Кровью и солью

      — Гном?       — Что?       И это было не то «что», что подразумевает под собой «не понимаю, о чём ты», а то, что разворачивается в полноценный «ну что тебе ещё от меня надо?» вопрос понимающего, что к чему, и от того смертельно усталого человека.       Шуджи тут же воспрял духом. Тот, другой, что был с ними многие годы, не реагировал так. А значит, наконец явился его Такемичи. Его милый маленький гном. Принцесса любимая.       Это был день начала конца.       Дюжину лет назад гном изменился. Шуджи не сразу понял, в чём дело, но первое время донимал Такемичи расспросами и без конца обивал порог дома, пока его уже сама госпожа Ханагаки не попросила уйти, заметив неладное с сыном. Реакция гнома на него была странной. Если бы Шуджи знал о таком явлении, как паническая атака, то попытался бы чем-то помочь, но ему было доступно лишь визуальное наблюдение. Такемичи с его появлением рядом резко становилось плохо. Принцесса бледнела, покрывалась испариной, хвасталась за грудь и закрывалась, если могла, за предметы, других людей, своими руками. В самых печальных случаях парень садился на корточки и превращался в трясущийся комок полного ужаса, только и способный на бессвязное «нет-нет-нет».       Шуджи не мог выдвинуть ни единого предположения, почему вектор чужого поведения одним днём не просто сменился на резко отрицательный рядом с ним: Такемичи словно с ума сходил, стоило Ханме открыть рот для простого приветствия.       Лишь один раз он смог услышать от того, кто ему нравится, едва различимое «я не помню, не надо, это не я». Но смысл дошёл до него лишь сейчас.       Двенадцать грёбаных лет спустя.       Когда его гном вернулся.       «У тебя раздвоение личности, Ханма-кун?»       Кто бы говорил, Ханагаки?!       Он не запомнил почти ничего, из того что обсуждалось на встрече Токийской Свастики и Чёрных Драконов. Всё внимание было приковано к Такемичи, который не шугался его, не отгораживался едой, папками или плечом Чифую. Бросал заинтересованные взгляды на всех вокруг, словно видел впервые.       И последней каплей стало его едва удивлённое «что?» на старое прозвище. Прозвище, которое Шуджи похоронил в воспоминаниях, поняв, что ничего у них не получится.       За годы он успел множество раз прокрутить в голове все доступные факты, решив, что всё дело в том поцелуе, который он практически насильно урвал перед боем Тосвы с Вальгаллой. Злился на него Такемичи, боялся или был смертельно обижен — спустя столько времени уже стало маловажным, что он конкретно испытывал. Избегание и истерики ясно давали понять: между ними ничего не будет.       Он даже не мог сказать, что всё кончено, потому что это «всё» даже не успело начаться.       У них был один совершенно неправильный и выбивший своей чувственностью обоих из колеи поцелуй…       Одно лишь касание губ, переменившее всю его жизнь.       Люди говорят: как мало иным надо для счастья.       Шуджи скажет: для падения в бездну хватит и слабого дуновения ветерка.       Он прекрасно понимал, что творил, полностью завладев вниманием Такемичи и прося составить компанию этим вечером. Прекрасно понимал, как злился Кисаки, когда на своё поторапливание к началу спектакля получил жёсткое «нет». Шуджи не позволит убить Такемичи, даже будь он в самом деле предателем. Если всё и обстояло так, то винить стоило другого. Второго. Чужого. Телозахватчика. Этот же Такемичи только вернулся и замешан ни в чём не был. Он чист. Невиновен. На его руках ни одного греха сверх некогда разбитого сердца одного маленького божка Смерти из подворотни. Да и кто знает, как сложились бы обстоятельства, не завладей телом жалкий двойник? Обманка. Пародия. Серая тень настоящего Такемичи.       Допрос вести всё ещё можно. Неужели Кисаки не будет достаточно одного Чифую? Делов-то: наврать, что Ханагаки испытывает весьма сильные неудобства в другой комнате, и успевать потом всё записывать у словоохотливого дружка, на протяжении многих лет выгораживающего партнёра. Тем более, что в каком-то смысле состояние Такемичи было бы правдой, ведь Шуджи собирался конкретно так присесть гному на уши, заставив объясниться и выслушать его самого.       Начать получилось не сразу. И детали истории при этом складывались в картину весьма… сумасбродную. Если не сказать: сумасшедшую. От одной только базы чокнуться можно!       Тон их беседы вышел корявым, поскольку Шуджи бездумно пошёл с обвинений.       Ругань, такая привычная, такая крышесносящая, проводилась на тонах столь повышенных, что от раскрытия из-за подслушивания их спасали только толстые, со звукоизоляцией, стены.       Такемичи сбили с толку чужие предьявы, но без ответов он ни одну не оставил. И понеслась: да я? да ты! да они! да вы все! а я ещё и всех вас, не щадя живота своего! и вот она, благодарность?       Каждый узнал о себе много нового и припомнил о старом.       Финала, как бывает в столь любимом гномом кино, у них, к сожалению, не получилось, поскольку ахуй с обеих сторон был слишком силён. Чтобы не только материться, но и лобзаться, потребовалась бы пара шотов. Но те, что Шуджи мог предоставить, были с отравой. Пережил бы он чужой обморок в момент наивысшего стресса? В адекватном состоянии — пожалуй что нет.       Ещё и свет отрубился, когда в голове только-только начало зарождаться понимание всего того пиздеца, в котором жил Такемичи, и в который Шуджи втянул себя добровольно, решив вызнать у гнома всю подноготную.       Шум, паника, суета, выстрелы. Кто-то проник в здание. Возможно, решил перерезать за один вечер всю верхушку сразу двух банд.       Гном порывался куда-то бежать.       Чифую пропал из допросной.       Кисаки пребывал в бешенстве.       Шуджи в полном душевном раздрае на каком-то автопилоте раздавал указания, не выпуская принцессу из своего поля зрения. Как он разобрал всё по полочкам, наладив, подобно матке у пчёл, работу во всём улье, он и сам был без понятия. Заученный до автоматизма опыт прожитых лет и работы во главе преступной организации? Да, пожалуй, сегодня всё решал он. И он же подсказывал, что стоит Такемичи хоть шаг сделать из-под его метафорического крыла, цыплёнка тут же сцапает злющий кот, мечущий взглядом гром и молнии во всех без разбору.       Переговоры? Да провались они к чёрту! Но Шуджи послушно сел за стол, приобняв рукой гнома, и внимал новым требованиям змеёныша Коко. На косящих в сторону его внезапного подопечного Хаккая и Инупи Шуджи нет нет да спускал рыки, то ли возвышая позицию Такемичи таким образом, то ли низводя в разряд шлюх. Все в том зале отлично понимали, что за обычных рабочих с таким рвением не заступаются.       Такемичи, слава всем божествам, в этой встрече помалкивал и внимал. Сидел, правда, как на иголкой, но если и показывал к происходящему своё отношение, то ограничивал его скупой мимикой, да ритмичным отстукиванием каблука об пол.       — Мне срочно нужно к Наото, — выдал ему под конец этот гений мысли, когда Шуджи запер за ними дверь в личную комнату. — Всё снова не так, как должно быть.       — Сейчас ты никуда не пойдёшь, — мужчина свёл брови и двинулся к мини бару. Выпить хотелось нещадно. И закурить. И в обоих случаях — чего-то покрепче чем пиво и просто табак.       — Ты не понимаешь, — хватаясь за голову, Такемичи расхаживал взад-вперёд, не находя себе места. — Каждая минута на счету! Если я всё не исправлю, то какой смысл во моих…       — Сядь.       Такемичи, как был, рухнул на пол. Осознал это только когда сморгнул резко изменившийся ракурс и почувствовал боль в коленях. Встряхнулся, встал и дошёл до дивана, усаживаясь уже в нём.       Коленки мгновенно задрыгались от нервной отбивки об пол.       — Такемичи, послушай, — Шуджи сел прямо на стол, чтобы быть с ним напротив, — Ты не можешь покинуть сейчас здание. Ни со мной, ни один. Кисаки уверен в том, что ты предал Тосву. Я не знаю, какие у него доказательства, но даже если их нет: он мастер выкручивать ситуацию так, чтобы получить максимум выгоды. И сейчас его выгода в твоей смерти.       — Почему я не могу выйти с тобой?       — Потому что тогда в его глазах я пойду под суд как твой соучастник. Я уже пошатнул свою позицию, встав тебе на защиту. Такемичи… по его плану ты уже должен быть мёртв. Ты меня понимаешь?       — Я… — Такемичи запнулся, не зная, что сказать дальше. — Я б… Ханма-кун… Но Наото… о Господи…       Он закрылся руками и сдавил веки.       — Господи…       — Дай мне время подумать, — Шуджи наклонился в попытке заглянуть в глаза своей бывшей (а только ли бывшей?) влюблённости. — Обещай, что не выкинешь ничего до утра. Нам обоим стоит поспать. Возможно, придётся это делать по очереди. Я не уверен, что Кисаки решит сидеть сложа руки. Гном, — он просяще отнял от чужого лица руки, сжимая холодные пальцы своими, — обещай мне.       Более слов он из себя не выдавливал, но Такемичи всё равно как наяву услышал трепетное «пожалуйста». И не смог сказать «нет».       Странно было встречать утро снова в прежней компании. Такемичи, который должен был следить за подпёртой для надёжности стулом дверью, осознал себя с чужой, мерно перебирающей тёмные пряди, рукой в волосах.       Шуджи не стал отходить, делая вид, будто ничего не было, когда глаза приоткрылись. Лишь опустил руку и сжал Такемичи плечо.       — Гном? — чистой воды безумие, но Такемичи явственно слышал в чужом голосе страх.       — Да? — робко спросил он.       То, с каким облегчением выдохнул Шуджи, заставило сердце упасть куда-то в желудок, а щёки окраситься жгучим румянцем. Хотелось хмыкнуть ехидно и вопросить: да кто бы ещё это мог быть? Но разлепить губы для этой усмешки не получилось.       Такемичи вдруг осознал сколько прошло времени с той их встречи, где он залепил звонкую пощёчину переступившему грань допустимого парню, до этой.       Ему стало жаль. И слегка… стыдно.       По сути, он тогда просто сбежал. Бросил парня с первой настоящей влюблённостью, ведь на подобные чувства и разбирательства ещё и с ними у него самого не было времени. Всех спасти, защитить, не дать погибнуть или натворить глупостей из-за очередной чепухи, связанной с разделением территорий. Чужой кризис ориентации слегка не вписывался в его и без того плотное расписание, а потому Такемичи оставил проблему за скобками. Наивно понадеявшись, что Шуджи разберётся в себе и своей с нихуя появившейся тяги к мальчикам как-нибудь сам.       Провалившись в том времени со спасением Баджи, он закрылся, не сказав парню ничего стоящего. Огрызался на встречах, прилюдно бесился, наглядно показывая, как Томановцам надобно относиться к решившим войти в группировку врагам из Вальгаллы. Но сейчас в груди болезненно закололо от чувства вины.       С его более молодой версией у Шуджи, судя по воплям вчера, всё разладилось и даже хрупкая дружба пошла по пизде.       Мог ли он теперь откупиться обычным «прости»? Звучало до мерзкого грубо и сухо. Сухарём Такемичи быть не хотел. Лучше уж истеричкой. Только б не отвернуться опять, обманчиво порешив не замечать глухой тоски в чужом взгляде. Обрести спасение в неведении — это был бы не он. Возможно, он прежний. Но не теперешний.       — Я здесь, — он снял с плеча руку и сжал в своих пальцах чужие, как вчера Шуджи. — Я обещал…       Возможно, не самое удачное время для поцелуя, но кто бы их смог в тот момент обругать за излишки сентиментальности?       Дыхание замерло и перешло в разряд невыполнимых задач. Сколько всего Шуджи умудрился вложить в простой жест. Он молился, просил, обвинял, тосковал, уговаривал, ненавидел, ждал, терпел, злился… любил.       Умирал в одиночестве все эти годы.       И сейчас боязливо собирал по кусочкам разбитое сердце. Спрашивал поцелуем: может ли он себе позволить надежду? Может ли она снова у них быть?       И боль от полного понимания несовместимости чувств с реальностью их положения ппрокатилась под закрытыми веками Такемичи жгуче холодной волной. Нет. Он не мог позволить им сейчас эту блажь.       — Ты подумал о том, как я смогу покинуть здание?       Возможно, Шуджи слишком поспешил со сборкой, так как грудь пронзило с такой силой, что, будь он на ногах, сейчас точно бы рухнул.       Как-то так люди переживают инфаркт? Половина тела как будто отмерла, а вторая зашлась пламенем.       Он не мог контролировать даже руки, что уж говорить о лице или голосе?       — …       Изо рта не вышло ни звука, будто кто-то выдернул провод колонки.       — … — попытался он вновь через силу, заметив, сколь стремительно вслед за ним бледнеет сам Такемичи.       — Тебе плохо? Ханма-кун? Боже! Надо воды? Ил-ли что? Боже, я… я не знаю, что делать. Ханма-кун?!       У него наконец получилось вдохнуть и крепко сжать руку.       — Я… — едва вышло на выдохе. — Яф-ф-ф… порядке. В порядке… всё хорошо. Да… Сейчас-с-с. Да… Сейчас. Дай мне… с-с-секунду.       Такемичи, просидев без движения, дал ему час.       Час Ханма Шуджи учился дышать заново.       И наконец отыскал в себе силы для самоиронии:       — Надо же! А я-то думал: какие мои годы? Прав Коконой: работка выматывает. Пора бы перестать обходить за квартал любую больничку, будто я до сих пор какой-то слюнявый гопарь, который боится учёта, ха-ха.       Такемичи не оценил шутки, сжав губы в тонкую линию.       Что ж, пусть им это никто и не скажет, но они сейчас друг друга стоили: обоим наплевать на себя, но не наплевать на другого.       Дерьмо это ваше самопожертвование, если в итоге любви помешает внезапная смерть компаньона! Не стоит раз за разом кидаться грудью на амбразуру, только если не она плод ваших душевных терзаний. В ином случае вы грёбаный эгоист, плюющий на чувства второй половинки, которая определённо не пустится тут же в радостный пляс, едва завидя ваш хладный — пусть и сто раз героически павший ради бАльшой и свЭтлой лУбви — труп.       Умеете думать? Подумайте! Оно вам не надо!       — Ближе к ночи идёт пересменка, — за столько лет Шуджи научился если не брать себя в руки, то прятать истинное отношение к делам под маской некоторой отрешённости от мирской суеты. Да, он всё ещё жил на широкую ногу благодаря вседозволенности, поступающей от Кисаки. Но глупо было бы оставаться с душой нараспашку, существуя с лицом, по которому с первого взгляда можно всё прочитать. О нет, чтобы стать профессионалом в их деле, он долго и много учился. Воспитывал в себе самоконтроль, силу воли; регулировал поведение, заставляя других верить лишь в то, что ему самому было нужно. И явно мастерски овладел своей техникой, раз вчера она сработала аж в режиме автопилота. Шуджи вырос, что бы о нём ни подумал из-за минутной… ладно-ладно: чуть более продолжительной слабости Такемичи. Сейчас он был уже состоявшемся человеком. Личностью. А не бросающимся из крайности в крайность от сучьих гормонов подростком. Разум преобладал над желаниями. И потому, вместо того, чтобы начать повторно срываться на Такемичи, попутно умоляя остаться с ним навсегда, обещая весь мир, горы золота и своё сердце на золотом блюдце в придачу, Ханма Шуджи принялся логически рассуждать: как им не попасть в западню и обоим выйти сухим из воды. Пожалуй даже что — из болота. Одним своим присутствием Ханагаки вогнал его в такую трясину: подъёмного крана, чтобы вытащить его бренную тушку, не хватит.       План, созданный на коленке, но тем не менее весьма дельный, принялся обрастать деталями после завтрака, состоящего из одних снеков: Шуджи продолжал держать помещение запертым, не позволяя никому проникать внутрь, и не выходил сам. Такемичи предстояло запомнить план здания, чтобы знать, в какую сторону улизнуть, если патрульные пройдут совсем близко к укрытию. Камерам наблюдения Шуджи уделил три вынимающих из гнома душу часа: сам наизусть знал расположение каждой, но проинформировать соучастника будет не лишним. Может произойти любой казус. Что угодно во время побега точно пойдёт не по плану. Они могут как просто-напросто разделиться, так и Шуджи — погибнуть. Такемичи стоило быть готовым идти одному.       Если, как тот говорит, гном путешествует в прошлое, то любая смерть в данном времени будет пустячной: добравшись до Наото и пожав тому руку, Такемичи открутит назад все их проблемы. Предотвратит ссоры, остановит конфликты. И Ханма Шуджи окажется жив.       …и не будет помнить ничего из рассказанного и пережитого здесь.       И, наверное, так будет лучше.       Для них обоих.       — Выйдем через окно через пару минут.       — Пару?! — волна паники опрокинула навзничь, заставив позабыть всё, что только недавно вовсю зубрил Такемичи.       — За десять ты бы полностью растерял концентрацию, — объяснил свои действия Шуджи, закатывая рубашку к локтям. Такемичи заглотал воздух, как рыба, варварски брошенная на берег. — А минуты как раз хватит на то, чтобы впрыснуть себе адреналин и успеть не остыть от его действия. Мы с тобой сейчас такой акробатикой заниматься будем: голова от восторга пойдёт кругом!       — Восторга ли? — не разделял тот чужого веселья. Тело действительно затрясло, но то был именно что мандраж от испуга. До режима «бей или беги» оставался слабый толчок. И Шуджи охотно им поделился, встряхнув руки:       — Готов?       — Д… а?       Метаморфоза была столь стремительной и неуместной, что в ступор за гномом впал следом и Шуджи, полностью растерявшись при виде чужого недоумения. Только что глаза напротив лучились решимостью. И теперь это… кто?       — Гном? — Шуджи готов поклясться, что слышал, как они оба моргают. Настолько накатила звенящая тишина в продолжительной паузе после вопроса.       — Да, Ханма-кун?       Мгновенное облегчение.       Это не тот. Этот свой. Родной. Не чужой.       Шуджи встряхнул головой и махнул на себя, зазывая.       — Пугаться потом будешь. Пошли.       — А… — Такемичи улыбнулся чуть недоверчиво и виновато, — ку-у-уда?.. Позволь, — он говорил всё более нерешительно, — у-точ-нить?       Взгляд на часы показал, что они как раз успевали совершить побег в пересменку. Если выдвинутся прямо сейчас. Но, очевидно, по какой-то странной причине, они больше не могли ни успеть, ни вообще сдвинуться с места. Такемичи, продолжая дрожать от сходящего в никуда адреналина, всё больше напоминал собой лань в ступоре посреди трассы. Фурой, что неминуемо должна её сбить, как можно понять, выступал Шуджи.       — Что не так? — тон для вопроса подбирался максимально спокойный. Шуджи прибавил бы и щепотку доброжелательности, но его, увы, в последние годы в запасах вообще не осталось.       — Что? — гном, как нарочно, продолжал косить под дурачка.       — Мы не сможем выйти сейчас через дверь. Не бойся, я тебя подсажу до балкона вверху: сил и роста мне хватит. Тебе просто надо вдохнуть глубже и перебороть страх. Прозвучит заезженно, но крайне рекомендую не смотреть вниз: реально помогает.       — Это, наверное, прозвучит странно, — Такемичи замялся, сплетя пальцы в замок и перекатившись с носка к пятке. Взгляд с лица собеседника зачем-то ушёл в сторону. — Ты не мог бы напомнить, почему мы лезем в окно? Кажется, от стресса у меня лёгкая амнезия?       В его словах было столько неуверенности, что хотелось уточнить: ты меня спрашиваешь?       Вероятнее всего, его лицо сделалось мрачным донельзя, потому что, сбледнув, принцесса попятилась.       — Я… не хочу сказать, что… я как-то разыгрываю тебя… Я не… Просто… Давай ещё раз пройдёмся по пунктам и целям данной затеи? Никогда ведь не лишним будет перепроверить-только-не-бей! — скороговоркой завершил он, закрывшись руками от за секунду подлетевшего к нему до опасного близко Шуджи.       Это и правда была странная ситуация, и Шуджи собрался задать не менее странный вопрос.       Он должен был спросить, чтобы понять. Как бы глупо это не прозвучало, ведь перед ним определённо был тот же Такемичи, что и в предыдущие сутки.       — Ты вернулся из прошлого?       — Как ты уз?..       Момент истины.       — Только что?       — Ну д-да?       — …       И способность говорить вновь, сука, ему изменила. Стоило поучиться языку жестов, раз подобное с ним происходит уже второй раз на дню.       — Напомни, как работает твоя способность?       — Напомнить? — с каждой новой волной удивления брови Такемичи поднимались всё выше и выше, пока полностью не скрылись за чёлкой.       — Не придирайся к словам. Говори: ты можешь сам по себе перемещаться на сутки?       — Нет? В смысле… не думаю, что я могу. Когда я пожимаю руку триггера, меня относит назад или вперёд в будущее. Но объём расстояния раньше всегда был в двенадцать лет. Триггер — это…       — Знаю. Я знаю, — Шуджи принялся усиленно думать. — Тебе для такого нужен Наото. И мы с тобой не дали руку друг другу, когда тебя только что перемкнуло… А простое касание?       — П-про… чт-то?       — Заикание тебе не к лицу. Давай, гном, соберись! Простое прикосновение к руке другого человека может быть триггером?       — Нет? Я не знаю? Не уверен?       — Чёрт возьми, да прекрати так дрожать!       — Да хрен ли ты пугаешь меня! Я только что появился, а ты тут стоишь весь из себя такой грозный решала и несёшь какую-то пургу! Как я должен собраться, по-твоему? Думаешь, это легко, сразу после перемещения взять себя в руки? Вот так я должен это делать — по щелчку пальцев?!       Он показательно щёлкнул у своего красного в гневе лица. И обозлился ещё больше, когда Шуджи расплылся в довольной улыбке.       Неуместное желание притянуть к себе и обнять, крепко вжав лицом в грудь, пришлось изничтожить в зародыше. Момент определённо не располагал их к сюсюканью. И, раз уж гном наконец собран, стоит поскорей выжать из его состояния максимум пользы.       — Ты здесь со вчерашнего вечера. Мы только что собирались рвать когти из здания, чтобы ты смог вернуться в прошлое, пожав руку Тачибаны Наото. Обычным путём пройти не получится, так как Кисаки хочет тебя убить. Вчера должна была состояться твоя казнь, но я понял, что с тобой что-то не так, и увёл от опасности, заперев нас двоих здесь. Также, примерно в это же время, у нас с тобой подошёл к концу довольно эмоциональный разговор и я взял тебя за руки, когда ты закрыл ими лицо. Не перебивай, пожалуйста, я не закончил. Сверх того вчера у нас с тобой больше ничего не было. Весь сегодняшний день был потрачен на то, чтобы ты выучил план здания и расположение камер в нём. И теперь, как только мы собирались бежать, подгадав нужное время, ты внезапно изменился, как выразился недавно, по щелчку пальцев, и говоришь, будто только что припёрся из прошлого. Из прошлого двенадцатилетней давности, кстати?       — Да, — на сей раз тон голоса Такемичи остался ровным. В нём не было ни заискивания, ни раскаяния, ни страха. Холодный расчёт и обдуманность, как им и требовалось для понимания происходящего. — В прошлом ты уже хватал меня за руку, и я никуда не перенёсся.       — Ты говорил, что для прыжка нужно обоюдное желание изменить прошлое или будущее.       — Да, мы с Наото пришли к таким выводам. Но с его молодой версией это не обязательно: там я просто приходил к нему в гости для того, чтобы пожать руку. Думаю, он находил это довольно странным занятием. Но как уж есть. Без него мне сюда не попасть.       Он вздохнул, прикрывая глаза, и спросил, глядя в пол:       — О чём ты в тот момент думал?       Даже не стоило уточнять, в какой именно.       — Я мечтал больше никогда не отпускать тебя от себя. Как и в тот день, я хотел провести с тобой вечность.       Откровенность болезненно вдарила прямо по солнечному сплетению, заставив скривиться и отвернуться.       Только вот Шуджи повернул лицо обратно к себе, взявшись за чужой подбородок. Заставил смотреть прямо. И не увиливая.       — О чём думал ты?       — Ха…       Слишком очевидным казался ответ на слишком закономерный вопрос. Такемичи выдержал пристальный взгляд, выразив нервозность лишь за счёт рваного вздоха да сжавшихся кулаков.       — Тогда почему ты меня бросил?       А вот это уже огрело хлёсткой пощёчиной.       — Мы. Не. Встречались.       — Такемичи, ты знал, что нравишься мне?       — …знал.       — Очевидно, я тоже тебе не совсем безразличен?       — …очевидно, что так.       — Тогда почему? Почему? Почему?       Не стесняясь, Шуджи встряхнул гнома, не выразив сим проявлением грубости и сотой доли той злости, боли, отчаяния, что прожигали кислотой изнутри.       — Мы хотели бежать, — попытались напомнить ему.       — К чёрту! Уже не успеем. Ханагаки, мать твою, не смей переводить тему!       — Да потому что ты невозможный! — Такемичи тоже мог загораться, как спичка. Шуджи не один тут особенный. — Я не могу спокойно поговорить с тобой, без того, чтобы мы не орали! Мы и сейчас, блять, орём! Почему я бросил тебя? Почему ты позволил себе думать, будто мы будем вместе?! Почему ты решил принуждать меня… ко всему этому! Я был нормальным!       — Я тоже! И что с того?!       Такемичи заголосил на одной ноте, спрятав лицо в руки. Нажал на глаза, что принялись преступно щипать, грозясь пустить водопады из слёз. Мир перед ним окрасился в алый. По краям зашуршали цветные круги.       — Это не то, чего я собирался добиться. Я хотел с тобой, — не выдержав, он приобнял себя за плечи, — подружиться. Всё не должно было зайти так далеко.       — «Собирался»? «Должно было»? — Шуджи не мог не зацепиться за формулировки. — Шкет, ты чё: хотел меня программировать?       — Я хотел, чтобы мы спокойно с тобой уживались, пока было нужно, — Такемичи вновь начинал закрываться, и Шуджи это ох как не нравилось. К тому же последнее слово резануло слух так, что удержать новую бурю из гнева при помощи хвалёного самоконтроля стало попросту невозможным.       — А. Потом. Что? Можно. Будет. Выбросить. Меня. На помойку?       — Да что ж ты всё в негатив передёргиваешь?       — Двенадцать. Грёбаных. Лет. Ханагаки, — удерживая себя на последних крохах здравого смысла от столь желанного взрыва тупого животного бешенства, каждое предложение Шуджи приходилось проталкивать сквозь сжатые зубы частями. Слова с подобной подачей, как оказалось, били по оппоненту в сто крат сильнее, чем если бы Шуджи просто орал ему прямо в лицо. — Год за годом я жил с мыслью, что больше не нужен тебе. Ты орал на меня. Ты бесился. Паниковал. Плакал при одном виде меня. Я чувствовал себя монстром. Вчера ты наконец соизволил посвятить меня в то, кем был тот пацан, которого я принимал за тебя. И теперь… что? Я вновь на пути к званию какого-то демона? Беса? Проклятия? Я для тебя, что, блять? Злая. Шутка. Судьбы? Мать называла меня своим наказанием. Ты обо мне такого же мнения?       Такемичи хотелось выкрикнуть: «Да, чёрт возьми! Ты буквально худшее, что было в моей жизни (исключая смерти друзей и Кисаки)! Из-за тебя я начал задумываться о том, чтобы порвать с Хиной-тян! Из-за тебя я стал вечно злым и доёбистым! Ты всю мою жизнь перевернул с ног на голову! Из-за тебя я испытываю потребность постоянно что-то кому-то доказывать! Я не могу успокоиться, пока не пойму до конца суть вопроса! Ты изменил меня. Искалечил. Разобрал до последнего винтика, забив на инструкцию сборки. Поставил перед жестокой дилеммой, где я эгоистично захотел бросить всё, выбрав тебя! Ты, сука, сломал во мне всё! Совсем всё!»       Ему хотелось наподдать придурку с ноги, чтобы тот грохнулся наземь, и мутузить руками, не позволяя подняться, пока кровь не окрасит лицо и костяшки. Пока кровь у обоих не пойдёт носом: у одного от ударов, у с другого из-за усердия.       Но больше прочих желанными действиями руководила обида. Потому что Шуджи не мог — не имел права! — решать, будто он тут один пострадавшая сторона. Будто только ему плохо из-за вспыхнувших чувств. Только ли Такемичи должен приносить извинения за всё то дерьмо, что у них из-за них же и происходит?       — Ты заставил меня остаться, — едва слышно произнёс он, — когда я собирался всё бросить. Ты позволил убить Баджи, хотя я говорил, что у Казуторы не все дома и ему нужна помощь. Ты собирался позволить ему убить Майки. Смеялся мне прямо в лицо. И смотрел. Наказание? Бес? Не прибедняйся. Шуджи-кун, ты самое большое фиаско в моей жизни. Злой Рок. Катастрофа. С самого первого дня и до сего мига, ты прикладывал максимум сил, чтобы меня уничтожить. И знаешь, что самое смешное? Я, как последний дурак, каждый раз на это ведусь, соглашаюсь, и продолжаю прислушиваться к тебе, как будто ты самая значимая фигура в моей жизни. Я ненавижу тебя за всё это. Я ненавижу тебя, Ханма, чёрт побери, Шуджи. И я так на тебя сейчас злюсь из-за того, что мне больно. А ты… ты, полностью осознавая, что делаешь, продолжаешь, скотина. Охуеший от вседозволенности сука-садист! И за это я никогда тебя не про…       Признание в любви явно затянулось, а под конец и вовсе куда-то не туда завернуло. Так что пришлось по-быстренькому отвечать глубокой взаимностью, прежде чем, расклеившись окончательно, гном в очередной раз разрыдается.       Правильность выбора действий подтвердила мгновенная хватка за волосы и одежду.       Нет, ну, как же они оба попали.       Как же попали…       Оставалось только поджечь торф на их личном болоте, дабы окончательно упокоить сознание всепожирающим пламенем.       Тело в руках танцевало и пело. Шуджи натягивал Такемичи, подобно струне, подбирая тональность всё выше и звонче. Не порваться бы под столь рьяным напором…       В компании из них двоих и кровати, недюжинной выдержкой обладала только последняя. Доказала она это тем, что сумела не издать ни единого скрипа, пока двое бесстыдников, рухнув в неё, как оголодавшие звери, сдирали друг с друга одежду и сплетались, подобно клубку змей.       «Я тебя ненавижу», да-да, очень верим.       Как же много созвучного в словах «hate» и «хочу». Не верящие в совпадения люди явно сумеют найти тут лингвистическую шутку судьбы.       Но вместо того, чтобы искать общие черты в языках, всем в таких ситуациях оказывается куда интересней искать общее непосредственно языками. И в этом тоже есть что-то от правильности и правоты.       Говорят: в ногах правды нет.       И поэтому Шуджи находит её во всём теле.       Отзывчивое, оно откровенно и без утайки рассказывало ему обо всём, что Такемичи научился прятать меж строк, в крае губ, направлении головы и под полуприкрытыми веками. Сейчас, когда замок вскрыт и крышка с ларца снята, все чудеса человеческих чувств, подавляемые и от того более дикие, рвались прочь на свободу, обретая наконец долгожданную форму в стонах, просьбах, разжигающих пламя крови словах и прогибах столь сильных, что ещё немного, и гном под ним точно встанет на мостик.       Вся вселенная сузилась в те часы до крохотных, по сравнению с ней, фигур двух людей, разделённых сложностью искажённого времени, но теперь запертых в вакуум из любви, будто в сейф.       Самая надёжная для таких, как они, клетка в мире.       Стук вывел Шуджи из транса поглаживаний задремавшего прямо на нём Такемичи. Пришлось аккуратно выкручиваться, перекладывая голову с плеча на подушку. Нежный и безмятежный, словно это не он недавно в яростном полубреду поливал Шуджи попеременно то упрёками, то признаниями столь откровенными, что до сих пор побуждали скалиться довольным донельзя собственником.       «Мой, — рычало внутри тёмное и зловещее. — Никуда не уйдёт. Не пущу. Не отдам. Не позволю».       В противовес мыслям, поцелуй в лоб получился столь трепетным и непорочным, что Такемичи ответил даже сквозь сон:       — Прости меня, Шуджи.       «Куда уж я денусь?» — мысленно проговорил он, не без сожаления спуская ноги на пол.       Чужая рука выскользнула из тонких пальцев последней.       Подходя к выходу, Шуджи не нацепил на себя ничего, ограничившись снятым с предохранителя пистолета. И открыл дверь он ровно настолько, чтобы успеть среагировать, реши кто по ту сторону пустить ему пулю в лоб.       — Ну и? — в коридоре оказался Кисаки. Один.       — Успокоился? — не самое удачное слово по отношению к человеку, сутки назад мечтавшему застрелить Такемичи, но Шуджи не привык нежничать с ним. Держать руку на пульсе всё время — тоже не входило в обязательности. Так что палец с курка не снимал и стоял, подобравшись. Готовый к любому исходу событий.       Кисаки медленно опустил взгляд на его голое тело, цепляясь по пути за засосы и полосы. Поднял обратно к лицу, проверяя реакцию.       — Трахались?       — Угада-а-ал, — Шуджи довольно прищурился. И только когда Кисаки приподнял бровь, добавил: — Близость смерти сводит с ума. Попробуй как-нибудь сказать пассии, что она вот-вот может и умереть.       Отстранившись, он дал другу возможность заглянуть в комнату, где луч света выхватил смятые простыни со спящей фигурой поверх. Ничем не прикрытый, Такемичи так и светился бесконечным количеством пятен от хватки и острых зубов. Картинка отлично напоминала сцену изнасилования, а гном — жертву. Именно потому Шуджи решил его показать. Своё положение в чужих глазах могло быть всё ещё шатким.       — Твои выходки не перестают меня удивлять. И это не комплимент, Ханма.       — Всё равно: мне приятно.       — И раз уж здесь ты закончил, — Кисаки испытывал противоречивые эмоции от вида покрытого синяками беззащитного тела когда-то кумира, нынче предателя и врага. И пусть не мог никак отвести взгляда, прокручивая в голове мыслеобразы и задаваясь вопросом: «И каково Ханагаки тут было?», лицо и голос его оставались бесстрастными ко всему. Даже холодными. — Мы наконец можем поговорить. Одевайся и живо ко мне.       — Прикажешь забрать игрушку, пока меня нет?       На сей раз сдержаться не вышло — Кисаки поморщился, как от зубной боли и одарил своего первого вот уже сколько лет помощника взглядом, полного отвращения.       — «Игрушку»? Хорошо, будь по-твоему. Разрешаю тебе хоть до смерти его заебать. Сломанным он мне больше не нужен.       — Ай-яй, даже не прикажешь мне выплатить тебе компенсацию за моральный ущерб? — Шуджи откровенно над ним издевался, и Кисаки, порядком отвыкший от чужих подначек в конкретно свою сторону, пошёл красными пятнами гнева.       — В мой кабинет. Жи-во!       Дальше давить на интересующую его тему было без надобности, так что Шуджи подмигнул другу, ехидно посмеиваясь. И ненадолго оставил, уйдя за чистой одеждой.       Целью вчерашней диверсии был Мацуно Чифую, и только он. Удалось выяснить, что нападавшим был только один, и он же вынес предателя, перестреляв охрану в допросной. Кисаки отделался, можно сказать, лёгким испугом, сумев вовремя защитить голову от удара прикладом. Уроки самозащиты от Шуджи явно не прошли даром. Можно было гордиться. Ханма даже не поленился на таких словах встать и, подойдя, растрепать другу волосы, слушая злое ворчание. Кот он. Как есть кот. Хмурый манул.       Вывод о непричастности Такемичи к сложившейся ситуации напрашивался сам собой, но Кисаки не стал говорить его прямо, оставив на своей и чужой совести план с убийством и, в чём Шуджи не спешил разуверять друга, изнасилование.       