Исчезая

Марк въехал в новую квартиру в начале сентября. На этот период помимо переезда наложились потеря работы и разрыв отношений. Из старой художественной школы его выперли по банальной причине: Марк пришел просить повышение, потому что зарплаты учителя едва хватало на съем и коммуналку, его попросили на выход. С девушкой расстались по той же причине: она хотела семью, квартиру, детей и необходимую для этого финансовую подушку. Марк… Он был бы рад ее обеспечить, но как, если из заработка у него несколько учеников да пара классов в школе? Бывших пара классов. Оттого и пришлось переехать в старую, серую халупу. Что смешно: прошлый арендатор — тоже художник — покончил с собой здесь же. Не выдержал очередного приступа депрессии на фоне отвратительно-бедной полосе жизни. — Надеюсь, вы, молодой человек, не доставите мне тех же проблем, — передразнил арендодателя Марк, глядя в зеркало. — Нет, не доставлю. И он бы не доставил, если бы все не было настолько дерьмовым. А дерьмовым была не только жизнь, но и эта хата. Маленькая, старая и невзрачная. Когда Марк увидел эти стены впервые, ему захотелось достать краску и разрисовать здесь все. Пускай даже бесплатно. Эти серые обои просто не имеют права жить. Как те жуткие черные разводы за кроватью. Но владельцу идея не понравилась, на новые обои денег не было, и Марк решил отложить этот вопрос до лучших времен, которые, естественно, не настали.

