Наша эпоха

Первый день дома пролетел как одно мгновение — шумное, тёплое, полное голосов и объятий, от которых у Люмин кружилась голова и щипало в глазах. Едва она переступила порог, как мать прижала её к себе так крепко, будто боялась, что дочь снова исчезнет за дворцовыми стенами и больше никогда не вернётся. Плакала, смеялась, гладила по голове, ощупывала — не худая ли, не бледная ли, хорошо ли кормят, тепло ли одевают. — «Матушка, матушка.» — Люмин едва уворачивалась от её рук, но улыбка не сходила с лица. — «Всё хорошо, правда. Посмотри — я здорова, сыта, одета лучше, чем когда-либо.» — «Одета-то одета». — Поджала губы мать, но в глазах всё равно стояли слёзы счастья. — «А с лица? Бледная, под глазами круги. Небось, ночей не спишь?» Люмин вспомнила, как этой ночью засыпала в объятиях Скарамуччи, прижавшись щекой к его груди. Вспомнила и отвела взгляд. — «Сплю, матушка. Всё хорошо». Отец стоял в стороне, сжимая в руках шапку — непривычный, растерянный в собственном доме. Он не умел показывать чувства так открыто, как мать. Просто смотрел на дочь и молчал. Но в глазах его было столько боли и любви, что Люмин сама подошла, обняла его, уткнувшись носом в грубую домотканую рубаху. — «Пап…» — «Дочка». — Выдохнул он, и рука его тяжело легла ей на плечо. — «Дочка. Вернулась». Итэр топтался рядом, делая вид, что ему всё равно, но Люмин видела — брат тоже скучал. Отчаянно. Когда она обняла и его, он сначала напрягся, а потом обмяк, уткнувшись носом в её макушку, и прошептал: — «Дурочка. Почему так долго?» — «Я же не сама решаю». — Тихо ответила она. — «А теперь? Сама решила?» — «Теперь да. Ненадолго». Она мельком глянула через плечо, туда, где у калитки стояли Камисато. Аято и Аяка не пошли за ними — держались тактично, давая семье время на первую встречу. Аято поймал её взгляд и чуть склонил голову — спокойно, сдержанно, как всегда. Ни тени упрёка, ни вопроса. Просто ждал. Люмин отвернулась первой.

***

День пролетел в разговорах. Они сидели в маленькой гостиной, пили чай, который мать заваривала по особому рецепту — с мятой и листьями смородины, пахнущий детством. Люмин рассказывала — осторожно, выбирая слова. О дворце, об уроках, о том, какие там сады, какие ткани, какие церемонии. Она не рассказывала о том, что другие наложницы ненавидят её лютой ненавистью. Не рассказывала о том, как боялась в первую ночь. Не рассказывала о половице, о письме, о сожжённой бумаге и спрятанных травах. И уж точно не рассказывала об императоре. Но мать всё равно спросила. — «А государь?» — Осторожно, глядя в чашку. — «Каков он?» Люмин замерла. Чайная ложка звякнула о край чашки. — «Он…» — Она запнулась, подбирая слова. — «Он разный». — «В каком смысле?» — «При дворе — один. А когда мы… когда он приходит ко мне». — Она почувствовала, что краснеет, и опустила глаза. — «..другой». — «Злой?» — Напряглась мать. — «Нет, что ты». — Люмин покачала головой и вдруг улыбнулась сама себе, вспоминая. — «Уставший. Иногда — как ребёнок. Засыпает, положив голову мне на колени. Спрашивает о всякой ерунде. Смеётся, когда я рассказываю глупости». Мать смотрела на неё долго, внимательно, с тем особым материнским взглядом, от которого невозможно спрятать правду. — «Ты его любишь, дочка?» Люмин поперхнулась чаем. — «Матушка!» — «Я спросила. Ты ответишь, если захочешь». Тишина повисла в комнате, густая, как вечерний туман. Отец деликатно кашлянул и вышел во двор — делать вид, что проверяет забор. Итэр уткнулся в окно, делая вид, что его здесь нет. — «Я…» — Люмин смотрела в чашку, где плавали мятные листья. — «Я не знаю. Я не должна. Наложница не имеет права…» — «Я не про право спрашиваю». — Мягко перебила мать. — «Я про сердце». Люмин молчала долго. А потом подняла глаза — и мать увидела в них то, что искала. — «Кажется, да». — Прошептала Люмин. — «Кажется, люблю. И это… страшно». Мать вздохнула. Перегнулась через стол, погладила дочь по щеке. — «Страшно всегда, когда любишь по-настоящему». — Сказала она. — «Тут уж ничего не поделаешь».

