Наша эпоха

Два месяца пролетели как один долгий, тёплый сон — или, может быть, как чередa снов, каждый из которых был лучше предыдущего. И не только Люмин так считала. Она просыпалась не от крика служанок, а от того, что чувствовала — рядом пусто. Скарамучча уходил на рассвете, целуя её в висок и шепча: «Спи, пташка». Иногда она не просыпалась вовсе — и тогда находила на подушке рядом сорванный цветок или маленькую записку, нацарапанную торопливыми иероглифами: «Жди вечером». Она ждала. Нетерпеливо. Как бывает с теми, кто действительно ждёт и любит. Дни текли своим чередом: уроки, прогулки в саду, примерки новых нарядов, которые теперь шили для неё чуть ли не каждую неделю. Другие наложницы не шептались за спиной — они даже не разговаривали, опуская глаза при встрече. Незыблемый статус девушки стал для всех них ясен. Люмин больше не была просто одной из них. Она была той, кого император называл «пташка» — и это прозвище, данное Скарамуччей, знали все. Письма домой уходили не каждую неделю, однако были. Это определённо успех. Люмин писала мелким, аккуратным почерком, стараясь уместить на одном листе всё: как цветёт сакура во внутреннем саду, какую каллиграфию она учит, какие наряды ей шьют. И конечно — что она здорова, что о ней заботятся, что волноваться за неё точно не нужно. Мать отвечала такими же длинными письмами, испещрёнными ошибками и бесконечной любовью: писала о погоде, о том, какого милого щенка завели соседи, о том, что отец чинил крышу и ругался на скользкую лестницу. Итэр приписывал в конце пару строк — коряво, в своём духе: «Скучаю. Надеюсь тебя отпустят к нам снова». Она перечитывала эти письма по ночам, когда Скарамучча засыпал у неё на груди, и улыбалась в темноту.

***

Вечера же стали их временем. Он приходил, когда солнце уже садилось, и тени удлинялись настолько, что комната погружалась в золотистый полумрак. Иногда он был вымотан до предела — падал на футон, клал голову ей на колени и закрывал глаза. Тогда она просто гладила его по волосам и говорила — о чём угодно, лишь бы голос звучал. Например о том, что служанка Чуньли странная в последнее время, всё отводит глаза. Подозрительно. — «Может, влюбилась». — Лениво отвечал Скарамучча, не открывая глаз. — «Наверное». — Соглашалась девушка. Порой они говорили о серьёзном. О том, что он видел во сне. О том, что Люмин боится — темноты, одиночества, того, что однажды он не придёт. Император смеялся, но смех был мягким, тёплым, предназначенным только для неё. — «Глупая пташка. Куда я денусь?» — «Не знаю. Но ты — император. У тебя есть дела поважнее, чем сидеть со мной». — «Нет». — Довольно просто отвечал Скарамучча. — «Для меня нет ничего важнее тебя». И девушка верила. В другие дни они молчали. Сидели у открытого окна, глядя на луну, и не разговаривали. Скарамучча держал её за руку, переплетая пальцы, и гладил большим пальцем костяшки. Наложница прижималась плечом к его плечу и слушала, как живёт своей прекрасной жизнью ночной сад. Только для них, только сейчас. В особые моменты разговоры становились шёпотом, а шёпот — дыханием, а дыхание — поцелуями. Он целовал её медленно, будто пробовал на вкус впервые, хотя знал её наизусть. Девушка отвечала так же — не торопясь, наслаждаясь моментом сполнн. Руки Скарамуччи скользили по её спине, ягодицам, заставляя выгибаться навстречу. Женские пальцы путались в его волосах, притягивая ближе. — «Люмин». — Шептал он в перерывах между поцелуями, чувствуя, как его сердце готово было выпрыгнуть из груди только от одного упоминания её имени. — «Я здесь». Их близость в такие ночи была разной. Иногда — нежной, почти робкой, когда он боялся сделать ей больно, а она смеялась и говорила: «Я не стеклянная». Иногда — жадной, отчаянной, когда они набрасывались друг на друга, срывая одежды, не в силах ждать ни секунды, потому что желание слиться воедино притупляло всё остальное. Кто же их остановит в этом желании? Никто и не посмеет. И в такие моменты не нужно было слов. Глаза Скарамуччи говорили всё. Прикосновения девы отвечали ему. Они дышали в такт, двигались в унисон, и мир за стенами покоев переставал существовать. Ничего не волновало их кроме друг друга. И это было правильно. После они лежали, переплетённые, и слушали тишину. Император гладил её по животу — кругами, медленно, задумчиво. Люмин закрывала глаза и думала: вот оно. Счастье. Оно здесь, в этой комнате, в этих руках, в этом дыхании. И чего же она боялась? Дура