***

Марк проснулся посреди ночи от того, что ему не хватало воздуха. Несмотря на зимнее время, он открыл настежь окна. Но прохлада не принесла с собой ничего, кроме дрожи. Юноша включил во всех комнатах свет. Но непонятное чувство тревоги и усталости не желало проходить. Тогда он взял скетчбук и маркеры и сел на кухню. Руки сами изобразили мальчонку лет двадцати с шапкой кудрявых волос. Россыпь веснушек пролегла по его щекам, носу и затронула лоб и подбородок. Марк замер. Портрет бывшего хозяина получился сам собой. Но от черных резких штрихов отчего-то затошнило. Марк встал и, пошатываясь, вернулся в комнату. — Где же они? Где же? Его дрожащие руки блуждали по сумке с маркерами, и только спустя несколько минут до него дошло. У него в наборе был один черный маркет и еще штук пять серых. Это он помнил точно. Но теперь в его сумке лежала сотня маркеров серых оттенков. И хотя Марк понимал, что этого не может быть, внутри него не зажглось ни одной искорки удивления. Он просто кивнул своим мыслям, выключил закипевший чайник и, сделав чай, вышел на балкон. Зажигалка вспыхнула в темноте белым пламенем. Сигаретный дым — безвкусный и горький одновременно — обжег горло. Он оперся о подоконник и, едва не перевалившись через поручни, замер. Ночной двор освещала пара фонарей. Снег медленно падал, замирая в воздухе. От этой картины Марка охватило странное чувство. Он обхватил подоконник ладонями и нагнулся ниже. «Одиннадцатый этаж. Достаточно, чтобы умереть». Марк дрогнул. Подушечки пальцев нащупали непривычную неровность на подоконнике. Он снова зажег зажигалку и едва ее не уронил. На потертом дереве было выведено: «Не дай этой квартире сожрать тебя». Первая, вялая мысль была простой: это шутка. Но Марк, пусть и не сразу, вспомнил, что никого в квартиру не приглашал. Друзья остались дома. Вернее друзей и не осталось, потому что он позанимал кучу денег и… Марк снова посмотрел на надпись. «Прошло шесть… Нет, семь месяцев?» Он не мог в это поверить. Марк полез в телефон, проверил платежи за квартиру и нервно огляделся по сторонам. «Я здесь семь месяцев…» Несмотря на доказательства, Марк надеялся на хоть какую-то ошибку, но в памяти неохотно всплывали воспоминания. Сначала всплыла первая неделя в этой квартире. Расстроившись из-за потери работы и девушки, Марк выпил и решил, что первую неделю можно и пострадать. А потом обязательно взяться за работу. Но за работу он худо-бедно взялся через две недели, потому что кончились деньги. Друзья его поддерживали. Звонили, писали и предлагали приехать и вместе погулять. Сначала Марк соглашался. Потом начал ссылаться на работу. Потом пару раз соврал, потому что не было сил. Марк залез в телефон и увидел, что за последние три месяца ему звонили лишь мошенники. А из сообщений была одна реклама. Марк отшатнулся от телефона, как от раскаленного железа. Экран погас, отразив его собственное лицо — бледное, искаженное немым ужасом. Три месяца. Три месяца ему никто не звонил. Не писал. Он был мёртв для мира, и мир умер для него. «Всего пару раз соврал…» Словно на автомате, он потянулся к пачке сигарет на подоконнике. Она была пуста. Он сжал её в комок и швырнул в угол. Тихий стук смятой бумаги о пол прозвучал как выстрел в гробовой тишине. Он должен был увидеть. Увидеть себя. Марк медленно, будто против воли, направился в ванную. Дверь скрипнула, словно давно не открывалась. Он щёлкнул выключателем. Лампочка моргнула раз-другой и зажглась, отбрасывая жёлтый, болезненный свет на маленькое, замызганное зеркало. Из зеркала на него смотрел незнакомец с изможденным, серым лицом. Марк посмотрел на впалые щёки, обтянутые кожей с нездоровым, землистым оттенком и глубокие, фиолетовые мешки под глазами. Он провел по волос. Раньше они были густыми и ужоженными. Теперь же слиплись в безжизненные, сальные пряди. Когда он в последний раз мыл голову? Неделю назад? Две? Месяц? Это был он и в то же время не он. Уж точно не тот самый Марк, который когда-то смеялся до слёз, спорил об искусстве и рисовал ночами напролет. С отвращением он развернулся и вышел из ванной. Босые ноги прилипали к липкому, давно не мытому полу, и когда Марк прошел в гостиную, он наконец по-настоящему увидел квартиру. Она была не просто неубранной. Она была больна. Как и он. Повсюду лежали горки грязной одежды. На столе стояли тарелки с засохшими остатками еды. Пустые пачки из-под сигарет, пивные банки, смятые обёртки — под этим всем были похоронены его рисунки. Но хуже всего выглядели стены. Серые, унылые, они, казалось, впитывали весь скудный свет из окна и поглощали его, не оставляя ничего, кроме гнетущей, давящей темноты. Даже чёрные разводы за кроватью, казалось, расползлись, стали больше и гуще. И тут его осенило. Надпись на подоконнике. Обои. Он подошёл к стене и провёл по ней ладонью. Шершавая, холодная. Марк вспомнил свои первые впечатления. Ему захотелось всё разрисовать. Но вместо этого он принёс сюда свою тоску. И квартира, как паразит, впитала ее. И начала кормиться им. Так же, как она кормилась предыдущим жильцом. «Не дай этой квартире сожрать тебя». Это была не шутка? Паника поднялась из живота и сжала горло. Воздуха снова стало не хватать. Стены поплыли и начали сжиматься. Ему показалось, что серый цвет с обоев испарился и завис в комнате горьким туманом, который проникал в лёгкие, в мозг, вытесняя последние остатки воли. Он не мог здесь оставаться. Ни секунды. Марк рванулся к прихожей. В тапочках на босую ногу, в старом растянутом свитере он выскочил за дверь и бросился к лифту. Двери медлили, и он рванул к лестнице и побежал вниз, не чувствуя под ногами ступеней. Распахнув тяжелую подъездную дверь, он вывалился на улицу. Ледяной воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Марк закашлялся и сделал несколько судорожных, глубоких вдохов. Марк поднял голову. Ночь. Тишина. Снег всё так же медленно падал, кружась в ореоле фонарей. Он сделал шаг, и его тонкая подошва тут же промокла от снежной каши. Он опустился на колени прямо в сугроб у подъезда, запустил пальцы в снег — холодный, колючий, чистый — зачерпнув пригоршню, провел по лицу. Ледяные иглы впились в кожу, смывая липкий пот, жир и тоску. Он сделал это снова. И ещё. Он тер лицо снегом, пока оно не онемело, а после встал и пошел. Марк шел без цели по спящим улицам, прислушиваясь к хрусту снега под ногами. Он смотрел на тёмные окна домов, где люди спали, любили, жили своей жизнью; на огни рекламных вывесок, и те вдруг показались ему не назойливыми, а невероятно красивыми. Марк дышал. Впервые за долгие месяцы он просто дышал. И когда первые лучи зимнего солнца упали на заснеженные крыши, он вдруг понял, что он должен сделать. Марк засунул руку в карман и вытащил смятые купюры и мелочь. Это были последние деньги, которых едва ли хватит на пачку макарон и хлеб. Он зашёл в круглосуточный супермаркет, проигнорировав настороженный взгляд охранника, и направился прямиком в хозяйственный отдел, к витрине с краской. Среди них он выбрал ярко-жёлтую. В цвет солнца, жизни и надежды. Ворвавшись в квартиру, он ринулся к окну и сорвал штору. Бледный утренний свет хлынул внутрь, заставив пыль закружиться в воздухе. Не теряя ни секунды, Марк открутил крышку, вдохнул резкий химический запах и обмакнул кисть. Первый мазок. Ярко-жёлтая полоса на грязно-сером фоне. Она выглядела инородно, вызывающе, почти кощунственно. За ней на стене появилась вторая, третья. Марк не пытался рисовать. