Наша эпоха

Четыре дня дома пролетели как одно долгое, тёплое, наполненное светом мгновение. Люмин просыпалась не от крика дворцовых служанок, а от петушиного крика и мычания коровы за окном — и это было до слёз прекрасно. Она помогала матери по хозяйству, чувствуя, как затекли пальцы от непривычной работы, и смеялась, когда мать шлёпала её мокрой тряпкой за то, что перепутала, куда сыпать соль, а куда — муку. С отцом они сидели вечерами на крыльце, глядя на закат, и говорили о всякой ерунде — о погоде, об урожае и делах клана, о торговле, о том, как соседский пёс подрался с чужим и откусил тому ухо. Отец не спрашивал о дворце, и Люмин была благодарна ему за это молчаливое понимание. Итэр таскал её на речку — ловить рыбу, хотя рыба не ловилась, зато они нахохотались до колик, когда Итэр поскользнулся на мокром камне и плюхнулся в воду прямо в одежде. Люмин хохотала, стоя на берегу, и брат, выбравшись, погнался за ней с мокрыми водорослями в руках, и они носились по берегу, как в детстве, пока не упали оба, запыхавшиеся и счастливые. А на третий день приехала Аяка. — «Хватит сидеть в четырёх стенах». — Заявила она, бесцеремонно входя в дом и оглядывая в резиденцию с вежливым интересом. — «Поехали в город. Мне нужно купить подарок клану Кудзё, а тебе — развеяться». Люмин хотела отказаться, но Аяка уже тащила её за руку, а мать подталкивала в спину: — «Поезжай, поезжай, чего сидеть со стариками?» Город встретил их шумом, красками и запахами. Рынок гудел, как растревоженный улей. Торговцы зазывали покупателей, пахло жареным кунжутом, свежей рыбой, сладкими пирожками и ещё тысячей вещей, от которых кружилась голова. Аяка уверенно лавировала в толпе, таща Люмин за собой, и та вдруг поймала себя на мысли, что улыбается. Она так давно не была просто на рынке. Не толкалась среди простых людей, не разглядывала товары, не приценивалась. Во дворце всё приходило само — приносили, подавали, ставили перед ней. А здесь можно было трогать руками, нюхать, выбирать. — «Смотри, какие заколки!» — Аяка уже крутилась у лотка с украшениями. — «Тебе пойдёт этот цвет». — «Аяка, у меня уже есть украшения». — Люмин коснулась диадемы — привычно, автоматически. — «Это другие». — Отмахнулась подруга. — «Для души». Люмин улыбнулась, но покупать заколки не стала. Её взгляд уже блуждал по другим рядам — тем, где пахло сладким. Конфеты, пирожные, леденцы, тянучки, рисовые шарики с бобовой пастой, хрустящее печенье с кунжутом, засахаренные фрукты на палочках — глаза разбегались. Люмин ходила между рядами, вдыхала запахи и думала. А что любит он? Она никогда не видела, чтобы Скарамучча ел сладкое. Вообще, она редко видела, чтобы он ел — на её памяти он только пил чай и иногда, задумавшись, покусывал рисовое печенье, но скорее автоматически, чем от удовольствия. Но может, он просто никогда не пробовал настоящих сладостей? Таких, от которых на душе становится тепло? — «Что ищешь?» — Аяка подкралась незаметно, заглянула через плечо. — «Подарок». — Смутилась Люмин. — «Ему». — «А-а-а». — Понимающе протянула Аяка. — «Тогда вот сюда». Она потащила подругу к лавке, где за прилавком стояла круглолицая женщина с добрыми глазами. На прилавке громоздились коробочки, свёртки, мешочки — всё с лакомствами. — «Тётушка Сон». — Заговорила Аяка, — «Покажите нашей девочке самое лучшее. Для самого дорогого человека». Люмин покраснела до корней волос, но промолчала. Тётушка Сон понимающе закивала и начала выкладывать товар. В итоге Люмин накупила целую коробку: нежные моти с разными начинками, засахаренный имбирь (говорят, полезно для здоровья), хрустящее печенье с нори и кунжутом, тягучие конфеты из сладкого картофеля и маленькие пирожные-дораяки с бобовой пастой. Аяка добавила от себя пакетик леденцов ручной работы в форме цветов сакуры. — «Это тебе». — Сказала она. — «Но можешь поделиться, если захочешь». Люмин обняла её прямо посреди рынка, и Аяка, смутившись, замахала руками. — «Ну что ты, что ты, люди же смотрят!» — «Пусть смотрят». — Засмеялась Люмин. — «Спасибо тебе». Вечером, дома, она перебирала коробку со сладостями и представляла, как Скарамучча будет пробовать их. Улыбнётся ли? Скажет ли что-то? Или просто посмотрит своим тёплым взглядом, от которого внутри всё тает? Она заснула, обнимая коробку, и во сне улыбалась.