***

Но мир за стенами существовал. И однажды он напомнил о себе. Совет в тот день был долгим и тяжёлым. Скарамучча сидел на троне, слушая доклады, и с каждым часом хмурился всё сильнее. — «Поставки из Ли Юэ выросли на треть». — Докладывал министр торговли, разворачивая длинный свиток. — «Благодаря новым договорённостям, которых удалось достичь через посредничество клана Камисато». — «Камисато?» — Переспросил Скарамучча. — «Именно, ваше величество. Они активно расширяют связи. И, что примечательно, всё чаще упоминают имя вашей…» — Министр запнулся, подбирая слово. — «Вашей наложницы. Говорят, она из их краёв». — «И?»— Оборвал Скарамучча. — «Я лишь к тому, что род… э-э-э, семья вашей наложницы, начинает играть заметную роль в торговле. Они теперь не только с Ли Юэ работают, но и с Мондштадтом, и с Сумеру. Купцы из этих земель специально ищут встречи с ними». Скарамучча молчал, переваривая информацию. — «Это хорошо или плохо?» — Спросил наконец. — «Это… интересно, ваше величество». — Министр торговли явно нервничал. — «С одной стороны, укрепление связей с другими государствами всегда выгодно. С другой… такая внезапная удача для и без того влиятельной семьи может вызвать вопросы». — «Какие вопросы?» — Голос императора стал холодным. — «О том, не пользуются ли они… покровительством. Особым положением». — Министр сглотнул. — «О том, не стоит ли за этим что-то большее, чем просто торговля». В зале повисла тишина. Советник по этикету кашлянул и осторожно заметил: — «Ваше величество, возможно, пришло время задуматься о выборе императрицы». Скарамучча перевёл на него тяжёлый взгляд. — «Императрицы?» — «Да, ваше величество. Отсутствие первой жены создаёт… нестабильность. К тому же, если род вашей наложницы действительно набирает силу, возможно, стоит рассмотреть…» — «Ты предлагаешь сделать её императрицей?» — «Я предлагаю рассмотреть варианты, ваше величество». — Советник склонил голову. — «Любой союз с сильным родом укрепит трон. А семья Люмин… она знатная, и влияние растёт. Если так пойдёт дальше, через год-два они станут одной из ключевых торговых семей. И тогда вопрос об их статусе встанет сам собой». Скарамучча молчал долго. Все присутствующие затаили дыхание. — «Я подумаю». — Сказал он наконец. — «Свободны». Советники кланялись и выходили, переглядываясь. Только Яэ Мико задержалась у двери, бросив на императора долгий, понимающий взгляд. Скарамучча смотрел в одну точку и думал о только Люмин. О том, как бы сообщить ей об этом. Большое для него никто и ничто не существует.

***

И вот, в один из дней, когда император был особенно занят на очередном бесконечном совете, в её покои постучали. — «Войдите». — Отозвалась Люмин, откладывая кисть. Дверь скользнула в сторону — и на пороге появилась Яэ Мико. Люмин замерла. Женщина на стояла на пороге — прекрасная, настоящая лисица, с лёгкой улыбкой на губах и холодом в фиолетовых глазах. — «Госпожа Люмин». — Промурлыкала она, входя без приглашения. — «Не помешала?» — «Нет, конечно». — Люмин встала, поклонилась, как того требовал этикет. — «Чем обязана?» — «О, просто проходила мимо». — Яэ Мико обвела взглядом комнату, задержалась на диадеме, которую Люмин носила не снимая, и усмехнулась чему-то своему. — «Решила заглянуть, познакомиться ещё ближе. Мы ведь почти не общались, а ты, можно сказать, самый близкий человек нашему императору». — «Я всего лишь наложница». — Скромно ответила Люмин, чувствуя, как внутри зашевелилось тревожное предчувствие. — «О, не скромничай». — Яэ Мико опустилась на подушку без приглашения, жестом указала Люмин садиться напротив. — «Ты гораздо больше, чем просто наложница. И мы обе это знаем». Люмин аккуратно села, стараясь сохранять спокойное выражение лица. Сердце колотилось где-то в горле. — «Чай?» — Предложила она, чтобы хоть чем-то занять руки. Визит самой Яэ Мико.. она точно пришла не просто так. — «С удовольствием». Пока Люмин разливала чай, Яэ Мико молчала. Смотрела на неё — изучающе, пристально, будто читала книгу, где каждая строка была написана невидимыми чернилами. — «Хорошо у тебя здесь». — Сказала она наконец, принимая чашку. — «Уютно. По-домашнему. Не то что в моих покоях — одна показуха». — «И ваши покои прекрасны. Служанки только и шепчутся об убранстве ваших покоев во дворце». — Вежливо ответила Люмин. — «Прекрасны». — Согласилась Яэ Мико. — «Но неуютны. Это плата за положение. А ты... ты умудряешься и положение иметь, и уют сохранить. Редкий дар». Люмин молчала, не зная, куда клонит гостья. — «Как тебе живётся во дворце?» — Спросила Яэ Мико, отпивая чай. — «Не скучаешь по дому?» — «Скучаю». — Честно ответила Люмин. — «Но пишу письма. Император разрешил». — «Да, я знаю». — Улыбка Яэ Мико стала чуть шире. И от этого почему-то сделалось страшно. — «Он тебе многое разрешает. Больше, чем кому-либо». — «Я ценю это». — «А он ценит тебя. Это видно невооружённым глазом. Весь дворец только об этом и судачит». Она помолчала, глядя в чашку. —«Знаешь, я наблюдаю за вами уже давно. Сама понимаешь». — Сказала она задумчиво. — «С самой первой вашей ночи, можно сказать и раньше. Должна признать — ты на него влияешь. Хорошо влияешь. Он стал спокойнее, мягче, рассудительнее. Императрица-мать тобой довольна». — «Я рада». — «Рада». — Яэ Мико подняла на неё глаза». — «А я вот всё думаю: что ты за человек? Чего ты на самом деле хочешь? Власти? Денег? Положения?» — «Я хочу, чтобы он был счастлив». — Просто ответила Люмин. Яэ Мико засмеялась — мелодично, но как-то невесело. — «Милая девочка. Ты правда в это веришь? Или просто умело притворяешься?» — «Я не притворяюсь». — «Нет?» — Яэ Мико наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то острое, опасное. — «А травы под футоном? Тоже не притворство?»