The Sound of Your Heartbeat

***

                     Мир Мураты Фумы был беззвучен. Не в метафорическом смысле — он был буквально лишен звука. Глухота наступила внезапно, как обвал, завалив обломками тишины его карьеру, его страсть, его жизнь. Он был скрипачом-виртуозом, чьи пальцы знали язык Паганини и Вивальди лучше, чем свой собственный. А теперь его пальцы знали только гнетущую тишину. Его агент, человек с вечно озабоченным лицом, настоял на сеансах массажа. — От стресса, Фума-сан. Мышцы скрипача — его капитал. Даже если… — он не договорил. Не нужно. — Даже если ты больше никогда не сыграешь. Так Фума оказался в маленькой, уютной студии, пахнущей лавандой и чем-то древесным. Его встретил Такаяма Рики. Он не был похож на массажиста. Слишком молодой, слишком… яркий. Его волосы были цвета темного меда, а глаза смеялись, даже когда его лицо было спокойным. Он говорил, и Фума читал по губам, улавливая обрывки фраз: «расслабиться», «довериться», «дышать». Фума лег на кушетку лицом вниз, отключившись. Его тело было скованной струной, готовой лопнуть. Затем на его кожу легли руки. Теплые. Уверенные. И что-то случилось. Он не услышал музыку. Он увидел ее. Вспышку мягкого золотого света под веками. Затем, с каждым движением рук Рики по его зажатым плечам, возникали цвета. Глубокий синий, когда его большие пальцы разминали трапеции. Нежный фиолетовый, когда ладони скользили вдоль позвоночника. Это было похоже на симфонию, написанную светом на черном бархате его слепоты к звуку. Он невольно вздрогнул. Рики остановился. Его пальцы замерли на лопатке Фумы. — Все в порядке? Слишком сильно? — его голос был приглушенным, но губы двигались четко. Фума перевернулся, чтобы видеть его. Его собственный голос казался ему чужим, грубым, потому что он не слышал его тембр. — Что это? — он показал на свои плечи, затем на Рики. Тот улыбнулся, смущенно. — А, вы почувствовали. Это… мой маленький секрет. У меня синестезия. Прикосновения… я вижу цвета. А у вас… очень красивый цвет. Напряженный, колкий, но очень красивый. Как музыка… — он запнулся, покраснев. — Простите. Я знаю, что вы… — Глухой, — закончил за него Фума. Его интерес был задет. — На какую музыку я похож? Рики сел на край кушетки, его глаза стали серьезными. — На ту, что играют поздно ночью в пустом концертном зале. Сильную. Грустную. И очень, очень одинокую. Эта фраза пронзила Фуму точнее любого звука. Он смотрел на этого человека, который видел то, что было скрыто от всех. Который мог «услышать» тишину внутри него. Сеансы стали регулярными. Сначала раз в неделю, потом дважды. Это был не только массаж. Это были разговоры. Вернее, Фума учился слушать без слуха. Он читал по губам Рики, следил за выражением его лица, за языком его тела. Рики оказался удивительным рассказчиком. Он говорил о том, как в детстве думал, что все видят цвета от прикосновений, о своей бабушке-пианистке, которая научила его «слышать» музыку глазами. — Вы знаете, какой цвет у «Лунной сонаты»? — как-то спросил он, работая над напряжением в руке Фумы. Тот покачал головой. — Серебристо-серый. Как лунная дорожка на черной воде. А у танго — алый и черный, как страсть и траур одновременно. Фума смотрел на его руки. На эти длинные, изящные пальцы, которые могли вызывать из ничего целые вселенные цвета. Он начал жить от сеанса до сеанса. Жаждать этого тихого часа, когда тишина не была пустотой, а была наполнена визуальной симфонией, которую создавал для него Рики. Флирт начался незаметно. Взгляд, задержавшийся на секунду дольше. Случайное прикосновение, не связанное с массажем. Фума как-то принес свою скрипку. Он не играл на ней. Он просто положил ее на стул. Рики увидел ее. Его лицо озарилось. — Можно? Фума кивнул. Рики подошел и осторожно, почти с благоговением, провел пальцами по грифу, по гладкому дереву дек. И тогда Фума увидел это своими глазами. Зрачки Рики расширились, а на его лице отразился целый каскад эмоций — восторг, грусть, нежность. — Здесь… здесь живет музыка, — прошептал он. — Я вижу ее. Она… она золотая. И горькая, как темный шоколад. Это… вы. Фума встал. Он подошел к Рики, их разделяли сантиметры. Воздух в комнате стал густым, насыщенным ароматом масел и чем-то еще — электрическим, трепещущим ожиданием. — Я не слышу, Рики, — сказал он, и его руки сами потянулись к лицу массажиста. Он прикоснулся к его вискам, повторив его жест. — Но я хочу увидеть твою музыку. Покажи мне. Их первый поцелуй был не столкновением, а растворением. Это было медленное, исследующее прикосновение. Фума вел, но Рики отвечал с такой готовностью, что это захватывало дух. Губы Рики были нежными, податливыми, они вкусно пахли мятным чаем. Фума чувствовал его всем телом — вибрацию его сдавленного стона в своих пальцах, прижатых к его шее, дрожь, пробежавшую по его спине, когда он притянул его ближе. Они расстались, чтобы перевести дух. Лоб к лбу. Глаза закрыты. — Ты… видишь что-нибудь? — прошептал Фума, его губы скользнули по щеке Рики к мочке уха. — Радугу, — выдохнул Рики. — Целую радугу. Искры. Фейерверк. Они не пошли домой. Они остались в студии, в полумраке, освещенные лишь мягким светом солевой лампы. Одежда медленно падала на пол, образуя немой след их обоюдного желания. Фума, всегда такой сдержанный и контролируемый, теперь двигался с новой, обретенной целью. Его руки, привыкшие к неподатливому дереву и тугим струнам, теперь касались Рики с благоговейным трепетом. Он уложил его на массажный стол, застеленный мягкой тканью. Его пальцы, его губы, его язык читали карту его тела, как слепой читает брайль. Каждый мускул, каждое биение сердца под тонкой кожей, каждый нерв — все это было новой нотой в симфонии, которую он познавал. Рики откинул голову, его тело выгибалось в немом стоне. Его руки впились в волосы Фумы, то притягивая, то отпуская, его дыхание было частым и горячим. — Фума… — его имя на устах Рики было беззвучным криком, но Фума увидел его. Увидел по тому, как сложились его губы, по напряжению в его шее. Он достал масло — то самое, с ароматом сандала, что Рики использовал на их первом сеансе. Ритуал приготовления был медленным, почти церемониальным. Фума смотрел в его глаза, когда его пальцы, смазанные теплой жидкостью, нашли его вход. Он видел, как зрачки Рики расширяются, как его губы приоткрываются в беззвучном вздохе. Он видел не боль, а изумление, доверие и пожирающую страсть. Когда он вошел в него, мир для Фумы обрел звук. Не через уши, а через кожу, через кости, через сердце. Это была вибрация. Глухая, мощная, ритмичная. Это был стон Рики, который он чувствовал грудью, прижатой к его спине. Это было биение их сердец, слившееся в один безумный ритм. Это была музыка. Самая настоящая, какую он когда-либо знал. Он двигался, и с каждым движением цвета вспыхивали у него за веками — не те, что видел Рики, а его собственные. Вспышки алого, взрывы золота, переливы темного индиго. Он чувствовал, как тело Рики сжимается вокруг него, принимая его, отвечая ему, и это было самым сокрушительным аккордом из всех возможных. Он наклонился и прижал губы к его груди, прямо над сердцем. Он чувствовал его бешеный стук на своем языке. Тук-ТУК. Тук-ТУК. Это был барабанный бой. Это был ритм. Это была жизнь. Рики, потерявший дар речи, смотрел на него снизу вверх, его глаза были полны слез. Он обвил его ногами, притягивая глубже, его руки скользили по его вспотевшей спине, и в этом движении была мольба, и одобрение, и полная самоотдача. Пик настиг их, как молния. Фума, с глухим, хриплым криком, который он сам не слышал, впился лицом в шею Рики, и его тело выгнулось в финальном, мощном толчке. Он чувствовал, как Рики бьется в конвульсиях под ним, его немой крик был написан на его лице гримасой блаженства и освобождения. Они лежали, сплетенные, на узком столе, тяжело дыша. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была другой. Она была насыщенной, полной, как зал после финального аккорда, когда звук уже смолк, но все еще вибрирует в воздухе. Фума медленно поднялся на локти, глядя на Рики. Его лицо было влажным — от его слез или своих, он не знал. Он провел пальцем по его щеке. Рики улыбнулся своей сияющей, солнечной улыбкой, но сейчас в ней была новая, зрелая глубина. — Ты слышал? — прошептал он, его губы двигались медленно и четко. Фума наклонился и снова поцеловал его. Нежно, с благодарностью. Потом он положил руку ему на грудь, прямо на бешено колотящееся сердце. — Да, — сказал он. И это было правдой. — Я слышал.                     

***