***

Утро четвёртого дня наступило слишком быстро. Люмин встала затемно, хотя кортеж должны были подать только к полудню. Мать уже хлопотала на кухне — пекла пирожки в дорогу, заворачивала в чистую ткань лепёшки и всякую домашнюю стряпню. — «Матушка, не надо». — Просила Люмин. — «Меня во дворце кормят». — «То во дворце». — Отмахивалась мать. — «А это домашнее. Сама пекла. С любовью». Люмин сдалась. Материнская любовь паковалась в узелки и свёртки, и спорить с этим было бесполезно. Отец сидел на крыльце и курил трубку — редкость для него, курил он только когда волновался. Люмин села рядом, положила голову ему на плечо. — «Не бойся, пап. Всё будет хорошо». — «А я не боюсь». — Буркнул он. — «Дочка у меня умная, справится. Я так… думаю». — «О чём?» Отец помолчал, попыхтел трубкой. Такое было ему несвойственно. Ведь он сам отправил дочь во дворец.. а сейчас начал об этом думать. — «О том, что ты там не одна». — Сказал наконец. — «Он тебя бережёт?» — «Бережёт». — «Ну и ладно. Тогда ладно». Он погладил её по голове своей шершавой, тяжёлой ладонью, и Люмин зажмурилась от счастья. К полудню у калитки собрались все. Мать вытирала слёзы краем платка и делала вид, что у неё просто насморк. Отец стоял навытяжку, спрятав трубку в карман, и смотрел куда-то в сторону, чтобы никто не видел его глаз. Итэр мялся рядом, пинал камешек носком сапога и молчал — непривычно тихо вёл себя. Приехала Аяка — одна, без брата. Люмин заметила это, но удивления не почувствовала. Только лёгкую тень где-то глубоко-глубоко, которая исчезла, едва появившись. — «Он не смог». — Сказала Аяка, чуть виновато. — «Дела клана». — «Всё хорошо». — Улыбнулась Люмин. — «Ты пришла — и хорошо». Они обнялись на прощание, и Аяка шепнула на ухо. — «Береги себя. И если что — пиши. Я всегда отвечу». — «Спасибо». Кортеж уже ждал у околицы — императорские повозки, охрана, слуги. Люмин обняла мать, отца, брата — каждого крепко-крепко, до хруста. — «Пиши!» — Крикнула мать вслед, когда она уже садилась в повозку. — «Буду!» — Отозвалась Люмин. Повозка тронулась. Она высунулась в окно, махала рукой, пока родные не скрылись из виду. А потом откинулась на подушки, прижала к себе коробку со сладостями и закрыла глаза. Она едет к нему.

