Наша эпоха

Люмин замерла. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно горячей волной. В ушах зашумело. — «Что?» — Выдохнула она, надеясь, что ослышалась. — «Травы». — Спокойно повторила Яэ Мико. — «Под твоим футоном. Спрятанные в углу. Те, что не дают забеременеть. Помнишь?» Люмин молчала. Слова застряли в горле колючим комом. Перед глазами поплыло. — «Одна твоя служанка нашла их». — Продолжала Яэ Мико всё тем же ровным, почти ласковым голосом. — «И принесла мне. Умная девочка. Правильно сделала». — «Я...» — Голос Люмин сорвался. — «Я не...» — «Не знала, что они пропали?» — Яэ Мико усмехнулась. — «Конечно, знала. Ты проверяла то место в первый же вечер после возвращения. У меня везде глаза». Люмин молчала, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — «Не бойся». — Яэ Мико отставила чашку. — «Я никому не сказала. Ни императору, ни его матери. Твой секрет — пока что — только мой». — «Зачем?» — Выдавила из себя Люмин. — «Зачем вы молчите?» — «Потому что мне интересно». — Просто ответила Яэ Мико. — «Интересно, что ты за человек. Зачем тебе эти травы? Ты не хочешь детей от императора? Или боишься? Или...» — «Я не хотела, чтобы меня использовали». — Перебила Люмин, и в голосе её вдруг прорезалась сталь. — «В первую ночь. Я не знала его. Не знала, чего ждать. Я испугалась». — «А теперь?» Люмин посмотрела ей прямо в глаза, будто доказывая правоту следующих слов. — «Теперь я люблю его». Яэ Мико смотрела на неё долго, очень долго. А потом улыбнулась — и в этой улыбке впервые не было лисьего холода. — «Верю». — Сказала она, улыбнувшись. — «И поэтому молчу». — «Но зачем вы пришли? Если хотели просто проверить — вы проверили. Если хотели запугать — запугали. Зачем вы здесь?» Яэ Мико поднялась. Подошла к окну, посмотрела в сад. — «Я пришла предупредить». — Сказала она, не оборачиваясь. — «Твой секрет знаю я. Но могут узнать и другие. Во дворце много глаз. Если ты что-то скрываешь — скрывай лучше. Или не скрывай вовсе. Полумеры опасны». — «Я поняла». — тихо произнесла Люмин. — «Больше этого не повторится». — «Вопрос не в этом». Она обернулась. В фиолетовых глазах плясали странные огоньки. — «Вопрос в том, что ты будешь делать, если забеременеешь сейчас. Когда любишь. Когда он тебя любит. Когда...» Она сделала паузу, и в этой паузе повисла тяжесть, от которой у Люмин перехватило дыхание. — «Травы-то кончились». — Тихо промурлыкала Яэ Мико. — «А новых у тебя нет. И не будет. Я позаботилась». Люмин смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. — «Так что теперь, Люмин...» — Яэ Мико наклонила голову, и в глазах её мелькнуло что-то опасное, игривое, лисье. — «Что ты будешь делать, если через месяц-другой поймёшь, что носишь под сердцем его ребёнка?» Тишина в комнате стала оглушительной. Яэ Мико ждала ответа, и улыбка её была нечитаемой, как у кошки, которая уже знает, чем кончится игра. Она отошла от окна, медленно, с той особенной грацией, которая делала каждое её движение похожим на танец, и опустилась на подушку напротив Люмин. Смотрела — выжидающе, изучающе, с тем холодным любопытством, от которого у девушки стыла кровь. — «Что ты выберешь, Люмин?» — Спросила она ласково. — «Будешь молить о пощаде? Попросишь меня молчать?» — «Я ничего не буду просить». — Снова перебила её Люмин, в голосе её прозвучала неожиданная для неё самой твёрдость. Яэ Мико приподняла бровь. — «Вот как? Смелая. Или глупая?» — «Может, и то, и другое». — Люмин подняла на неё глаза. — «Но я не стану просить вас молчать. Если вы хотите рассказать ему — рассказывайте». — «И ты готова принять последствия?» — «Я готова принять всё». — Тихо сказала Люмин. — «Потому что я люблю его. И потому что... потому что я больше не хочу тайн. Между нами не должно быть тайн». Яэ Мико смотрела на неё долго, очень долго. Потом усмехнулась — одними уголками губ. — «Интересная ты девочка, Люмин. Не такая, как все». — «Я знаю». — «Знаешь». — Яэ Мико поднялась. — «Что ж. Тогда...» Она шагнула к Люмин, и та невольно вздрогнула, но советница не сделала ничего страшного — только указала на середину комнаты. — «Встань на колени». — Приказала она. Люмин замерла. — «Зачем?» — «Затем, что так полагается». — В голосе Яэ Мико прозвучала несвойственная ей серьёзность. — «Ты совершила проступок. И если хочешь быть честной до конца — встреть его признание так, как того требует честь. На коленях. С открытым сердцем». Люмин смотрела на неё, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, обжигающее — гордость, страх, надежда. Но потом она медленно поднялась, подошла к центру комнаты и опустилась на колени. Прямо. Голову не склонила. — «Так?» — Спросила она, глядя на Яэ Мико снизу вверх. — «Так». — Кивнула та. — «Молодец, пташка». Она отошла к стене, села в тени, где её почти не было видно, и сложила руки на коленях. — «Теперь ждём».

***

Ждать пришлось долго. Люмин стояла на коленях, чувствуя, как каменный пол холодит ноги даже через ткань платья. Спина болела, колени ныли, но она не шевелилась. Смотрела прямо перед собой — в дверь, откуда должен был прийти он. В голове было пусто. Странная, звенящая пустота, в которой не помещались ни страхи, ни сомнения. Только одно: он придёт. И она скажет. Всё скажет. А что будет потом — то будет. Яэ Мико молчала. Сидела в тени, как статуя, и только хитрые глаза блестели в полумраке, наблюдая. За окном давно стемнело. Где-то в саду кричала ночная птица. Служанки не появлялись — Яэ Мико, должно быть, позаботилась, чтобы их не было. Тишина стояла такая плотная, что можно было резать ножом. А потом — шаги. Люмин узнала их сразу. Тяжёлые, уверенные, чуть усталые — его шаги. Каждый вечер она ждала этих шагов, и каждый вечер сердце начинало биться чаще. Дверь скользнула в сторону. — «Люмин, я...» — Начал он, переступая порог, и замер. Увидел её на коленях посреди комнаты. Увидел выпрямленную спину, сцепленные в замок руки, диадему, серебряный цветок на лбу, блестящий в свете ламп. — «Что случилось?» — Голос его стал твёрже, злее, чем обычно. — «Встань. Немедленно». Люмин не шевельнулась. — «Я не могу». Скарамучча шагнул в комнату, и тут заметил Яэ Мико, сидящую в тени. Глаза его сузились. — «Что здесь происходит?» — Спросил он ледяным тоном. — «Мико, это твоих рук дело?» — «Не совсем». — Промурлыкала та, выходя из тени. — «Я здесь скорее как... свидетель. У вашей наложницы есть новость, которую она должна вам сообщить. Я лишь помогла ей собраться с духом». — «Новость?» — Скарамучча перевёл взгляд на Люмин. — «Что за новость?» Люмин подняла голову. Смотрела на него — в эти синие глаза, которые стали для неё всем. И чувствовала, как страх отступает, оставляя место чему-то светлому, чистому. — «Я совершила проступок. В первый месяц, когда я только попала во дворец. Когда ещё не знала... не знала тебя. Я...» Она запнулась. Слова застревали в горле, колючие, горькие. — «Говори». — Велел он. От этого тона становилось страшно, мурашки бежали по коже. Скарамучча никогда так с ней не разговаривал. — «Я привезла с собой травы». — Выдохнула она. — «Те, что... что не дают зачать. Чтобы я могла... если не буду готова. В первую нашу ночь я приняла отвар. И потом... потом я прятала остатки под футоном». Тишина стала оглушительной. Скарамучча стоял неподвижно, и лицо его было как вырезанное из камня. Только пальцы сжались в кулаки. — «Ты...» — Начал он, и голос его дрогнул. — «Ты принимала травы, чтобы не..» — «Да». — Прошептала Люмин. — «Я боялась. Я не знала тебя. Не знала, чего ждать. Я думала, что меня просто используют. А потом... потом я полюбила тебя. И травы остались под футоном, потому что я забыла о них. Или боялась признаться. Я не знаю». — «А потом они пропали». — Подала голос Яэ Мико. — «Их нашла одна из служанок и принесла мне. Это было когда госпожа уехала домой». — «Я хотела сказать». — Люмин смотрела на него, и в глазах её стояли слёзы. — «Каждый день хотела. Но боялась, что ты... что ты прогонишь меня. Что возненавидишь. Что подумаешь, будто я...» — «Что я должен был подумать?» — Перебил он, и голос его стал громче, жёстче. — «Что ты пила отвар, чтобы не носить моего ребёнка? Что ты скрывала это от меня? Что ты...» — «Довольно». — Тихо сказала Яэ Мико. Скарамучча резко обернулся к ней. — «Это не твоё дело!» — «Моё». — Спокойно ответила она. — «Потому что я та, кто узнал эту тайну. И я та, кто решил, что она должна быть раскрыта. Но сейчас я уйду, а вы останетесь, император. И вы решите, что с этим делать». Она шагнула к двери, но на пороге задержалась. — «Я проверю служанок, которые знают об этом. Обещаю, никто больше не узнает. Это останется между нами. Иначе императрица-мать решит всё более радикальным способом». — «Мико...» — Начал Скарамучча. — «Выслушай её». — Перебила Яэ Мико. — «Не как император. Как мужчина, который...» — Она усмехнулась. — «Который, кажется, любит эту девушку. Потом решай». Она скользнула за дверь, и та бесшумно закрылась за ней. В комнате стало тихо. Скарамучча стоял, глядя на Люмин, и в глазах его бушевало что-то — гнев, боль, непонимание. Она стояла на коленях, чувствуя, как дрожат ноги, как слезы текут по щекам, но не вытирала их. — «Зачем?» — Спросил он наконец. Голос его был хриплым, чужим. — «Зачем ты это сделала?» — «Я боялась». — Повторила она. — «Я не знала тебя. В первую ночь... я думала, что ты просто... что я для тебя...» — «Что?» — Он шагнул к ней, и в каждом его движении чувствовалось напряжение. — «Что ты для меня — игрушка? Тело для утех?» — «Да». — Выдохнула она. — «Я думала именно так. Все вокруг говорили, что император жесток. Что наложницы для него — ничто. Что он берёт, что хочет, и выбрасывает. Я боялась. Я так боялась, что...» — «А теперь?» — Юноша опустился перед ней на корточки, заглянул в глаза. — «Теперь ты тоже боишься?» — «Теперь я боюсь тебя потерять». — прошептала она. — «Больше всего на свете». Он смотрел на неё долго, очень долго. А потом закрыл глаза и выдохнул — шумно, тяжело, будто сбрасывая груз. — «Встань». — «Я...» — «Встань, Люмин. Не заставляй меня смотреть на тебя на коленях». Она поднялась — ноги затекли, колени болели, но она устояла. Он тоже встал, оказавшись совсем близко. Она чувствовала его дыхание на своей коже. — «Ты приняла отвар один раз». — «Да. Только в первую ночь. Больше у меня не было трав. Их нашли, когда я уезжала домой, и я... я даже не знала, что они пропали, пока не вернулась». — «И ты хотела сказать мне». — «Хотела каждый день. Но боялась». — Она запнулась, сглотнула. — «Что ты подумаешь, будто я до сих пор...» — «Я знаю, что ты сейчас ко мне чувствуешь». — Перебил император. — «Я видел это в твоих глазах каждый вечер, когда ты смотрела на меня. В твоих руках, когда ты обнимала меня. В твоём дыхании, когда ты засыпала у меня на груди». — «Тогда почему ты злишься?» — «Потому что!» — Скарамучча сжал кулаки, сорвался на крик. — «Потому что ты скрывала! Потому что я мог потерять тебя из-за глупой, никчёмной тайны! Потому что...» Он не договорил. Отвернулся, провёл рукой по лицу, тяжело дыша. — «Скарамучча...» — Тихо позвала она. — «Молчи». — Глухо сказал он. — «Дай мне... дай мне минуту». Он отошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник. Спина его была напряжена, плечи подняты — весь он был как сжатая пружина. Люмин стояла на месте, боясь пошевелиться. Слёзы катились по щекам, но она не вытирала их. А потом он обернулся. — «Иди сюда, моя пташка». Она шагнула. Потом