Alea iacta est
28 февраля 2026 г., 01:12
Глава 8
Alea iacta est
Жребий брошен (лат.)
Черное зеркало воды в подземельях Хогвартса не шевелилось. Северус Снейп стоял у края каменного бассейна, вглядываясь в собственное отражение. Он видел незнакомца. Собрание Пожирателей закончилось два часа назад. В ушах все еще звучал смех Беллатрисы — каркающий, предвкушающий звук. Она подошла, когда зал опустел, когда последние тени растворялись в пламени аппарации. Приблизилась вплотную, почти касаясь грудью его мантии. — Северус, — прошептала она, и ее пальцы с длинными черными ногтями, скользнули по лацкану его парадного сюртука, — я вижу. Вижу отпечатки воспоминаний в твоих глазах. Ты стал засматриваться на грязнокровок? Северус приподнял бровь — холодно, вопросительно. — Я смотрю на нее ровно настолько, сколько требует моя роль, Беллатриса. Контроль, наблюдение, доклад Лорду. Ты предпочтешь игнорировать ценный источник информации? Она рассмеялась — пискляво, коротко. — Информации, — повторила она, смакуя слово. — Так ты заботишься о ее здоровье, Северус? Ее ноготь провел по его скуле, оставляя едва заметный след. — У меня наметанный глаз, — продолжила она. — Я знаю, как выглядит преданность. И предательство. Если у тебя есть слабости, Северус, я их найду. А когда найду — уничтожу. И начну, — она улыбнулась, обнажая зубы, — с доказательств твоей преданности: маленькой грязнокровки. Она отступила на шаг, наслаждаясь эффектом, и аппарировала, оставив после себя запах серы. Снейп стоял неподвижно. Он медленно поднял руку и стер с лица след ее прикосновения. Сейчас, глядя в черную воду, он думал о том, что шахматная партия закончилась. Беллатриса сделала ход. *** Он поднялся в кабинет директора без стука. Дамблдор сидел за столом, и даже в тусклом свете свечей было видно, как сильно он постарел за последние месяцы. Портреты бывших директоров молчали, притворяясь спящими. — Северус, — голос Дамблдора был тих, — Вы встревожены. — Беллатриса, — коротко ответил Снейп, останавливаясь перед столом. — Она знает. Не фактами — интуицией. Этого достаточно. Дамблдор медленно кивнул. — Она всегда была опасна. — Сейчас она охотится, — перебил Снейп, и в голосе его впервые за долгие годы прозвучало нечто, похожее на отчаяние. — Она будет искать подтверждение. И если найдет... Он не договорил. Дамблдор смотрел на него поверх очков-половинок, и в голубых глазах читалась тяжелая, древняя печаль. — Вы знаете, что делать, — тихо сказал он. — Мы говорили об этом. О неизбежных жертвах. — Она не жертва, — голос Снейпа стал ледяным. — Она... она не должна быть жертвой. — Никто не должен, — Дамблдор поднялся, обошел стол и положил руку на плечо Снейпа. Тот не отстранился, но и не расслабился, — но такое случается… Снейп сбросил его руку. — Я знаю, что должен сделать, — сказал он глухо. — Я просто... я хотел, чтобы вы знали. На случай, если... — Если что? — Если завтра я не смогу смотреть себе в глаза. Он развернулся и вышел, не прощаясь. *** Гермиона ждала его в лаборатории. Она сидела на краю его рабочего стола, болтая ногами, листала потрепанный фолиант. При его появлении подняла голову, на лице расцвела улыбка. — Ты долго, — сказала она, откладывая книгу. — Я начала волноваться. — Не стоило, — ответил он, запирая дверь на несколько щеколд. — В Хогвартсе безопасно. — Ты сам не веришь в то, что говоришь, — она спрыгнула со стола и подошла ближе. — Что случилось? У тебя лицо... такое. — Какое? — Как будто ты собираешься кого-то похоронить. Он усмехнулся — криво, горько. — Проницательность, мисс Грейнджер, иногда бывает опасна. Она взяла его за руку. Ее пальцы, теплые и живые, сжали его ледяную ладонь. — Северус. Что бы ни случилось, мы справимся. Он смотрел на нее. На спутанные кудри, на веснушки, рассыпанные по переносице, на губы, которые он целовал сотни раз и которые никогда не устанет целовать. На глаза — карие, живые, доверчивые. В них не было страха. В них была вера. В него и его силы. Он ненавидел себя за то, что сделает. — Разденься, — сказал он тихо. Она моргнула, удивленная резкой сменой темы, но послушалась. Мантия упала на пол, за ней — рубашка. Она стояла перед ним в одном белье, чуть дрожа — то ли от холода подземелья, то ли от предвкушения. — Повернись. Она повернулась. Он подошел сзади, провел пальцами по позвоночнику, от шеи до поясницы. Она выдохнула, откидывая голову ему на плечо. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Ты знаешь? Он знал. Это знание разрывало его на части. Шелковые путы легли на запястья раньше, чем она поняла, что происходит. Она дернулась, удивленная, но не испуганная — они играли так раньше. — Северус? — Тихо, — шепнул он, закрепляя путы над ее головой. — Доверься мне. Она доверилась. Всегда доверялась. Он уложил ее на стол животом вниз. Ее кожа отливала золотом в свете магических огней. Он провел рукой по ягодицам, сжимая, разминая, и она выдохнула, расслабляясь. Первый удар ремня был легким — скорее ласка, чем наказание. Она дернулась, но не вскрикнула. Второй — чуть сильнее, по нижней части ягодиц. Она ахнула, вцепилась пальцами в край стола. — Северус... — Тш-ш-ш. Третий. Четвертый. Пятый. Кожа розовела, дыхание сбивалось. Тело откликалось, выгибалось навстречу. Он остановился, когда на глазах у нее выступили слезы — не боли, а странного, острого наслаждения. Провел рукой по разгоряченной коже, собирая влагу, и поднес пальцы к ее губам. — Попробуй. Она лизнула — соленый вкус пота и кожи. Он улыбнулся — впервые за вечер, одним плавным движением перевернул ее на спину. Путы переместились, фиксируя запястья по бокам. Ноги остались свободными, но она и не думала бежать. Гермиона смотрела на него снизу вверх. Он опустился на колени. — Северус, что ты... Он развел ее ноги. Бережно, почти благоговейно. Она замерла, поняв. — Ты не обязан... — Я знаю. Он наклонился. Первое прикосновение губ было легким, как крыло бабочки. Она вздрогнула всем телом. Второе — настойчивее. Третье заставило выгнуться дугой. Он не спешил. Пил ее, как дорогое вино — медленно, смакуя звук, вздох, дрожь. Язык рисовал узоры, губы втягивали чувствительную плоть, пальцы ласкали внутреннюю поверхность бедер. Она стонала, скулила, выкрикивала его имя. Он доводил до грани дважды — и дважды отступал, давая остыть, чтобы следующая волна накрыла с большей силой. Она плакала, смеялась, извивалась в путах, умоляла — и он давал, но только то, что считал нужным. Она достигла пика, он позволил, в третий раз — самый долгий, сокрушительный крик, казалось, разнесся по всем подземельям. Тело выгнулось, замерло на бесконечную секунду и обмякло, обессиленное, мокрое от пота и слез. Он поднялся, глядя на нее. Она лежала, раскинув руки, и тяжело дышала. Глаза закрыты, губы припухли, на щеках — дорожки от слез. Самая прекрасная картина в его жизни. *** Он отмывал ее сам. Воды было много — теплой, почти горячей. Одевал ее в чистое белье, в школьную мантию, в носки — смешные, с магловскими совами. Расчесал волосы длинными, осторожными движениями, распутывая каждый колтун, будто это было самое важное занятие в мире. Поднял на руки — она была легкой, такой легкой — отнес в больничное крыло. Уложил на кровать, укрыл одеялом, поправил подушку. Присел рядом. Долго смотрел. Впитывал каждую черточку. Веснушки. Длинные ресницы. Легкую улыбку, не исчезнувшую даже во сне. Родинку за ухом, которую целовал сотни раз. Ямочку на подбородке. — Прости меня. Палочка легла в руку сама собой. — Obliviate. Шепот был тише вздоха. Серебристая нить памяти, длинная, запутанная, потянулась от ее виска к его палочке. Он собирал все — каждую ночь в лаборатории, каждый поцелуй в ванной, каждую сказку перед сном, каждое «я люблю тебя». Собирал и превращал в сияющий клубок. Нити все тянулись и тянулись. Ее лицо становилось спокойнее, разглаживались морщинки напряжения, исчезала улыбка. Вместе с памятью уходила боль — и счастье. Когда последняя нить оборвалась, она вздохнула — ровно, безмятежно. Чужой человек на чужой кровати. Снейп поднялся. Колени дрожали. Руки тряслись. В груди полыхала пустота. Он вышел из больничного крыла, не оглядываясь.
