Si vis amari, ama

Глава 6

Durum est eligere

Трудно выбирать (лат.)

      Комната в подземельях Слизерина была ледяным склепом, но внутри все трещало от накала. Джинни стояла перед Драко, и её тело, казалось, рвалось на части от внутреннего вихря. Это была не просто злость. Это было землетрясение. — Ты смотрел, — её голос сорвался не с крика, но с низкого, хриплого шёпота, — Ты стоял там, в своей... в своей новой чёрной тряпке и СМОТРЕЛ.       Она сделала шаг вперёд. Слёзы текли по её лицу двумя непрерывными, кипящими ручьями, но глаза не были мокрыми. Они горели. Горели сухим, испепеляющим огнём. — Они рвали его на твоих глазах! Белла... эта тварь... — её голос сломался в животном рычании. — И ты! Ты — урод. Ты жалкий, ничтожный урод! Ты мог крикнуть! Броситься! Закрыть глаза, чёрт возьми! Но нет! Ты СМОТРЕЛ! Как на спектакль! Её слова превращались в нечленораздельный, захлебывающийся вой. Она схватилась за голову.       Драко стоял. Он не отводил глаз. Её слова вонзались, как отточенный клинок. Он чувствовал, как его собственное нутро — холодное, онемевшее после зала — начинало оттаивать, обнажая гниющее равнодушие. — Что я должен был сделать, Джинни? — его собственный голос прозвучал плоским, мёртвым эхом. — Прыгнуть в центр? Тогда пепельных остатков было бы в два раза больше. В три, если бы Снейп прихватил и тебя за компанию. Разве это лучше? — ЛУЧШЕ! — выкрикнула она, в этом крике вырезался характер, заточенный кланом Уизли, где честь и ярость были важнее холодного расчёта. — В тысячу раз лучше! Он бы знал, что не один! Что кто-то... что хоть кто-то... Она снова зарыдала, но на этот раз от бессилия. Бессилия изменить прошлое. Бессилия найти искру того, что она, в своём безумии, лелеяла, укрываясь с Малфоем от реального мира. Драко пропускал ее слезы сквозь себя и отстранился все больше. Он – соучастник. Заложник. Пешка. Осадок, грязь, понимание поднялись в нём горькой желчью. Он смотрел на её трясущиеся плечи, на рыжие волосы, слипшиеся от слёз, на агонию, накрывшую её. Он думал об изящных ладошках, доверчиво греющихся у него на груди, о веснусчатом носе, вечно хлюпающем, когда она мерзнет. Мир, в котором такое было возможно, рассыпался. Его больше не было. — Ты права, — тихо сказал он, и в его голосе не было защиты. — Я ничего не сделал. И не сделаю. Потому что я не могу. Он посмотрел прямо на неё, впервые позволив увидеть всю бездну собственного отчаяния — не театрального, настоящего, холодного, безвыходного. — Это всё, что я могу тебе дать, – он сделал паузу, на секунду прикрыл глаза и выдохнул, — так что, пожалуйста, — его голос сорвался, — ненавидь меня. Это единственная правильная вещь, которую ты можешь сейчас чувствовать. Он не ждал ответа. Просто развернулся и вышел, оставив её одну. Дверь закрылась с тихим щелчком. Он шёл по коридору. Шаги отдавались в висках словами: урод, урод, урод. Он знал, что она права. ***       «Жил-был в большом городе один фонарь. Не обычный фонарь — а старый, чугунный, с чуть потускневшим стеклом. Каждый вечер он зажигал свой свет, чтобы маглы не спотыкались в темноте. Но в канун Нового года что-то случилось: пошёл такой густой снег, что даже его свет почти не пробивался сквозь белую пелену. Фонарь вдруг почувствовал себя ненужным. «Вот, — подумал он, — все сейчас дома, за стёклами горят гирлянды, смех слышен, а я тут один, и мой свет никто не видит». Но тут он заметил, что под его столбом притаился маленький ёжик. Совсем одинокий колючий клубок. — Ты чего? — спросил фонарь (фонари в сказках умеют говорить, но только в новогоднюю ночь). — Заблудился, — прошелестел ёжик. Фонарь помолчал, а потом собрал все свои силы и засветил вдвое ярче. Снежинки вокруг него закружились в золотом вальсе, а свет лёг на снег тёплым кругом — будто маленькое солнце посреди метели. И тогда произошло странное: из подворотни вышла кошка, привлечённая светом. Потом прилетела снегирица, уставшая от бури. Даже старая собака с соседнего двора медленно подошла и села в кругу света. Они все молчали — просто грелись, глядя, как снег падает в золотой обруч. А в полночь, когда часы пробили двенадцать, фонарь понял: он не один. Он был маленькой надежной для тех, кому в эту ночь тоже было одиноко. И это была его тихая, скромная магия — не фейерверк, не бой курантов, а просто свет, который собрал вокруг себя тех, кто заблудился. Утром ёжик нашёл свою нору, кошка убежала греться в подвал, снегирь улетел. Но фонарь знал: в следующую новогоднюю ночь он снова зажжётся ярче — чтобы стать маленьким праздником для тех, кто остался без него…» ***       Гермиона молчала. Вернее, сопела, уткнувшись лбом ему в плечо. Она часто засыпала под его бормотание.       