***

Во дворец она вернулась к закату. Едва переступив порог, Люмин поняла — здесь её ждали. Служанки кланялись ниже обычного, распорядитель лично встретил у ворот, а старшая фрейлина сообщила, что императрица-мать желает видеть её немедленно. — «Немедленно?» — Уточнила Люмин, чувствуя, как внутри ёкает. — «Прямо сейчас?» — «Её высочество ждёт». Коробку со сладостями пришлось оставить в покоях — тащить к императрице подарок для её сына было бы верхом неприличия. Люмин быстро переоделась в подобающее платье, поправила диадему, снимать даже не подумала, и отправилась на аудиенцию. Райден Эи ждала её в малой приёмной — той самой, где пахло сандалом и сухими розами. — «Садись». — Указала она на подушку напротив. Люмин опустилась, сложив руки на коленях. Сердце билось ровно — странное спокойствие пришло неизвестно откуда. — «Как прошла поездка?» — «Благодарю, ваше высочество, хорошо. Семья рада была видеть. Матушке лучше». — «Хорошо». — Кивнула императрица. — «А теперь рассказывай». — «О чём?» Райден Эи посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. — «О том, что ты скрываешь». Люмин замерла. Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз. Травы. Она знает о травах. — «Я…» — Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — «Я не понимаю, о чём вы, ваше высочество». — «Не понимаешь?» — Императрица подняла бровь. — «Хорошо. Тогда слушай меня внимательно». Она помолчала, давая Люмин прочувствовать тяжесть паузы. — «Я знаю, что ты привязана к императору. Что он к тебе — тоже. Я видела это своими глазами. И я… не против. Я не могу влиять на его выбор, но». Люмин моргнула, не веря ушам. — «Но запомни». — Голос Райден Эи стал стальным. — «Если ты причинишь ему боль, подорвёшь моё или его доверие — я найду способ сделать так, что ты пожалеешь о дне своего рождения. И никто тебя не защитит. Даже он». — «Ваше высочество, я…» — «Я сказала всё, что хотела». — Императрица поднялась. — «Можешь идти отдыхать. Завтра приступишь к обычным занятиям». Люмин поклонилась и вышла на ватных ногах. В коридоре она прислонилась к стене и выдохнула. Она не знает. Она ничего не знает о травах. Просто предупредила. Просто… мать. Сердце колотилось где-то в горле, но сквозь страх пробивалось облегчение. Она не знает. И, кажется, даже не подозревает.

***

Остаток вечера тянулся бесконечно. Люмин вернулась в свои покои — и ахнула. Всё сияло чистотой, на столике стояли свежие цветы, в вазе — её любимые ветки сакуры с едва распустившимися бутонами. Служанки вышколенно поклонились и исчезли, оставив её одну. Она прошлась по комнате, касаясь вещей. Всё было на своих местах. И только подойдя к футону, машинально проверила то место — под матрасом, в углу. Пусто. Сердце пропустило удар. Она опустилась на колени, запустила руку глубже, прощупала каждый сантиметр. Пусто. Травы исчезли. — «Нет». — Прошептала она. — «Нет, нет, нет…» Кто нашёл? Кто забрал? И главное — кому отдал? Она перерыла весь футон, все углы, все тайники, которые знала. Трав не было. В голове шумело. Перед глазами плыло. Она села на пол, обхватила колени руками и попыталась дышать. Если бы об этом знала императрица — она бы сказала. Точно сказала бы. Не стала бы скрывать. Значит, не императрица. Кто-то другой. Кто-то, кто молчит. Пока. Люмин просидела так, наверное, с час. А потом встала, умылась холодной водой, привела себя в порядок и села ждать. Оставалось только ждать.