***

Ночью Люмин лежала в своей старой постели — узкой, с продавленным матрасом и подушкой, пахнущей полевыми травами, которыми мать перекладывала бельё. Смотрела в потолок, где плясали тени от масляной лампы, и думала. Здесь всё было иначе. Проще. Понятнее. Здесь не нужно было кланяться, следить за каждым словом, помнить, кто выше по положению, а кто ниже. Здесь пахло не сандалом и воском, а другим.. чем-то тягучим и спокойным. И здесь не было его. Не было тяжёлой, горячей руки, обнимающей во сне. Не было дыхания на затылке. Не было шёпота: «Не уходи». Люмин перевернулась на другой бок, поджала колени к животу и закрыла глаза. Четыре дня. Всего четыре дня. А кажется, что целая вечность.

***

На следующий день они с Итэром отправились в резиденцию Камисато. Это была не та резиденция, что в столице — не огромный особняк с садами и прудами. Но и здесь чувствовалась порода: аккуратные дорожки, ухоженные кусты, идеально постриженные деревья. Аяка встретила их у входа — светлая, изящная, в простом, но безупречном платье. При виде Люмин она всплеснула руками и тут же заключила подругу в объятия. — «Люмин!» — Голос у неё был мелодичным, как журчание ручья. — «Наконец-то! Я уже думала, мы не увидимся до следующего Нового года!» — «Аяка». — Люмин обняла её в ответ, чувствуя, как отпускает напряжение. С Аякой всегда было легко. — «Ты прекрасно выглядишь». — «Это ты прекрасно выглядишь». — Аяка отстранилась, оглядела её с ног до головы и задержала взгляд на диадеме. Глаза её чуть расширились, но она ничего не сказала. Только улыбнулась понимающе. — «Пойдём в дом. Велим подать чай». Итэр, почувствовав себя лишним, кашлянул. — «Я, наверное, в саду погуляю. Посмотрю, что у вас там за растения». — «Не сломай ничего». — Строго сказала Аяка, но в глазах её плясали смешинки. — «Помнишь прошлый раз?» — «Я случайно!» — Возмутился Итэр. — «Тот куст сам под руку подвернулся». — «Итэр, это был пион». — «Пионы тоже могут подвернуться». Люмин рассмеялась — впервые за последние дни так легко и открыто. Аяка подхватила её под руку и повела в дом.

