Si vis amari, ama

Глава 7

Durum est eligere

Трудно выбирать (лат.)

      Гарри материализовался не в поместье Малфоев. Слишком сильны были чары. Он оказался на краю Запретного леса, в нескольких милях от Хогвилда. Ветер выл в голых ветвях, предвещая бурю. Он вытащил палочку, готовясь к следующему перемещению, когда из тени деревьев вышел человек. Теодор Нотт - Старший. Без мантии, лицо бледное и напряженное. — Поттер. Гарри даже не удивился. Всё в мире сошло с ума, почему бы и Нотту не свихнуться? Он направил на него палочку. — Убирайся. Или присоединяйся к своему хозяину в аду. Неважно. — Ты идиот, — отрезал Нотт. В его голосе не было насмешки. Была усталая, почти отчаянная злость. — Ты думаешь, ты первый, кто попытается? Думаешь, он сидит и ждёт, когда ошалевший от горя школьник придет его убивать? — Он убьёт тебя, Нотт, он убьет вас всех! — прошипел Гарри, и палочка в его руке дрогнула. — Он уже убил! — крикнул Нотт в ответ, сделав шаг вперёд, будто ему было плевать на направленную на него палочку. — Сегодня он убил Уизли! Завтра – Грейнджер! А потом, может, и меня, потому что я стою и разговариваю с тобой! Ты понимаешь, с чем играешь?! — Я НЕ ИГРАЮ! — заорал Гарри, и голос сорвался в истерике. — ОН УБИЛ МОЕГО ДРУГА! — И УБЬЁТ ЕЩЁ! — парировал Нотт, его собственное хладнокровие дало трещину. — Это не дуэль, Поттер! Это бойня! И твоя смерть ничего не изменит! Ты просто станешь ещё одним телом в его коллекции! — Лучше быть трупом, чем стоять и смотреть! — выкрикнул Гарри, но в его голосе впервые прозвучала трещина. Неуверенность. Ярость билась о каменную стену логики Нотта, и отскакивала, осыпая его осколками боли. — Смотреть? — Нотт фыркнул, горько и коротко. — Ты думаешь, я не смотрел? Я смотрел, как Беллатриса мучает людей. Смотрел, как мой отец ползает в ногах у того, кого презирает. Мы все просто смотрим, Поттер! Потому что единственная альтернатива — быть выключенным. Как твой друг. Ты хочешь, чтобы Грейнджер смотрела, как ты умираешь? Что ваши люди будут делать потом? Плакать над двумя могилами вместо одной? Гарри опустил палочку. Не потому, что сдался, а потому, что руки внезапно налились свинцом. Белая ярость отступала, и на её месте образовалась чудовищная, знакомая тяжесть. Та самая, что давила на плечи с детства. Ответственность. Нотт продолжил тише, но также жёстко: — У него нет друзей, Поттер. У него есть рабы и трупы - в отличие от тебя. Если сейчас умрёшь, ты предашь своих людей. Гарри закрыл глаза. Перед ними проплыло лицо Гермионы — не плачущее, а сосредоточенное, какое бывало, когда она решала самую сложную задачу. Лицо Джинни — ожесточенное и полное ярости. Они не просили его быть героем. Они просили его остаться в живых. — Почему? — голос Гарри прозвучал устало и грустно. — Почему ты это говоришь? Нотт отвернулся, глядя в темную чащу леса. — Потому что кому-то надо говорить то, что думает. А не то, что прикажут. А ещё потому, — он бросил на Гарри последний взгляд, — что мир, где правят такие, как он и мой отец, мне отвратителен. И одна сломанная игрушка его не изменит. Нужно ломать систему, Поттер. А для этого надо быть умным. И живым. Нотт затих. Он в заглянул Гарри в глаза и отступил в тень деревьев, оставив его одного. ***       Первый раз Тео увидел ее в семь, ей было не более пяти. Отец вез его к старинному другу — Эдварду Тонксу, маглорожденный аврор, они учились на одном курсе и Нотт упорно отказывался стыдиться дружбы. — Чистота крови, — часто говорил отец — определяет цвет вина в бокале. А чистоту помыслов — то, что ты в этот бокал наливаешь. Дом Тонксов пах пирогами и чем-то неуловимо магловским — электричеством, как позже узнал Тео. В гостиной на полке стояли фотографии , где люди просто не шевелились. Из-за дивана, спотыкаясь о собственные ноги, вывалилось нечто розово-зеленое, лохматое и невероятно злое. — Это мои картинки! — завопило нечто и швырнуло в него печеньем. Тео увернулся. Печенье врезалось в стену и рассыпалось. — Дора! — раздался укоризненный голос. Из кухни вышла высокая темноволосая женщина. — Мы же говорили: гостей печеньем не кидаются. — Он заберет мои картинки! — насупилось нечто. Волосы у него медленно