Действовать следовало незамедлительно. Во-первых, сменить штаб квартиру, подчистить хвосты и поднять записи обо всех случаях, когда Мацуно мог с кем-нибудь контактировать. Следовало отыскать того, кто прибыл извне и был достаточно безрассуден, раз сунулся в стан врага в одиночку. Во-вторых, установить слежку за Тачибаной Наото, который, с дня смерти старшей сестры, прямо таки рыб носом землю, желая заполучить компромат на Кисаки. Из всех Гидры парень хотел отсечь голову только ему. Предстояло свести личные счёты. В-третьих, не дать повода Чёрным Драконам подумать, будто они ударили в грязь лицом. С последним Шуджи уже начал работать, и потому Кисаки дал ему полный карт-бланш на любой метод переговоров. В средствах своего заместителя никогда не стеснял, и не собирается. Слишком ценным кадром тот сам по себе был, чтобы попытаться придать ему иную огранку. Кисаки мысленно стал себя подготавливать к новым проверкам от друга, чтобы доказать: он всё ещё здесь глава, и ничто не пошатнёт иерархию в их тандеме.       — Ты меня понял?       — Да, насяльника, — в шутливой манере отсалютовал этот клоун. — Всё сделаю в лучшем виде. Прикажете выполнять?       — Пошёл вон, — Кисаки не поддержть поддерживать этот тупой юмор.       Язвительно скалясь, Шуджи пошёл вершить правосудие. Разумеется, не имеющее ничего общего с общепринятым у людей.       Летал он, если так можно сказать, по всему штабу на крыльях любви. Пусть для всех остальных это и выглядело, как беснование демона.       Сборы под его руководством шли быстро и слаженно. Только стало светать, как из подземной парковки уже потянулась вереница машин: где обманки, а где настоящие с оборудованием и забитые оружием под завязку.       Гном, как принцесса из сказки, сонно наморщил свой милый нос, стоило лучам солнца, благодаря резко отъехавшей в сторону шторе, пасть на лицо, ослепляя. Хныча, он перевернулся спиной к окнам и тут же почти застонал, в полное мере прочувствовав все последствия их вчерашней с Шуджи несдержанности.       — Не соблазняй, сейчас не до этого, — подколол Шуджи, успевший подойти и начать тянуть одеяло, в которое гном за ночь таки сумел завернуться. — Я принёс тебе одежду. Попытайся хотя бы сползти к краю: дальше я помогу.       — Зачем? — голос прозвучал, будто не свой: настолько был сорванным.       Поцелуй в плечо не помог с прояснением ситуации, как и краткое:       — Мы переезжаем. Давай, Такемичи, вставай, нам действительно некогда.       И, продолжая нести в себе образ принцессы, Такемичи преодолел путь от дверей комнаты до машины, ни разу не коснувшись пола ногами. Держа своё сокровище на руках, Шуджи продолжал заниматься работой, заражаясь энергией от одного только присутствия гнома рядом.       Как же ему этого не хватало!       Дофамин, разрываясь внутри тела бесконечным потоком снарядов с каждым микро потиранием сони щекой о плечо или шею, окрылял похлеще редбулла.       Бомбардировка не прекратилась даже тогда, когда гном наконец потянулся, уже сидя в машине, и не обвёл пространство вокруг более-менее осознанным взглядом.       — Мы как два дачника, — проговорил он, увидев за спиной склад коробок, полных оружия напополам с документами, занимающих собой всё пространство багажника и задних сидений, — что желают обогнать пробку раньше, чем та образу-у-уется.       Зевнув, потянувшись столь сладко, что Шуджи пришлось вцепиться в руль мёртвой хваткой, Такемичи похлопал себя по щекам и сел прямо. Метаясь взглядом по сторонам от дороги, он спросил:       — Что теперь?       Заместо слов, Шуджи показал ответ делом, свернув через пару минут в какие-то совсем уж мрачные переулки. В какой-то момент умелых петляний громоздкой машины на узкой дороге, фары выхватили из темноты силуэт. Осветив. И заставив Такемичи приоткрыть рот от шока.       За мусорным баком стоял его триггер — Тачибана Наото. Хмурый и бледный. С рукой, явно готовой выхватить из-под полы пиджака пушку в случае малейшего подозрения на опасность со стороны… Шуджи. Такемичи так и застыл каменным изваяние, когда ствол принялся двигаться вровень шагам мафиози, пожелавшего покинуть машину и обойти, дабы помочь выбраться гному. Взяв, как и половину часа назад, на руки.       — С определением сторон где товар, где купец, думаю, мы определимся как-нибудь в другой раз? — попытался разрядить обстановку не иначе как зачинщик их встречи здесь. Но Наото продолжал хмуриться, а Такемичи, испытывая смущение от своей немощи, предпочёл углубиться в вопрос иного характера.       — С Чифую всё хорошо?       — Да, он в порядке, — быстро отозвался Наото, делая первый настороженный шаг к странной парочке. — Судя по голосу, мне звонил именно ты, — обратился он к Шуджи, так и не сводя того с мушки. — Такемичи явно тебе доверяет, раз рассказал про способность. Но у меня имеются сильные сомнения на счёт твоей добропорядочности.       — Естественно я не хороший. И не собираюсь помогать вам с Мацуно или что-то ещё. Я пришёл сюда только ради него, — после таких слов было бы довольно уместным дать гному шанс самому встать на ноги. Но, помня слова о том, что после переноса тело моментально теряет способность стоять, Шуджи предпочёл иметь его к себя на руках, чем, упустив, позволить случайно обо что-то удариться при падении. — Так что жмите руки и разойдёмся, каждый — в свою сторону, будто ничего не было.       Такемичи, поняв, что никакого мирного соглашения между мужчинами не предвидится, протянул руку, желая облегчить всем задачу.       — Только не стреляйте друг в друга, прошу, — произнёс он, переведя взгляд с товарища на любовника и обратно. — Наото, я очень прошу. Он не такой злодей, каким хочет казаться.       — Я попытаюсь в это поверить, — произнёс друг без улыбки и сжал ладонь.       Шуджи почувствовал, как вздрогнуло тело. И через секунду Такемичи обмяк.       Самое смешное, что Тачибана попытался его выдернуть, будто Шуджи забрал чужую игрушку.       — Ты ещё её оторви, — рыкнул он, с ноги вдарив по наглой руке копа. — До тех пор, пока будущее не поменяется, он будет со мной.       — Оставишь его как извращённую часть интерьера? Ему необходим уход и присмотр. Пока внутри нет души, тело Такемичи находится в коме.       — Я знаю. И я о нём позабочусь. Со мной ему будет куда лучше, чем на футоне в захламленном кабине с одной только капельницей и иглой хрен знает из какой задницы спизженной.       Наото прищурился.       — Это он так сказал?       — Нет, — Ханма развернулся, уходя обратно к машине. — Но додумать, как всё у вас тогда выглядело, было не сложным.       За спиной раздались быстро приближающиеся шаги, и чужая рука грубо дёрнула за плечо, развочивая к себе.       — Если ты что-то сделаешь ему в таком состоянии!..       — Тачибана, — голос был ледяной, — признаю, что я иногда могу позволить себе быть извращенцем. Но я точно не конченный. А теперь отпусти: ты столько не зарабатываешь, чтобы портить складками этот костюм.       Взгляд, которым его провожали, был полон праведным гневом и негодованием.       Взгляд, с каким после полудня из его нового кабинета вышел Кисаки, был полон чистого ужаса.       Со стороны отдыхающей спящей красавицы доносился мерный писк аппаратов жизнеобеспечения.