***

Они проговорили больше часа. Аяка расспрашивала о дворце — ей, как дочери главы клана, это было важно для понимания придворных интриг. Люмин рассказывала то, что можно было рассказывать: о распорядке, о церемониях, о том, кто из наложниц с кем дружит и кто кому строит козни. — «А та, рыжая, Цинь». — Говорила Люмин. — «Она просто ненавидит меня. Шепчется за спиной, взглядами сверлит. Но в глаза боится слово сказать». — «Ещё бы». — Усмехнулась Аяка. — «Ты теперь фаворитка. Кто ж рискнёт ссориться с фавориткой?» — «Я не…» — Начала Люмин и осеклась. — «Не фаворитка?» — Аяка подняла тонкую бровь. — «Люмин, милая, ты носишь украшение, которое император сделал своими руками. Ты проводишь с ним каждую ночь. Ты — фаворитка. И все это знают». Люмин опустила глаза. Пальцы сами коснулись диадемы — серебряный цветок был гладким, прохладным. — «Я не просила об этом». — Тихо сказала она. — «Я знаю». — Аяка накрыла её руку своей. — «И тем ценнее, что он дал тебе это сам. Без просьб, без интриг. Просто так. Я боялась, что тебе будет плохо. А ты сияешь. Я рада». Помолчали. — «А как…» — Аяка запнулась, подбирая слова. — «Как он с тобой? Я имею в виду… не как император, а как человек?» Люмин подняла глаза. В них было что-то тёплое, почти нежное. — «Он другой». — Сказала она. — «С ним можно молчать. Можно говорить глупости. Можно заснуть, и он не разбудит, не прогонит. Иногда я смотрю на него и думаю: а был ли он вообще когда-нибудь ребёнком? Был ли у него кто-то, кто жалел его, обнимал, говорил, что всё будет хорошо?» — «Был?» — Тихо спросила Аяка. — «Не знаю. Но сейчас есть я». Аяка смотрела на неё долго, внимательно. А потом улыбнулась — немного грустно, немного понимающе. — «Ты изменилась, Люмин. Стала мягче. И в то же время — твёрже. Это он?» — «Наверное». — Люмин пожала плечами. — «Не знаю. Я просто… я рядом с ним чувствую, что нужна. Не как наложница, не как тело для утех. А просто — нужна. Ему. По-настоящему». В комнате повисла тишина. А потом раздвижная дверь бесшумно скользнула в сторону, и на пороге появился он. Камисато Аято. Люмин замерла. Он был всё тот же — высокий, голубые светлые волосы, с той особенной, чуть ленивой грацией, которая отличала его от всех прочих. Васильковые глаза смотрели спокойно, чуть насмешливо, как всегда. На губах играла лёгкая, непроницаемая улыбка. — «Прошу простить за вторжение». — Голос его звучал ровно, мелодично. — «Сестра, ты не представляшь, как трудно найти в этом доме чайник, если слуги все заняты». — «Брат». — Аяка поднялась с подушек. — «Ты как раз вовремя. Люмин только что рассказывала о дворцовых новостях». — «О, я с удовольствием послушаю». — Аято перевёл взгляд на Люмин, и в глазах его мелькнуло что-то, чего она не смогла прочесть. — «Если, конечно, госпожа Люмин не против моего общества». — «Я…» — Люмин сглотнула. — «Конечно, нет». Повисла неловкая пауза. Аяка переводила взгляд с брата на подругу и обратно, и на лице её появлялось всё более понимающее выражение. — «Что ж». — Сказала она наконец, поднимаясь. — «Пойду-ка я проверю, как там Итэр. А то он точно что-нибудь сломает. Вы пока посидите, поговорите». — «Аяка!» — В голосе Люмин прозвучала паника. — «Всё хорошо». — Аяка улыбнулась ей мягко и выскользнула за дверь, бесшумно прикрыв её за собой. Они остались одни. Тишина заполнила комнату, как вода заполняет пустой сосуд. Аято не торопился садиться. Стоял у окна, глядя в сад, где ветер шевелил листья. Люмин сидела на подушках, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — «Ты похудела». — Сказал он наконец, не оборачиваясь. — «Ты тоже». — Ответила она. — «Я всегда такой». — Он повернулся. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё когда-то замирало сердце. — «А ты изменилась. По-другому держишься. Твёрже, что ли». — «Жизнь во дворце». — Люмин пожала плечами. — «Учит». — «Учит». — Эхом повторил он. — «Многому учит». Он наконец опустился на подушку напротив неё. Разделяющее их расстояние было совсем небольшим — руку протянуть. Но казалось, между ними пролегла пропасть. — «Как ты?» — Спросила Люмин, чтобы нарушить молчание. — «Как обычно. Дела клана. Заботы. Аяка вот женихов гоняет, никак не выберет». — «Она умная девочка. Знает, чего хочет». — «Знает». — Согласился Аято. — «В этом мы с ней похожи». Он смотрел на неё в упор. Взгляд его был тяжёлым, изучающим, будто он пытался прочесть что-то в глубине её души. — «А ты?» — Спросил он. — «Ты знаешь, чего хочешь?» Люмин отвела глаза. — «Я хочу, чтобы мама поправилась. Хочу, чтобы у семьи всё было хорошо. Хочу…» — «Я не про то». — Перебил он мягко. — «Ты знаешь, о чём я». Пауза. — «Я не знаю». — Честно ответила Люмин. — «Раньше знала. А теперь… всё смешалось». — «Раньше». — Повторил Аято. — «До дворца». — «Да». Он усмехнулся — горько, коротко. — «До того, как ты стала его наложницей». — «Аято…» — «Я не осуждаю». — Поднял он руку. — «Я понимаю. Твоя семья, твой долг… Я всё понимаю. Но ты спросила, как я. Хочешь знать правду?» Она молчала, боясь ответить. — «Я ждал». — Сказал он просто. — «Всё это время я ждал, что ты вернёшься. Что что-то изменится. Что я смогу взять тебя в жёны. Что мы сможем...». Он не договорил. Отвернулся к окну. — «Глупо, да?» — «Не глупо». — Тихо сказала Люмин. — «Совсем не глупо». — «А теперь ты здесь. Сидишь напротив. В этом…» — Он кивнул на её диадему, — «В том, что он тебе подарил. И я смотрю на тебя и не знаю, кто ты теперь». — «Я та же». — В голосе её дрожь. — «Я всё та же Люмин». — «Та же Люмин не носила бы серебро императора с такой гордостью». — Он посмотрел ей прямо в глаза. — «Та же Люмин не смотрела бы на меня так, будто я ей чужой». — «Я не смотрю!» — «Смотришь». — Он подался вперёд, и в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое, настоящее, не спрятанное за маску вежливости. — «Ты смотришь на меня и видишь прошлое. А я смотрю на тебя и вижу… не знаю что. Но это не та Люмин, которую я знал». — «А кого ты знал?» — Вспыхнула она. — «Девушку, которая жила здесь и мечтала? Которая ещё ничего не видела, ничего не понимала? Так она умерла, Аято. В тот день, когда переступила порог дворца. И если ты ждал её возвращения — ты ждал напрасно». — «Я ждал тебя». — Жёстко сказал он. — «Любую. Ту, которая вернётся. Но ты вернулась не ко мне». — «А к кому же?» — «К ним». — Он кивнул в сторону сада, где были Аяка и Итер. — «К семье. Ко мне ты пришла, потому что так положено, потому что Аяка твоя подруга. Но не потому, что хотела меня увидеть». — «Это неправда!» — «Правда». — Он встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. — «Скажи, Люмин. Если бы не визит вежливости, ты бы пришла?» Она молчала. — «Вот видишь». — Горько усмехнулся он. — «А ты?» — Она тоже встала, подошла ближе. Голос её дрожал от обиды и злости. — «Ты хоть раз написал мне? Хоть раз попытался передать весточку, спросить, как я? То чёртово письмо.. Я сожгла, как ты и просил. Но ты ждал. Ждал, сложа руки, пока я сама упаду с неба?» — «А что я мог?» — Он резко обернулся. — «Ты во дворце императора. Ты его собственность. Любое моё письмо — повод для подозрений. Любой шаг — угроза для клана. Ты думаешь, мне легко было смотреть, как ты уезжаешь, и знать, что я ничего не могу сделать?» — «Ты мог бы бороться!» — Выкрикнула она. — «Если бы действительно хотел!» — «Бороться с императором?» — В его глазах вспыхнуло что-то опасное. — «Ты понимаешь, что говоришь? Это не сосед за