перетекали из розового в зеленый и обратно. — Я не собирался ничего забирать, — осторожно вставил Тео, разглядывая существо. Нечто замерло. Потом надулось еще сильнее. — Мама говорит, это невежливо — пялиться. — А кидаться печеньем — вежливо? Повисла пауза. Нечто фыркнуло, и розовый в волосах сменился бледно-желтым. — У тебя нос как у птицы. Ты метаморф? — Нет, — ответил Тео, насупившись. — У меня просто нос. — Жалко, — вздохнула девочка. — С носом как у птицы веселее. Годы дружбы укладывались в мозаику ярких воспоминаний. На чердаке дома Тонксов, роясь в старом бабушкином сундуке, Дора напяливает шляпку с искусственной вишней и строит рожицы. — Я похожа на леди? — Ты похожа на сумасшедшую ведьму. — Романтично! — Дора кружится, вишни хлопают по воздуху. Тео давится смехом, пристально рассматривая подругу. *** Ей четырнадцать, метаморфизм в буйном цвете будоражит ум. Дора отрабатывает превращения. — Смотри! — командует она, и нос меняет форму, становясь схожим с Ноттовским — длинным, с легкой горбинкой. — Убери, — мрачно требует он. — А так? — нос становится курносым, как у поросенка. — Дора... — А так? — уши увеличиваются вдвое и начинают шевелиться. Тео запускает в нее яблоком. Дора уворачивается, хохоча, и уши принимают нормальный вид. Она падает в траву, волосы ее становятся зелеными, в точности под цвет луга. — Знаешь, — говорит она, глядя в небо, — мне иногда кажется, что я ненастоящая. Что я — просто набор масок. Люди смотрят на меня и видят то одно, то другое. А что внутри — непонятно. Тео ложится рядом. Трава колется сквозь рубашку. — Ты — Дора, — отвечает он просто. — Остальное неважно. Она поворачивает голову, и в ее глазах — обычных, карих — мелькает что-то теплое. — Ты иногда говоришь хорошие вещи, Нотт. Но приятнее бывает, когда твой рот закрытый. — Я в тебя сейчас яблоком запущу. — Попробуй. Он запускает. Она превращает руку в подобие теннисной ракетки и отбивает яблоко обратно. — Метаморфизм — это читерство! — Это талант! *** Отцы сидят у камина в доме Ноттов, перед ними — старинные волшебные шахматы. Фигурки яростно рубятся друг с другом, покрикивая и размахивая миниатюрными мечами. Нотт-старший и Эдвард Тонкс не смотрят на доску. Они смотрят друг на друга и тихо переговариваются. Огденский огневиски отсвечивает в их стаканах. — Ты слышал последние новости из Министерства? — спрашивает Эдвард, делая ход конем, который тут же сносит вражескую пешку с довольным воплем. — Слышал, — кивает Нотт-старший. — Бруствер подал в отставку. Говорят, не выдержал давления. — Давления? — фыркает Эдвард. — Его просто запугали. Как и многих. Повисает пауза. В углу гостиной Тео и Дора аккуратно прислушиваются. С некоторых пор разговоры стали другими. Тише. Напряженнее. — Тео, — зовет Нотт-старший, не оборачиваясь, — проводи Дору, уже поздно. — Я сам провожу, — откликается Эдвард, поднимаясь. — Тебе, кажется, завтра рано на службу. — Оставайся, — вдруг говорит Нотт-старший. Голос его звучит странно. Почти умоляюще. — Выпьем еще. Эдвард смотрит на него долгим взглядом. Потом медленно садится обратно. — Хорошо. Тео ловит взгляд Доры. В ее глазах — тревога. Позже, когда Дора с матерью уходят, Тео вслушивается в обрывок разговора из кабинета. — ...они придут за мной, Тед. Я это знаю. — голос отца, обычно твердый, сейчас звучит сдавленно. — Не посмеют, — рычит Эдвард. — Аврорат... — Аврорат не всесилен. У меня семья. Жена. Я — предатель крови в их глазах. И они этого не простят. Тишина. Звон стаканов. — Ты всегда можешь прийти к нам, — говорит Эдвард тихо. — Мы укроем. — Я знаю. Спасибо. Тео отходит от двери. Внутри, где-то глубоко под сердцем, селится меркзий червячок - холодная тревога. *** Последнее лето перед войной. Им по девятнадцать и семнадцать. Они сидят на крыше сарая у Тонксов, свесив ноги. Дора только что поступила в академию авроров и светится от счастья так, что даже волосы стали ярко-золотыми. — Представляешь, Тео! Я буду ловить плохих волшебников! Я буду героиней! — Ты будешь той, кто вляпывается в неприятности первой, — ворчит он, но в голосе звучит гордость. — У тебя инстинкт самосохранения отсутствует напрочь. — Зато у тебя его в избытке, — парирует