ещё и ещё. И вот она уже стояла перед ним, чувствуя его тепло, его дыхание, его присутствие. — «Ты дура». — Сказал он и вдруг притянул её к себе, обнял так крепко, что кости хрустнули. — «Глупая, неразумная девчонка». — «Я знаю». — Прошептала она в его грудь. — «Прости меня». — «Не надо просить прощения». — Скарамучча зарылся лицом в её волосы, и голос его дрогнул. — «Я... я понимаю, почему ты это сделала. Я был императором, а не... не тем, кто...» — «Ты стал другим». — Люмин подняла голову, посмотрела ему в глаза. — «Ты стал другим для меня. И я полюбила тебя. Настоящего. Не императора. Не повелителя. А тебя. Скарамуччу». Он смотрел на неё, и в его синих глазах плескалось что-то огромное, горячее, почти болезненное. — «Ты моя навсегда. Ты поняла?» — «Поняла». — «И ты не сделаешь так больше никогда. Больше никаких тайн и остального». — «Не сделаю». — Девушка покачала головой. — «Никогда. Обещаю». Он выдохнул — долго, шумно, будто отпуская что-то, что сжимало грудь. И вдруг улыбнулся. Устало, виновато, но тепло. — «Знаешь, что я понял за эту минуту у окна?» — «Что?» — «Что прошлое не имеет значения. Ты боялась в первую ночь. Это было страшно для тебя. Я понимаю. Но сейчас всё по-другому. Ты здесь. Ты со мной. Ты любишь меня. А я...» — Скарамучча помолчал, будто подбирая слова. — «Я никогда не был так счастлив, как здесь, рядом с тобою». — «Правда?» — Люмин смотрела на него, и в глазах её всё ещё стояли слёзы. — «Правда». — Он коснулся её щеки, вытер слезу большим пальцем. — «Так что всё в прошлом. Вся эта глупость. Ты поняла?» — «Поняла». — Повторила наложница, и улыбнулась сквозь слёзы. — «Иди сюда». — Сказал юноша и снова притянул её к себе. — «Больше никогда не стой передо мной на коленях. Ты не служанка. Ты... ты моя». — «Твоя». — Эхом повторила Люмин. Они стояли так долго, обнявшись, и время текло мимо них. Где-то за окнами ночь сменила вечер, зажглись фонари, закричали цикады. Но они не замечали ничего — только друг друга.

***

А в коридоре, прислонившись к стене, стояла Яэ Мико. Она слышала всё — и крики, и шёпот, и тишину. Слышала, как слёзы сменяются смехом, а гнев — нежностью. На губах её играла довольная, лисья улыбка. — «Хорошая девочка». — Прошептала она. — «Умная девочка». Она поправила рукав, в котором всё ещё лежал маленький холщовый мешочек — тот самый, который служанка принесла. Провела пальцами по шершавой ткани, подумала о чём-то своём. — «А с тобой, Люмин, я ещё поговорю». — Сказала лисица тихо. — «Когда-нибудь, но уже другом». Она сунула мешочек обратно, развернулась и пошла по коридору — бесшумно, как тень. В голове её уже зрели планы. Служанки, которые знали о травах — их нужно было убрать с глаз подальше. Не наказывать, нет — это вызвало бы ненужные вопросы. Просто перевести в другие покои, дать другие обязанности, сделать так, чтобы они забыли. А если не забудут — напомнить. У Яэ Мико были свои способы напоминать. Она вышла в сад, подняла лицо к луне. В её глазах отражался холодный серебряный свет. — «Интересно, что из этого выйдет. Ребёнок из такого союза.. Это может быть занимательно». Она усмехнулась и растворилась в ночи, оставив за спиной тихие покои, где двое наконец-то обрели друг друга без тайн, без страхов, без прошлого. И это было так... правильно.