забором, Люмин. Это правитель страны. Один неверный шаг — и моего клана не станет. И твоей семьи тоже. Ты этого хотела?» Она замерла, поражённая. — «Я…» — Слова застряли в горле. — «Ты не думала об этом». — Уже спокойнее сказал он. — «Ты вообще обо мне не думала. Ты думала о себе. О своей боли, о своём страхе. А я…» — Он провёл рукой по лицу, устало, тяжело. — «А я думал о тебе. Каждый день. Каждую ночь». — «Аято…» — «Дай сказать». — Он подошёл ближе, встал почти вплотную. — «Я не буду бороться за тебя, Люмин. Не потому, что не хочу. А потому, что не могу. И потому что…» — Он помолчал. — «Потому что это уже не нужно». — «Что?» — Она подняла на него глаза. — «Ты его любишь».— Сказал он тихо. — «Я вижу. По тому, как ты носишь эту диадему. По тому, как улыбаешься, когда думаешь о нём. По тому, как вздрагиваешь, когда я к тебе приближаюсь. Ты уже не моя». — «Аято, я…» — «Не надо». — Он отступил на шаг. Дистанция между ними снова стала безопасной. — «Я не злюсь. Правда. Я просто… хочу, чтобы ты знала». — «Что?» — «Я сделаю так, что ты станешь императрицей». Люмин замерла, не веря своим ушам. — «Что?» — «Ты слышала». — Он говорил ровно, деловито, будто обсуждал поставки риса. — «У меня есть связи, есть возможности. Я не могу бороться с императором за тебя. Но я могу сделать так, чтобы ты поднялась выше всех. Чтобы никто не смел смотреть на тебя свысока. Чтобы твоя семья была в безопасности. Чтобы ты… была счастлива». — «Аято, ты с ума сошёл?» — Она отступила на шаг, глядя на него с ужасом. — «Ты говоришь о перевороте? Об интригах? Ты…» — «Я говорю о твоём будущем». — Перебил он. — «Император к тебе привязан. Осталось только закрепить эту привязанность, сделать её официальной. И ты станешь императрицей». — «Я не хочу!» — «Не хочешь?» — Он усмехнулся. — «Ты не хочешь быть императрицей? Или не хочешь, чтобы я тебе помогал?» — «Я не хочу, чтобы ты вмешивался в мою жизнь!» — Выкрикнула она. — «Я не просила тебя! Ни о чём не просила!» — «А о чём ты просила?» — В его голосе прозвучала горечь. — «Ты вообще когда-нибудь просила о помощи? Или привыкла всё тащить сама?» — «Это моя жизнь!» — Люмин чувствовала, как в глазах защипало. — «Моя! И я сама решу, что мне делать! Без твоих интриг, без твоих планов, без…» — «Без меня». — Закончил он за неё тихо. — «Без меня, да?» Она замолчала. Слова застряли в горле колючим комом. Аято смотрел на неё долго, очень долго. А потом кивнул — сам себе, какому-то внутреннему решению. — «Хорошо». — Сказал он. — «Пусть будет по-твоему. Я не буду вмешиваться». — «Аято… — Иди, Люмин». — Он отвернулся к окну. — «Иди к нему. Ты ведь хочешь?» Она хотела. В это самое мгновение, стоя посреди чужой комнаты, глядя в спину человека, которого когда-то любила, она поняла это с кристальной ясностью. Она хотела к нему. К Скарамучче. К его тяжёлым рукам, обнимающим по ночам. К его дыханию на своей коже. К его шёпоту: «Не уходи». К его улыбке, которая появляется только для неё. К его усталости, которую она могла снять одним прикосновением. К его сну на её груди. К дому. Её дом теперь был там. Не здесь. Не в этой в отцовском доме, не в этих стенах, не с этим человеком. — «Прости». — Прошептала она. — «Прости меня, Аято». Он не обернулся. — «За что?» — спросил он глухо. — «За то, что жива? За то, что любишь? Не за что просить прощения, Люмин. Иди». Она вышла. В коридоре столкнулась с Аякой — та стояла, бледная, с глазами полными тревоги. — «Люмин…» — «Всё хорошо». — Через силу улыбнулась Люмин. — «Правда. Я… мне нужно идти. Спасибо за чай». — «Люмин!» Но она уже почти бежала по дорожкам сада, туда, где ждал Итэр, туда, где за воротами был дом, а за домом — дорога, а за дорогой — дворец. И он.