она, пихая его в плечо. — Мы отличная команда. Ты думаешь, я бегу. Ты думаешь — я бегу и всех спасаю. — Это не думанье, это работа на износ. Она хохочет. Золото волос переливается в лучах заката, становясь медным, розовым, фиолетовым. — Слушай, — вдруг говорит она серьезно, — а если все-таки... ну, если начнется? Если нам придется выбирать стороны? Ты... ты же с отцом? Тео молчит долго. Смотрит, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в кровавые тона. Словно предзнаменование. — Я не знаю, — наконец говорит он честно. — Отец... он боится. За маму. За меня. Я вижу, как он меняется. Он уже не спорит с газетами, не критикует Министерство. Он просто... молчит. — А ты? — А я не хочу молчать, — вырывается у него. — Я хочу... я не знаю, что я хочу. Чтобы все было как раньше. Чтобы мы сидели вот так и не думали о том, кто кого предаст. Дора кладет голову ему на плечо. Волосы щекочут шею. — Мы не предадим, — говорит она тихо. — Что бы ни случилось. Мы же друзья. Тео обнимает ее за плечи. Внутри все сжимается от нежности и страха. — Друзья, — эхом отзывается он. Закат медленно догорает. *** Сначала пришли слухи. Потом нападения. Потом — метки на руках у тех, кого Тео знал с детства. Сын Эйвери, с которым они вместе играли в квиддич, появился в "Дырявом котле" с пустыми глазами и левым рукавом, наглухо застегнутым до запястья. Отец перестал спать по ночам. Тео слышал, как он ходит по кабинету, как скрипят половицы под его тяжелыми шагами. Мать постоянно плакала. — Мы уедем, — предложил Тео однажды вечером, когда отец сидел в кресле, уставившись в пустой камин. — Спрячемся. У маглов. Они не найдут. — Найдут, — глухо ответил отец. — Они всегда находят. И тогда они убьют не только нас. Они убьют всех, кто нам помогал. Андромеду. Эдварда. Дору. — Дору? — Тео похолодел. — При чем тут Дора? Отец поднял на него глаза. — Если я откажусь, они придут за тобой. Или за матерью. Или за кем-то, кто мне дорог. Они уже знают про Тонксов, Тео. Они знают про всё. Это лишь вопрос времени — когда они решить использовать это против меня. — И что ты будешь делать? Отец не ответил. Отвернулся к пустому камину и замер, как каменное изваяние. *** Тео не спал. Он сидел в своей комнате, сжимая палочку, и думал о Доре. О ее смехе. О золотых волосах на закате. Утром пришло письмо: «Встретимся у старого дуба. Д.» Там, где они играли в прятки, где она впервые превратила его нос в свиной пятачок, где они клялись в вечной дружбе. В дверь постучал отец. — Не ходи, — тихо сказал Нотт-старший, войдя без приглашения. Глаза у него были красные, небритая щетина топорщилась на щеках. — Они следят. Они знают. — Откуда? — выдохнул Тео. — Потому что они следят за всеми, — отец шагнул ближе. — Они ждут, что ты пойдешь. Ждут, чтобы схватить вас обоих. И тогда у них будет два заложника вместо одного. И меня — с потрохами. — Заложника? Папа, там Дора! Я не могу ее бросить! — А я не могу бросить твою мать! — голос отца сорвался на крик. — Если ты вмешаешься, они убьют ее! Они где-то здесь, и они ждут повода! Тео замер. В груди полыхнуло ледяное пламя. — Ты знал это с самого начала, — прошептал он. — Знал и ничего не сделал? — Я не знал, что делать! — отец схватился за голову. — Я пытался вас защитить! Я... я принял метку, чтобы они отстали! Я думал, если я стану своим, они оставят нас в покое! Но им мало, Тео! Им всегда мало! Они хотят, чтобы я доказал преданность. И ты — мое доказательство. Внизу, в гостиной, что-то разбилось. Мать вскрикнула. Отец дернулся, но остался стоять на месте. Его лицо исказила гримаса боли и бессилия. — Видишь? — выдохнул он. — Они здесь. Второй крик матери оборвался хрипом. — Ты врешь! Тео рванул к двери, но отец вцепился в него мертвой хваткой. — Я надеюсь! — закричал отец, и по его лицу потекли слезы. — Я надеюсь, что если мы будем делать то, что они говорят, они оставят нам хоть что-то! Это единственный шанс! А в лесу, у старого дуба, кричала Дора. Медленно, как заводная кукла, Тео подошел к окну. Внизу, из леса, выходили фигуры в черных мантиях. На плече пожирателя болталось безвольное тело. Волосы безжизненно свисали вниз. Пепельно-серые, как кора старого дуба.