***

Он пришёл, когда за окнами уже совсем стемнело. Люмин услышала шаги в коридоре — и сердце подпрыгнуло к горлу. Она вскочила с подушек, не зная, что делать, куда деть себя, как встретить. Всё, что было до — травы, страх, разговор с императрицей — отодвинулось, стало неважным, ненастоящим. Дверь скользнула в сторону. На пороге стоял он. Скарамучча. В простом тёмном халате, с распущенными волосами, усталый, с тенью под глазами — и такой родной, что у Люмин перехватило дыхание. — «Люмин…» — Начал он, и в голосе его было столько всего, что слова не нужны. Она не помнила, как подбежала. Не помнила, как прыгнула, забыв обо всех приличиях, обо всех правилах, обо всём на свете. Просто в один миг она уже висела на нём, обхватив руками шею, ногами — талию, и целовала, целовала, целовала его куда попало — в губы, в щёки, в глаза, в нос. — «Скарамучча, Скарамучча, Скарамучча…» — Шептала она между поцелуями, и это имя было для неё самым сладким звуком на свете. Он рассмеялся — удивлённо, счастливо, подхватил её под ягодицы, прижимая к себе, и ответил на поцелуй — жадно, глубоко, будто пытался напиться после долгой жажды. — «Пташка..»— Выдохнул он в её губы. — «Соскучилась?» — «Да». — Прошептала она, целуя его снова. — «Очень». — «Я тоже. Сильнее». Он оторвался от её губ только чтобы посмотреть в глаза — и замер. — «Ты плакала?» — «Нет». — Она покачала головой и улыбнулась. — «Всё хорошо. Теперь хорошо». Он не поверил — слишком хорошо знал её, слишком остро чувствовал фальш. Но спрашивать не стал. Просто прижал к себе крепче, зарылся лицом в её волосы и замер, вдыхая запах. — «Пахнешь домом». — Сказал он тихо. — «Я скучал по этому запаху». — «Я привезла тебе подарок». — Вспомнила она, пытаясь высвободиться, чтобы показать коробку. — «Потом». — Он не отпустил. — «Сначала — ты. Только ты». Он понёс её к футону, не разжимая объятий, и Люмин обвивала его руками и ногами, чувствуя, как внутри разливается горячая, тягучая волна. Они упали на мягкое покрывало, переплетённые, неразрывные, и поцелуи стали глубже, жарче, нетерпеливее. Его руки скользили по её телу — по спине, по талии, по бёдрам — везде, всюду, сжимали, гладили, заставляли выгибаться навстречу. — «Скарамучча». — Выдохнула она, когда его губы нашли ямочку за ухом, от которой у неё подкашивались колени. — «Я так ждала…» — «Знаю». — Прошептал он, целуя шею, ключицу, спускаясь ниже. — «Я тоже. Каждую ночь представлял, как ты вернёшься. Каждую ночь не мог уснуть без тебя». — «Правда?» — «Правда». — Он поднял голову, посмотрел ей в глаза. — «Ты теперь везде со мной. Даже когда тебя нет. Всё время». У неё защипало в глазах, но девушка улыбнулась. — «Я здесь. Я вернулась». — «Вернулась». — Эхом повторил Скарамучча и поцеловал её — долго, медленно, будто пробуя на вкус. Одежды мешали. Слишком много ткани между ними. Люмин потянула пояс его халата, нетерпеливо, почти грубо, и он усмехнулся ей в губы: — «Соскучилась, говоришь?» — «Замолчи». — Она толкнула его в грудь, опрокидывая на спину, и нависла сверху, выглядя как победительница. — «Ты мой. И я тебя сейчас съем». Глаза его потемнели, зрачки расширились, затопив синеву почти до края. — «Ешь». — Разрешил он хрипло. Она наклонилась и поцеловала его — сама, хозяйски, властно, вкладывая в поцелуй всю ту тоску, что копилась четыре дня. Он отвечал — жадно, благодарно, и руки его уже стаскивали с неё платье, путаясь в завязках, торопясь, срываясь на нетерпеливые рывки. Платье полетело в сторону. Его халат — следом. И вот они уже лежат обнажённые, прижавшись друг к другу так тесно, что невозможно понять, где кончается один и начинается другой. Кожа к коже, дыхание к дыханию, сердце к сердцу. — «Люмин». — Выдохнул он, глядя на неё снизу вверх с таким выражением, от которого у неё всё переворачивалось внутри. — «Моя Люмин». — «Мой Скарамучча». — Ответила она, касаясь губами его губ. — «Мой». Она вела — медленно, мучительно медленно, заставляя его стонать и выгибаться под ней. Целовала грудь, живот, спускалась ниже, чувствуя, как дрожит его тело от каждого прикосновения. Он пытался перехватить инициативу, но она не давала — уворачивалась, смеялась, дразнила. — «Ты специально?» — Хрипел Скарамучча, сжимая её бёдра. — «А ты как думаешь?» Он рыкнул — и перевернулся, подмяв под себя, прижимая к футону всем телом. Люмин ахнула, но тут же засмеялась — довольно, счастливо. — «Так-то лучше». — Выдохнул