***

Ночью, лёжа в своей узкой девичьей постели, Люмин смотрела в потолок и улыбалась. Странно. Должна была бы плакать. Должна была бы терзаться, сомневаться, винить себя. Вместо этого — улыбалась. — «Я хочу к тебе». — Прошептала она в темноту. — «Слышишь? Я хочу домой. К тебе». Серебряный цветок на диадеме чуть качнулся, поймав лунный свет. И Люмин показалось, что он ей ответил.

***

В то самое утро, когда Люмин обнимала мать на пороге родного дома, в её покоях во внутреннем дворце уже началась привычная суета. Уборка в отсутствие госпожи — дело ответственное и одновременно расслабленное. Можно не спешить, можно перешёптываться, можно позволить себе лишнюю минуту отдыха, пока старшая служанка не видит. Но сегодня всё было иначе. — «Шевелитесь». — Прикрикивала Ли Хуа, главная по покоям наложницы Люмин. — «К возвращению госпожи всё должно сиять! Его величество лично интересовался, готовы ли комнаты». При упоминании императора служанки забегали быстрее. Все знали, как государь дорожит этой наложницей. Все видели, как он провожал её лично, как смотрел вслед кортежу. Никто не хотел оказаться той, из-за чьей нерадивости что-то пойдёт не так. — «Цинь Фэй, вытри пыль с книжных полок!» — Продолжала распоряжаться Ли Хуа. — «Чуньли, займись футонами, проветри как следует, матрасы перетряхни. Чтобы ни пылинки, ни соринки!» Чуньли была самой младшей в этой пятёрке служанок. Худенькая, большеглазая, с вечно испуганным выражением лица, она попала во дворец всего полгода назад и до сих пор боялась сделать лишнее движение. Её всегда ставили на самую чёрную работу — ту, где меньше риска что-то испортить, но больше грязи. — «Да, госпожа». — Пискнула она и поплелась к футонам. В покоях Люмин было два спальных места — основное, на котором спала сама госпожа, малое для отдыха днём. Она принялась за главный футон. Сняла верхнее шёлковое покрывало — тяжёлое, расшитое цветами, пахнущее духами госпожи. Аккуратно сложила, отложила в сторону. Потом сняла второе, более лёгкое. Потом третье, совсем тонкое. Матрас был пуховым, мягким, утопали в нём по пояс. Чуньли похлопала по нему ладонью, взбивая, и вдруг пальцы её наткнулись на что-то твёрдое под тканью. Она замерла. Сердце ёкнуло и покатилось куда-то вниз, в живот. Под матрасом, в самом углу, куда не заглядывают при обычной смене белья, лежал небольшой холщовый мешочек. Грязноватый, перетянутый бечёвкой, пахнущий полынью и ещё чем-то горьким, степным. Чуньли оглянулась. Ли Хуа стояла у окна, обсуждая с другой служанкой, какие цветы поставить в вазу. Остальные возились в противоположном углу комнаты. Никто не смотрел в её сторону. Пальцы дрожали, когда она потянула мешочек на себя. Он выскользнул из-под матраса легко, будто только и ждал, когда его найдут. — «Что там у тебя?» Чуньли подпрыгнула на месте. Сердце чуть не выскочило из груди. Перед ней стояла Мэй, старшая из младших служанок, та, что вечно совала нос не в свои дела. Глаза её уже горели любопытством. — «Ничего». — Чуньли попыталась спрятать мешочек за спину, но Мэй была быстрее. — «А ну покажи». — «Это не твоё дело». — «Ах не моё?» — Мэй прищурилась. — «А если это краденое? Ты что, воровством занялась?» — «Тише ты!» — Чуньли в панике зажала ей рот ладонью. — «Ничего я не крала! Это… это под матрасом было». Мэй вывернулась, выхватила мешочек, развязала бечёвку. Внутри оказались сухие коренья, листья, какие-то цветки, сморщенные и тёмные. Пахло резко, травянисто, чуть сладковато. — «Это что?» — Мэй понюхала, сморщилась. — «Снадобье какое-то?» — «Не знаю». — Прошептала Чуньли. — «Я не знаю. Положи обратно, пока никто не увидел!» — «Спрятано под футоном». — Медленно проговорила Мэй, и в глазах её зажглось что-то опасное. — «Травы. У наложницы. Под матрасом. Ты понимаешь, что это значит?» — «Ничего это не значит! Может, это для здоровья, от простуды, матушка моя тоже травы сушит и…» — «От простуды не прячут под футон». — отрезала Мэй. — «От простуды кладут в шкаф, в коробочку, на видное место. А это…» — Она снова понюхала, теперь внимательнее, и глаза её расширились. — «Чуньли. Ты знаешь, как пахнут травы, от которых не бывает детей?» У Чуньли похолодело внутри. — «Что?» — «Моя тётка повитухой была». — Быстро зашептала Мэй. — «Я помню этот запах. Полынь и ещё что-то… Это от беременности. Чтобы не зачать. Или чтобы уже зачатое…» — «Замолчи!» — Чуньли зажала ей рот обеими руками. — «Молчи, дура! Если кто услышит…» — «А кто услышит?» — Мэй отодрала её руки от своего лица. — «Подумай, Чуньли. Она травы прячет. Она, которую император каждую ночь к себе призывает. Она, на которую он молится. А сама, значит, от него прячется? Детей не хочет?» — «Может, и не хочет». — Растерянно сказала Чуньли. — «Мало ли причин? Здоровье слабое, боится родов…» — «Ага». — Усмехнулась Мэй. — «И поэтому прячет под матрас, а не говорит лекарю? Не просит разрешения у императора? Ты правда такая глупая или прикидываешься?» Чуньли молчала. В голове у неё всё перемешалось — страх, растерянность, смутное чувство опасности. — «Что делать будем?» — Спросила она наконец. Мэй прищурилась. Мешочек лежал у неё в ладони, маленький, невзрачный, но тяжёлый, как камень. — «Не мы». — Сказала она медленно. — «Ты. Ты нашла. Тебе и решать». — «Я?» — Чуньли испугалась ещё больше. — «Я ничего не решаю! Я не знаю!» — «Тогда слушай меня». — Мэй понизила голос до шипения. — «Если об этом узнает старшая, она доложит кому надо. И кто-то получит награду за бдительность. А кто-то останется с носом. Понимаешь?» Чуньли понимала. Мэй хотела выслужиться. И предлагала ей сделать то же самое. — «Кому?» — Спросила она одними губами. — «Кому доложить?» Мэй задумалась на мгновение. Потом глаза её блеснули. — «Не старшей». — Сказала она. — «Старшая доложит императрице-матери, а та… кто знает, как она решит? Может, наградит, а может, и накажет за то, что не сразу донесли. Нет. Надо идти ниже». — «Ниже императрицы?» — «Ниже». — Мэй усмехнулась. — «К Яэ Мико. Она советница, она всё видит, всё знает. И она умеет быть благодарной». Чуньли смотрела на неё с ужасом и восхищением. Мэй была наглой, расчётливой и, кажется, совсем не боялась. — «А если… если это не то, что мы думаем?» — Прошептала Чуньли. — «Если это просто травы от головы? Или от кашля?» — «Тогда госпожа Яэ разберётся и ничего нам не будет. А если это то, что я думаю». — Мэй сжала мешочек в кулаке. — «Тогда мы обе будем при деле. Ты — при госпоже Яэ. Я — при тебе». Она вложила мешочек обратно в онемевшие пальцы Чуньли. — «Вечером, когда уборка закончится, ты пойдёшь к ней. Скажешь, что нашла и сразу понесла, потому что боишься и не знаешь, кому доверить. Поняла?» — «Я… я боюсь, Мэй». — «Бояться будешь потом. А сейчас делай, как я сказала. Или я сама пойду и скажу, что это ты травы прятала». — «Что?» — Чуньли побелела. — «Это неправда!» — «А кто докажет?» — Усмехнулась Мэй. — «Ты их нашла. Ты их в руках держишь. Кто поверит, что ты не знала? Что не сама подложила?» Чуньли смотрела на неё с ужасом. Мешочек жег ладонь. — «Хорошо». — Выдохнула она. — «Я пойду».