Северус потушил люмус и осторожно отлеветировал книгу на стол. Он мягко укрыл её мантиями и прикрыл глаза. «Мой кудрявый фонарь». В такие ночи отступали кошмары, бесконечные мысли прекращали атаковать, а губы расплывались в неприличной, блаженной полуулыбке. — Почитай еще… — сонно пробормотала она, приоткрыв глаз. — Ты засыпаешь. — Ммм… Северус хмыкнул. Он не любил магловские сказки. — Одну… — Гермиона приподнялась и ласково клюнула его в щеку, — еж. — Почему? — Колешься. Побрейся. Он шутливо скинул ее с себя. Гермиона взвизгнула, повалившись на подушки. — Ах так! — она воинственно поднялась, но профессор опередил ее, нависнув над хрупким телом. — Я расскажу тебе сказку… — вкрадчиво начал он и наклонился ближе… *** Жил в тёмной пещере гном-варщик. Он варил в своём чёрном котле не суп, а тишину. Тишину такую густую, что в ней тонули все страхи. И все его боялись, потому что лицо у него было сердитое, а голос — колючий. Но однажды в пещеру закатилась маленькая ракушка. Не простая — а говорящая. — Что ты варишь? — прошептала ракушка. — Тишину, — буркнул гном. — А можно я послушаю? — спросила ракушка. Гном удивился. Никто не спрашивал послушать тишину. Он дал ей чайную ложку своего зелья. Ракушка приложила её к ушку и замерла. — Здесь… — прошептала она, — здесь слышно, как звёзды падают в море. Это красиво. С тех пор ракушка стала приходить каждый вечер. Она рассказывала гному, что слышит в его тишине: песню спящего ветра, разговор лунных лучей, смех русалки вдалеке. А гном, слушая её, стал добавлять в котёл щепотку лунного света и капельку морского бриза. И его тишина стала мягче и теплее. Но однажды ракушка не пришла. Она уплыла с приливом туда, где ракушкам положено быть. А гном-варщик теперь варит особое зелье. С виду — всё та же чёрная тишина. Но если приложиться к котлу ушком и очень внимательно слушать, в самой его глубине можно услышать тихий-тихий шепот — о том, как звёзды падают в море. *** Гермиона шмыгнула носом. — Почему конец грустный? — Потому что, мисс Грейнджер, — его голос прозвучал в темноте спальни тихо и без обычной язвительности, — не все истории заканчиваются свадьбой и пиром. Некоторые просто... заканчиваются. Он поправил складки одеяла, механическим жестом, которому недавно научился. — Ракушка вернулась в свой мир, а гном — в свой. Это не трагедия. Это просто... правда. Они подарили друг другу нечто ценное — умение слышать необычное в обычном. И это осталось с ними, даже врозь. Разве это не счастливый конец? — в его голосе прозвучал лёгкий, почти неуловимый вызов, будто он спрашивал не её, а кого-то другого. — Но он остался один, — упрямо прошептала Гермиона, уткнувшись в подушку. — Один — не значит несчастный, — отрезал Снейп, и в его тоне вновь зазвучали знакомые металлические нотки. — Иногда одиночество — это просто... знакомое место. Там, где всё на своих полках. Где ничто не нарушает порядок. Он замолчал, глядя на полоску лунного света на полу. — Спи. О судьбе вымышленных гномов поговорим потом. — Он не вымышленный, — еле слышно прошептала она, уже наполовину во сне. — Он... настоящий. Снейп замер, сидя в кресле у её кровати. Лунный свет скользнул по его лицу, высветив на мгновение что-то уязвимое в твёрдых чертах. ***       Он лежал, раскинув руки, готовясь к распятию на собственной кровати, пяля в потолок, которого не видел. Внутри, за закрытыми веками, стояла её искажённая болью маска. В тихом, абсолютном, опустошённом непонимании. Её глаза — быстрые, живые, сверлящие суть вопроса, — просто... пусты.       Ответ складывался из холодной логики, которая решила, что жизнь Рона Уизли — допустимые потери в большой игре. Что эта смерть отвлечёт внимание от более ценных активов. Он вспомнил её голову на своём плече. Доверчивую тяжесть. Тихий вздох. «Он... настоящий». Она говорила о гноме. Вспоминились последние шифрованные строки в отчёте: «...ликвидация вероятна и стратегически оправдана».       Он сглотнул ком, вставший в горле, тело напряглось в немой судороге, лицо застыло в гримасе. Пальцы схватились за простыню, сминая дорогую ткань. «Я мог...» — начала кружиться в голове мысль, он тут же задавил её, как гадину. «Не мог. Любое вмешательство раскрыло бы тебя. Раскрыло бы её как твою слабость. Привело бы к её гибели». Аргумент был железным.        Тошнило.       Он не видел её сейчас. Она, наверное, сидит и не плачет, смотрит в стену, а мозг, её прекрасный, острый ,анализирующий мозг, работает, в бешеном поиске ошибки в уравнении: lim при a стремящимся к b равное "смерть". Не находит. Потому что ошибки нет. Есть холодная механика войны. Он — одна из её шестерёнок.       Он приподнял руку, ту самую, на которой она лежала. В темноте она казалась чужой — бледной, костлявой, инструментом для варки ядов и нанесения ударов в спину. Вина была не просто чувством. Она была физической тяжестью, давящей на грудную клетку, не давая дышать полной грудью. Он погубил не просто мальчишку. Он выкрал у неё часть её мира. Тот самый мир, где существуют верные друзья, где братья приходят на помощь, где «всё будет хорошо» — не глупая надежда, а закон вселенной. Он превратил её реальность в ложь. И теперь ему придётся смотреть в эти пустые глаза. И врать дальше. И делать вид, что ему всё равно. Снейп резко сел на кровати, склонившись, сжав голову руками. Короткие, прерывистые вдохи рвали тишину. Ему хотелось закричать. Выть. Разбить что-нибудь. Он сидел, сгорбленный, немой и одинокий узник в темнице собственного выбора, сжимая в кулаках не воздух, а ледяное, ничем не искупимое понимание: он защитил её жизнь, чтобы навсегда отравить её душу. И это, возможно, было хуже.