстве, пока вновь и вновь проходили круг за кругом. Позднее, в конце учебного года, его перевели из физкультуры в столярную мастерскую, и это стало для него печальным знаком, будто весь остальной мир сдался так же, как и он сам. В свой первый день в столярной мастерской один из одноклассников сказал ему, что тому безумно повезло — не нужно бегать милю. Обычно Кас просто кивал и соглашался, думая про себя: «Да, настоящая удача — получить смертельно опасный дефект. Какое счастье, что он избавил меня от пробежки на милю». А когда сарказм отступал, он думал: «Вот бы я мог бежать. Бежать так далеко отсюда, чтобы не оборачиваться никогда». Не было никакой великой трагедии, заставлявшей его чувствовать себя так, и не было врагов, от которых нужно было убегать, только всеобщая апатия его сверстников. Все они казались ему такими поверхностными. Хотя, может, дело было и в нём самом. Жизнь, прожитая под постоянной тенью смерти, способна придать человеку довольно своеобразный взгляд на мир. А если равнодушие сверстников ещё можно было терпеть, то дома ждал другой, противоположный край. Мать вечно тревожилась за его здоровье, за душевное состояние, задавала вопросы, ловила малейшие перемены. Отец со временем стал притворяться безразличным, так было проще, но и это было всего лишь способом смягчить собственное, мучительное беспокойство. Кас знал, что своим существованием причиняет им боль и тревогу. Он не раз думал о том, чтобы просто сдаться, но боялся, что и это станет для них непосильным ударом. Поэтому он продолжал жить, насколько позволяли силы. Его неглубокие вдохи пронесли его через годы колледжа и даже до диплома. А когда колледж закончился, он пошёл работать в семейное дело и стал ждать, когда всё наконец закончится. Дин слегка толкнул его в плечо. — О чём задумался, приятель? Кас отложил бургер. — Кажется, я не смогу его доесть. Дин потянулся через стойку, забрал у него тарелку и поставил на её место свою, уже пустую. — Мне больше достанется, — он говорил с такой спокойной уверенностью, что Кас невольно удивился, как ему это удаётся. — Ты всегда такой… простой в общении? — он чуть откинулся на спинку стула, позволив ему слегка покачнуться. Дин как раз откусил большой кусок бургера. Кас наблюдал, как тот жевал спокойно, размеренно. Когда Дин наконец проглотил, он положил бургер на тарелку и произнес: — Нет. На самом деле у меня в голове полный бардак. Просто ты застал меня в редкий момент трезвости. Кас посмотрел на него, пытаясь найти менее болезненную тему, но ничего не приходило в голову. — Из-за Сэма? — Да, — тихо ответил Дин, глядя на наполовину съеденный бургер, потом слегка отодвинул его в сторону. Кас не стал смотреть прямо на него, просто продолжал крутить в руках стакан от молочного коктейля. — Прости, — снова начал Дин после короткой паузы. — Я обычно не говорю о нём. Всё равно ведь ничего уже не исправить, так что я просто стараюсь этого избегать. — Прости. Наверное, то, что я заставил тебя проводить столько времени со мной, тоже не особо помогает, — Кас посмотрел на него с виноватой улыбкой. Дин встретил его взгляд и исказил губы в знакомую ухмылку «ну уж ладно»: — Эм, нет. Если бы не ты, я бы сейчас сидел дома в компании Джека Дэниелса. Так что это, считай, гораздо более здоровая альтернатива, — он постучал пальцами по столешнице. — Давай, расскажи мне историю. Что-нибудь отвлекающее от всей этой депрессивной чепухи, чтобы я смог доесть бургер. Ненавижу, когда хорошая еда пропадает зря. Кас посмотрел на него с удивлением: — Ты серьёзно хочешь, чтобы я рассказал тебе не депрессивную историю? Не уверен, что ты в курсе, но последние пятнадцать лет я медленно умирал. Я вообще-то живой плакат уныния. Дин посмотрел на него, и оба рассмеялись. — Слушай, я абсолютно уверен, что ты можешь вытащить что-нибудь из глубин своего мозга. — У тебя слишком уж лёгкая вера в людей, — усмехнулся Кас и задумался, перебирая в памяти хоть что-то, не окрашенное болью. Потом вспомнил — бег. То немногое, что когда-то заставляло его чувствовать себя живым. — Ну… я раньше бегал. Это было… даже весело. — Сэмми тоже бегал, — лицо Дина омрачилось. Кас лихорадочно искал в памяти способ увести разговор от мрачной темы. — Ну, как ты, наверное, догадываешься, бегом я не занимался со времён детства, — начал он, — но это не мешало мне смотреть на бегунов с завистью, на какую только был способен. Один из лучших тогда был парень по имени Кевин. Он был просто идеален — гибкий, ловкий, быстрый. И вдобавок гений. Он был буквально всем, кем я хотел быть. У него были друзья, классное хобби и чертовски многообещающее будущее. — Так это, по-твоему, не грустная история? — подняв бровь, спросил Дин и откусил кусок бургера. — Ну, я же не заказал его убийство, — хмыкнул Кас, — и, насколько мне известно, с ним всё в порядке. — Ладно, тогда продолжай. — Я и не знал, что Кевин тайно меня ненавидел. Когда меня освободили от физкультуры из-за сердца, я с головой ушёл в учёбу. Брал все возможные продвинутые курсы, сдавал экзамены на отлично. Даже не начинай