***

День тянулся бесконечно. Чуньли делала свою работу механически, не замечая, что делает. Руки двигались сами, а мысли метались в голове, как птицы в клетке. Она представляла, как идёт к Яэ Мико. Как кланяется. Как протягивает мешочек. А дальше — провал. Что скажет советница? Рассердится? Испугается? Прикажет наказать? А вдруг Мэй права? Вдруг это действительно то, о чём она думает? Травы, от которых не рожают. Император каждую ночь с наложницей, а она — прячет под матрасом мешочек. Зачем? Страшно было думать. К вечеру, когда уборка закончилась и остальные служанки разошлись по своим комнатам, Чуньли всё ещё стояла в покоях Люмин, сжимая в кармане передника холщовый мешочек. За окном темнело. Зажигались фонари. Дворец готовился к ночи. — «Иди». — Шепнула Мэй, проходя мимо. — «Сейчас самое время. Она у себя, я узнавала». Чуньли кивнула. Ноги не слушались. — «Иди». — Повторила Мэй и подтолкнула её к двери. — «Не бойся. Ты всё правильно делаешь». Дорога до покоев Яэ Мико была длинной и путанной. Чуньли шла по внутренним коридорам, стараясь держаться теней. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно во всём дворце. Стража пропускала её без вопросов — служанка есть служанка, мало ли какие поручения носят. Только один раз пожилой гвардеец окликнул: — «Куда в такой час?» — «К госпоже Яэ». — Выдохнула Чуньли. — «Поручение». Гвардеец кивнул и пропустил. Покои Яэ Мико находились в восточном крыле, рядом с императорским садом. Чуньли никогда там не была. Смотрела только издалека — на изящные резные двери, на фонари с разноцветными стёклами, на слуг в дорогих одеждах. Теперь она стояла перед этими дверями, и колени у неё дрожали. — «Тебе чего?» — Спросила служанка, вышедшая из покоев. Одета была богато, смотрела свысока. — «Мне… мне нужно видеть госпожу Яэ. По очень важному делу». — «Госпожа отдыхает. Приходи завтра». — «Нельзя завтра!» — Вырвалось у Чуньли. — «Это… это срочно. Очень. Пожалуйста». Служанка оглядела её с ног до головы. Оценила дешёвую одежду, испуганные глаза, дрожащие руки. Подумала. — «Жди здесь». — Бросила и скрылась за дверью. Чуньли ждала. Казалось, прошла вечность. Она уже решила, что сейчас её прогонят, и тогда Мэй сделает с ней что-то ужасное, как вдруг дверь снова открылась. — «Заходи». — Сказала служанка, и в голосе её появилось что-то новое — любопытство. — «Госпожа согласна тебя принять».