***

      Люди говорят: добро всегда возвращается к тому, кто его делает.       Шуджи хотел бы спросить этих всезнаек: что делать, если к нему то и дело возвращается человек одного дня?       Он без понятия, как так получается, что гном вот уже в третий раз стоит перед ним, будто только что прибыл из прошлого и не помнит ничего из того, что было вчера. И позавчера. Думая, что сегодняшнее число — это то, что было двумя днями ранее.       Пора мужчине признать, что он напуган. И страх этот не за себя.       Такемичи был удивлён только тем, что проснулся весь в трубках и незнакомой постели, как если бы приходил обратно в то будущее, которое пока не смог изменить, как уже было с Наото.       Новое «Ханма-кун?» почти спровоцировало опрокидывание стола в припадке мгновенно возникшего бешенства. Но злость была не на гнома, а на глюк, заставляющий того снова и снова проживать дни, как будто предыдущего не было.       Сняв с себя датчики и вынув катетер, гном с любопытством заглянул в кабинет сдвоенной комнаты. Примерно в то же самое время, когда они с Шуджи слились после яростной ссоры в не менее яростном поцелуе.       В чём, блять, тут дело?! Шуджи, что, нельзя его трогать никак в принципе? Что является причиной проблемы с заеданием плёнки у этой хреновины, заставляющей их обоих страдать?       — Ты проживаешь этот день уже трижды, — откинувшись в кресле, вымученно произнёс он.       — Что, прям как в «Дне сурка»? — ещё не знающий ни о чём, гном пытался шутить. Шуджи бы стоило его поддержать, но почему-то все силы резко куда-то пропали.       — Нет. Для всех кроме тебя время идёт вперёд… В первый раз ты оказался здесь восемнадцатого. Сегодня двадцатое. И я уже в третий раз говорю тебе, — он всё-таки улыбнулся. — «Рад тебя видеть, гном». Какое бы сейчас ни было в твоей голове мнение на мой счёт.       — Если моя память стирается каждый день, то это уже напоминает «Пятьдесят первых поцелуев».       — Только полтора месяца это терпеть ещё не хватало! — в притворном (притворном ли?) ужасе вздрогнул тот, насмешлив Ханагаки. Улыбка, весьма натянутая, исказила лицо мафиози. Но он попытался смягчить её хоть немного.       — Раз уж я был на, — Такемичи махнул рукой себе за спинку, где осталась кровать с аппаратами, — всём этом, то до этого уже что-то выяснил и пытался уйти?       — Очевидно, ты плохо пытался, раз снова здесь. Но, да, руку Наото ты жал.       — Ты знаешь о нашей паре с Наото?!       — Я знаю, — и вновь формулировка, от которой внутри образуется боль, — как работает твоя способность. И немного о твоей подработке спасателем в прошлом. Если тебе нужно услышать информацию из настоящего времени, то я согласен повторить всё ещё раз, — он указал на стул для гостей, стоящий по другую сторону от стола. — Спрашивай. И потом попробуем встретиться с твоим Тачибаной ещё раз.       — Он не мой, — внезапно ему вспомнилось, как Шуджи из прошлого схватил его за руку, не давая уйти, и приник к губам поцелуем. Насильном, но таком мягком и чувственном, что у Такемичи ещё долго щёки горели. Сейчас смущение повторно бросило лицо в краску, заставив чувствовать себя странно.       На его счастье, в комнате не было зеркала и он не мог посмотреть на всё то великолепие, коим его наградил ночью мужчина. Правда вот, чужую шею он видел. И от обнаруженного там, и от мысли, с кем возможно Шуджи развлекался недавно, сердце стукнуло в ритме ревности. Весьма, надо сказать, неуместной. Не только из-за того, к кому она была направлена, но и из-за прожитых Ханмой лет. В конце-концов, с того дня прошло слишком много времени, чтобы такой человек, как этот псих, решил сохранить чувства и верность. Сто раз уже, скорее всего, успел влюбиться, обвенчаться и развестись с прекрасными девами мира сего.       Результаты опроса не радовали. Снова куча смертей, Майки непонятно где и в каком состоянии, а он сам теперь то ли шлюха, то ли эскорт Ханмы Шуджи, чей статус его таким образом защищает. Ну круто, чё? Хотя бы Чиф жив остался, сумев сбежать с неизвестным спасителем буквально из лап смерти. Кисаки как всегда полный гандон. Последнее — вслух.       — И мой друг, — без обиды намекнул Шуджи на опасность чужих слов в стенах этого дома.       — Одно не исключает другого, — сложил на груди руки гном. — Это точно всё , что мне надо знать?       — Ты всегда можешь вернуться сюда и переспросить, если надо.       — Лучше уж изменю будущее, чтобы не пугать людей своим трупом.       — Не парься по этому поводу. Кисаки уже дал мне разрешение затрахать тебя до смерти.       — Что?! Это шутка такая? Ханма-кун, скажи мне что ты пошутил!

***

      Если Наото и выглядел удивлённым второй встрече с Такемичи за сутки, то это всё равно не помешало ему повторно навести пистолет на Шуджи, что всё ещё вызывал подозрение.       — Не то, чтобы я не рад тебя видеть. Просто определённо не думал, что новая встреча выйдет так скоро, — объяснил он своё замешательство прыгуну.       Такемичи только и мог, что развести руками, мол, ну вот так оно получилось, ничего не поделаешь.       — В этот раз у меня? — задал он странный вопрос Шуджи. Тот ответ пренеприятной ухмылкой, приподняв в раздражении часть верхней губы.       — Разумеется нет. Я всего лишь проверяю теорию.       — Какую теорию? — подключился в разговор Такемичи. За тот промежуток времени, что он пробыл с Шуджи, тот как будто старательно избегал с ним касаний. Даже случайных. Признаться, после того поцелуя, что был всё ещё свеж в его памяти, подобная холодность и даже некая доля пренебрежения вызывали обиду. Такую же неуместную, как и ревность к чужой пассии. Они с Шуджи не признавались друг другу в вечной любви и даже не начинали встречаться. Но думать о нём, как о состоявшемся полностью без его, Такемичи, присутствия рядом, было весьма неприятно. Неправильно неприятно. Так что Такемичи старательно душил в себе порывы внезапно приблизиться к Шуджи и тронуть хотя бы за руку. За прошедшее время Такемичи окончательно стал противен ему, да? Значит… и в том времени не стоит решаться ответить взаимностью? Ведь… тогда Такемичи ещё больнее будет возвращаться потом в будущее, где всё хорошо, но тот, кому он решил отдать сердце, нашёл за время отсутствия себе кого-то ещё.       Да. Стоит признать, что их любовь невозможна.       Лучше бы задавить всё на корню. Заставить себя перестать испытывать симпатию к этому человеку столь явно и открыто.       В конце-концов у него в прошлом всё ещё есть Хината. Нужно постараться напомнить себе, сколько всего она для него сделала. Взрастить чувства к ней в своём сердце ещё больше, недели тот сорняк, что сам вырос из семени, не пойми откуда возникшим в душе.       Да. Он постарается. Как всегда постарается. Просто надо стараться ещё больше.       Ещё. Больше.       — Даже не пожмёшь руку мне на прощание? — само слетело с в обиде поджавшихся губ, когда первый вопрос Шуджи так и оставил без пояснений.       На секунду… на секунду ему показалось, что он что-то увидел в чужом взгляде. Ему показалось, что Шуджи попытался сделать шаг в его сторону. Ему показалось, что он услышал тёплое «я желаю не отпускать тебя никогда».       — Нет.       Но ему всё это лишь показалось.       Ханма Шуджи остался стоять на своём месте и даже начал ритуал с поджиганием сигареты. Словно ему наскучила чужая компания и он хотел поскорее свалить обратно в свой кабинет, разгребать документы.       Он и тогда часто сидел в любой части квартиры с планшеткой и ручкой в руках, отвечая на вопросы без того, чтобы поднять взгляд до собеседника.       Типикал баобаб. Сухое полено. Тупая доска.       Такемичи впервые переносился во времени со столь выжигающем сердце чувством горечи и досады.

***

      — И теперь внезапно ты вновь стал относиться к нему бережно?       — Завали. Пасть. Тачибана.

***

      Ему казалось, что первый день будет самым тяжёлым, ведь приходилось ожидать от способности гнома подставы ещё раз. Но когда всё получилось, и дождавшийся вечера Шуджи обнаружил Такемичи всё ещё в коме, вместе с облегчением накатила всепоглощающая тоска.       Он снова оказался один.       Этот Такемичи не боялся его, не плакал и не кричал. Но он, возможно, не ответит ему никогда.       А потом… а потом и Шуджи забудет всё это, оказавшись другой версией себя в другой версии будущего. Где никогда не было ни признаний, ни поцелуев, ни ночи вдвоём.       Где у него не будет ничего этого даже в воспоминаниях. Где он не будет о такой близости больше даже мечтать.       И, если Такемичи предпочтёт ему Тачибану Хинату, он снова будет один. Без всего. Даже без этого коматозного тела, которого теперь Шуджи можно касаться сколько угодно.       Он явно обидел ту версию Такемичи, что пришла третьей. Тот совершенно не умел держать хорошую мину при плохой игре. Все эмоции как на ладони. Злость, обида, непонимание. Ревность.       Засосы практически не сходили за счёт замедления всех процессов внутри тела. И это приносило странную радость.       Спустя неделю, когда они таки начали чахнуть, он поставил ещё.

***

      Просыпаться под писк, гладить хрупкую руку, проводить по щеке.       Проживать день под писк, работать, заставлять неподвижное тело сгибаться в суставах, делать массаж, чтобы не было пролежней.       Засыпать под писк, глотать таблетки снотворного и целовать в лоб, будто они пара супругов.       Таково теперь расписание жизни одного невероятно грустного, но продолжающего держаться, мафиози по имени Ханма Шуджи.

***

      С ним всё хорошо. Он в порядке.       Просто курить хочется больше.       А есть меньше.       Он не налегает на выпивку, нет. Просто наконец появился шанс перепробовать всю ту коллекцию, что он, благодаря подаркам коллег, собрал за годы работы якудза.       Сон определённо страдает из-за работы, и только поэтому доза снотворного увеличивается с ужасающей скоростью.       Тело, лежащее в спальне у кабинета вот уже больше месяца тут ни при чём.       С Ханмой Шуджи всё хорошо. Он определено в полном порядке.

***

      А кто-то лежит вот так годами…       Как их близкие это выдерживают? Или от того, что тело любимого не находится в поле зрения постоянно, чувства в его сторону притупляются?       И не страшно им оставлять тело в больнице, где может произойти всё, что угодно: от пожара до захвата заложников?       Попробовал бы кто-нибудь взять заложников в штабе якудза, ха-ха.       М-да. Прошло всего-то два месяца, а он уже сходит с ума. Такемичи бы над ним посмеялся.       Как же он жалок.

***

      — С Рождеством, гном.       «Кажется, я больше не выдержу».       — Любовь моя, спаси всех… и меня из этого Ада скорее. Я очень прошу.       Как тяжело не поддаваться соблазну, когда у тебя всегда под рукой есть заряженный пистолет.       — Но даже если ты чуть-чуть опоздаешь, это не страшно. Я постараюсь дожить.       «Дождусь ли? Ведь на деле я не такой сильный, каким стараюсь казаться».       Люди говорят: когда любишь, нужно уметь отпускать.       Шуджи любит безумно. Но отпустить Такемичи?..       Нет.       Никогда.       — Ты обещал мне.       Он постарается выдержать ещё один день.       — Ты обещал…       Его не так-то просто сломать.

***

      Он отрицает, что уже с самого начала был сломан.       А Такемичи и не догадывается, что лишь слегка склеил разбитое вдребезги годами потери ещё не мёртвое, но уже едва ли бьющее жизнью внутри сердце.