он ей в губы. — «Моя очередь». И начал платить той же монетой. Его губы прошлись по её шее, плечам, груди — медленно, смакуя каждый дюйм. Он целовал девушку так, будто заново знакомился, будто учил наизусть, будто боялся забыть. Люмин выгибалась, вжималась в него, ловила ртом воздух и думала, что это — счастье. Самое настоящее. Без примесей, без страха, без сомнений. Она застонала, когда он вошёл в неё — медленно, глубоко, до самого предела. На мгновение мир исчез, остались только они двое — сплетённые, единые, дышащие в такт. — «Люмин». — Выдохнул он, начиная движение. — «Люмин…» — «Да». — Шептала она в ответ, обхватывая его ногами, прижимаясь крепче. — «Да, да, да…» Они двигались в древнем, как мир, ритме — сначала медленно, раскачиваясь, как волны, потом быстрее, горячее, отчаяннее. Люмин впивалась ногтями в его спину, кусала губы, чтобы не кричать слишком громко, но стоны всё равно срывались, заполняя комнату. — «Сильнее». — Просила она. — «Ещё». Скарамучча подчинялся. Брал её так, будто хотел стереть все границы между ними, будто пытался слиться в одно целое. И Люмин отвечала — каждым движением, каждым вздохом, каждым поцелуем. Когда волна накрыла их обоих, Люмин закричала — коротко, срывая голос, вжимаясь в него так, что кости хрустели. Парень застонал, уткнувшись лицом в её шею, и они замерли, дрожа, не в силах пошевелиться. Долго лежали молча, только дыхание восстанавливали. Он гладил её по волосам, по спине, по плечам — легко, невесомо, будто боялся, что она исчезнет. — «Я люблю тебя». — Сказал он вдруг в тишину. Люмин замерла. Потом повернула голову, посмотрела на него — в его синие, бездонные глаза, в которых сейчас не было ни императора, ни маски, ни защиты. Только он. Только Скарамучча. — «Что?» — переспросила она, не веря. — «Я люблю тебя». — повторил он твёрже. — «Не знаю, когда это началось. Не знаю, как это остановить. И не хочу останавливать. Ты — моя. И я — твой». У неё потекли слёзы — тёплые, благодарные, счастливые. Она прижалась к нему, спрятала лицо на груди и всхлипнула. — «Дурак император». — Прошептала она. — «Какой же вы дурак». — «Почему?» — Растерялся он. — «Потому что я тоже. Тоже люблю». Он обнял её, прижал к себе так крепко, будто хотел защитить от всего мира. И тихо засмеялся — в её волосы, в темноту, в ночь. — «Значит, мы оба дураки». — Сказал он. — «Значит, оба». Они лежали, обнявшись, и слушали тишину. За окном шелестел сад, где-то вдали кричала ночная птица, а здесь, в маленьком островке тепла среди холодного дворца, было спокойно и хорошо. — «А подарок?» — Вспомнил он вдруг. — «Ты говорила, подарок». — «Ах да!» — Люмин встрепенулась. — «Сейчас!» Она выскользнула из его объятий, накинула халат и побежала к столику, где оставила коробку. Принесла, поставила перед ним, уселась рядом, сияющая и счастливая. — «Это тебе. Я на рынке выбирала. С Камисато Аякой». Скарамучча сел, разглядывая коробку. Потом открыл. Внутри, переложенные тонкой бумагой, лежали сладости — моти, печенье, леденцы, дораяки. Он смотрел на них, и лицо его менялось — становилось мягче, моложе, удивлённее. — «Это мне?» — «Тебе». — Кивнула она. — «Попробуй. Вот эти, моти, очень нежные». Он взял один рисовый шарик, откусил. Прожевал. Глаза его расширились. — «Это… вкусно». — сказал он удивлённо. — «Очень». — «Ещё бы». — Люмин сияла. — «Я выбирала самые лучшие. А это печенье с нори — солёное, попробуй, оно хрустит. А это леденцы, их Аяка добавила, они в форме цветов, видишь?» Скарамучча пробовал всё — послушно, как ребёнок, которому дали новую игрушку. И на каждом новом лакомстве лицо его светлело. — «Почему ты мне это не приносила раньше?» — Спросил он с набитым ртом. — «А ты просил?» — Засмеялась она. — «Не просил». — Признал Скарамучча. — «Но теперь буду. Каждый раз, когда ты поедешь навещать семью». Он отложил коробку, притянул её к себе, обнял, прижимая к себе крепко-крепко. — «Спасибо». — Сказал тихо, в самое ухо. — «Никто никогда не привозил мне подарков из дома. У меня и дома-то по-настоящему не было, только долг, обязанности, трон. А теперь он есть. У Люмин снова защипало в глазах. — «Теперь есть». — Повторила девушка. — «У нас обоих есть». Они сидели, обнявшись, и ночь текла мимо них медленно, как густой мёд. Где-то там, за стенами дворца, были страхи, интриги, тайны и опасности. Но здесь, сейчас, в этой комнате, был только он и она. И больше ничего не имело значения.