***

Яэ Мико возлежала на низком диване, обмахиваясь веером с изображением лисиц. Она была прекрасна — той особенной, опасной красотой, от которой хочется одновременно смотреть и отвести взгляд. Длинные волосы струились по подушкам, глаза — сиреневые, лисьи — смотрели на Чуньли с ленивым интересом. — «Ко мне редко приходят служанки из других покоев». — Промурлыкала она. — «Да ещё в такой час. Что случилось, девочка? Заблудилась?» Чуньли рухнула на колени. Лбом в пол. — «Г-госпожа… я… я нашла это. Сегодня, во время уборки. И не знала, кому отдать. Подумала… подумала, что вы… вы всё знаете… вы решите…» Она протянула мешочек дрожащими руками. Яэ Мико не шевельнулась. Только взгляд её изменился — стал острее, внимательнее. Она кивнула служанке, и та подошла, взяла мешочек, положила на столик рядом с госпожой. — «Встань». — Сказала Яэ Мико. — «Подойди». Чуньли поднялась на ватных ногах, сделала несколько шагов. Остановилась. Яэ Мико развязала бечёвку. Заглянула внутрь. Понюхала. На её прекрасном лице не дрогнул ни один мускул. — «Где ты это нашла?» — «Под футоном госпожи Люмин». — Прошептала Чуньли. — «В её покоях. Сегодня, когда меняли постель. Это было спрятано в углу, под матрасом». — «Кто-нибудь ещё знает?» — «Мэй». — Выдохнула Чуньли. — «Мэй, другая служанка. Она… она сказала, чтобы я шла к вам. Что вы… что вы разберётесь». Яэ Мико усмехнулась — коротко, одними уголками губ. — «Мэй, значит. Умная девочка». Она помолчала, глядя на мешочек. В комнате было тихо, только потрескивала свеча. — «Ты правильно сделала, что пришла ко мне». — Сказала она наконец. — «Очень правильно. Такие вещи не должны попадать в чужие руки». Она подняла глаза на Чуньли, и та почувствовала, как по спине пробежал холодок. В этом взгляде было что-то древнее, лисье, нечеловеческое. — «Ты никому не расскажешь об этом». — Сказала Яэ Мико. — «Ни единой душе. Даже Мэй. Особенно Мэй. Поняла?» — «Д-да, госпожа». — Ты пришла, отдала и ушла. Ничего не видела, ничего не знаешь. Если кто спросит — меняла постель, нашла старый мешочек с сушёной мятой, выбросила. Зачем пошла ко мне? Хотела попросить новое платье для сестры. Я обещала подумать. Всё». Чуньли кивала, не в силах вымолвить ни слова. — «Ступай». — Яэ Мико уже снова обмахивалась веером, лениво, спокойно. — «И помни: ты ничего не видела». Чуньли поклонилась и попятилась к двери. Когда она вышла в коридор, ноги у неё подкосились, и она прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. В груди колотилось, кружилась голова. Но сквозь страх пробивалось странное облегчение — она сделала это. Она отдала. И осталась жива.

***

В покоях Яэ Мико воцарилась тишина. Она сидела неподвижно, глядя на мешочек. Потом высыпала содержимое на столик. Сухие коренья, тёмные листья, мелкие цветки — всё перемешалось в неаппетитную кучку. — «Полынь». — Пробормотала она, перебирая пальцами. — «Пижма. Душица. Спорыш. И кое-что ещё…» Она поднесла один корень к носу, понюхала, прикрыла глаза. — «Боровая матка. Сильная вещь. Очень сильная». Она усмехнулась. — «Какая интересная девочка. Какая предусмотрительная». Лисьи глаза блеснули в свете свечей. — «Император спит с ней каждую ночь. А она прячет травы. Не хочет ребёнка. Или боится. Или…» Яэ Мико задумалась. Потом аккуратно собрала травы обратно в мешочек, завязала бечёвку и спрятала в рукав. — «Это может пригодиться». — Прошептала она. — «Очень может пригодиться». Она поднялась с дивана, подошла к окну. В саду было темно, только фонари мерцали редкими огоньками. Где-то там, за стенами дворца, в маленькой деревне, спала сейчас золотоволосая наложница. И не знала, что её тайна уже не тайна. — «Что же ты задумала, Люмин?» — Тихо спросила Яэ Мико у ночи. — «И что из этого выйдет?» Ночь не ответила. Только ветер шевельнул ветви сакуры, осыпав лепестки в темноту.