про мои результаты SAT и ACT, я тогда всех уделал. У меня ведь больше ничего не было: ни друзей, ни увлечений, только это… не умереть. Так что, думаю, мне было проще. А Кевину — нет. У него всего было через край. Но он справлялся. Он хотел получить это звание лучшего выпускника, валедикториана, ту маленькую победу, которая бы доказала ему, что он всего добился, что он — король мира. — Кажется, я начинаю понимать, к чему ты ведёшь, — Дин все-таки доел свой бургер. Кас почувствовал, что хотя бы с чем-то справился. — И вот наступает последний месяц моего выпускного года, — продолжил он, — и меня вызывает школьный консультант. Оказывается, я занял место валедикториана. А Кевин стал салютаторианом. — Если не по-умному, это второе место? — Дин закинул в рот картошку фри. — Ага. Обычно он был самым спокойным парнем на свете, но когда узнал о результатах, врезал по шкафчику и сломал себе палец. Мне было неловко. Я ведь даже не знал, что это была гонка. Если бы он только знал, как сильно я хотел бы обменять своё звание на хоть одну его победу на беговой дорожке… Я бы согласился на любую, даже самую ничтожную, хоть на местных соревнованиях. Кас замолчал, и через пару секунд Дин спросил: — Ну, и тебе пришлось выступать с речью? — Забавно, но я не из тех, кто говорит перед публикой. Впрочем, я вообще не слишком разговорчив, — Дин посмотрел на него с усмешкой. — Наверное, ты не веришь, но это правда. Просто ты почему-то пробуждаешь во мне эту куклу, болтливую Кэти. Дин рассмеялся: — Да, со мной такое часто бывает. — Знаешь, это приятно. Думаю, я уже забыл, каково это — общаться с людьми, которые не из семьи. Иногда действительно полезно вспомнить, как разговаривать с теми, кто не имеет морального обязательства тебе отвечать. — Не думаю, что всё было настолько плохо. С тобой вроде всё в порядке. — Забавно, но нет, — усмехнулся Кас. — Когда я узнал, что должен произнести речь, я просто вышел из себя. Я ведь не разговаривал ни с кем, кроме семьи, а теперь от меня ожидали, что я выйду и скажу что-то внятное перед несколькими тысячами людей. Как, по-твоему, я должен был это сделать? — Да уж, звучит как ад. И что ты сделал? — Немного сошёл с ума, пережил пару… или семь панических атак и загремел в больницу, — попытался пошутить Кас, но смех прозвучал натянуто. — В общем, все решили, что у меня просто снова проблемы с сердцем, а не что я умираю от ужаса перед публикой. В итоге я так и не восстановился к выпускному. Речь произносил Кевин. Она была великолепна. Я даже рад, что это был он. Может, в конце концов он перестал меня ненавидеть. — Вы потом общались? — Я написал ему, когда увидел запись речи. Сказал, что она была отличной. Он ответил с юмором, как всегда. Думаю, после выпуска всё меняется. Определённые вещи просто начинают значить что-то другое. В этот момент подошла официантка с чеком, и Кас понял, что у него нет кошелька. На нём были только спортивные штаны и больничная рубашка, он явно был не готов платить за себя. — Эм… я могу вернуть тебе деньги в больнице, если ты выручишь меня. — Не переживай. Я всё равно съел половину твоей еды, — Дин бросил двадцатку на стол, поднялся и подкатил инвалидное кресло. — Прошу, садись. Твоя карета подана. Они вышли из закусочной и направились обратно к больнице. Прошло чуть больше часа, и Касу казалось, что время пролетело слишком быстро. Дин насвистывал какую-то мелодию, и Кас пытался вспомнить, где он её слышал. — Что за песня? — Кас запрокинул голову, чтобы увидеть Дина. — «Highway to Hell». Мне нравится музыка семидесятых и восьмидесятых, — улыбнулся тот и снова принялся насвистывать. Они дошли до входа в больницу, и Кас перехватил ободы колёс. — Дальше я сам, — он развернул кресло, чтобы быть лицом к Дину. — Спасибо… за всё. Давненько я не чувствовал себя нормальным. — Обращайся, — Дин сунул руки в карманы и слегка покачнулся на пятках. — Слушай, а если я вернусь в город… будет странно, если я приглашу тебя пообедать? — он боялся, что Дин откажет. Или, хуже того, согласится из жалости. А может, согласится, и всё будет неловко. Он сам не понимал, почему решился спросить. Друзей он заводить не умел. Но ему этого хотелось. Может, смелость пришла вместе с сердцем Сэма. Раньше он таким не был. — А ты в этот раз будешь есть? — и ответ на это почему-то показался ему идеальным. — Может быть, хотя, похоже, именно тебе выгодно, когда я не доедаю, — улыбнулся Кас. — Так вот, если я решу позвонить… — он перевёл взгляд куда-то вдаль, на линию деревьев у парковки. — Мой номер в журнале с объявлениями, на внутренней стороне обложки, — Дин кивнул на журнал, торчавший сбоку между сиденьем и ногой Каса. — Напиши, когда будешь в городе. — Обязательно, — ответил Кас, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. Он немного откатился назад, развернулся и покатил к дверям больницы. Он насвистывал мелодию — насколько мог вспомнить, похожую на ту, что напевал Дин. Вернувшись в палату, он по-прежнему улыбался, даже когда пересёк тот холодный участок у изножья кровати, который, кажется, всегда там был.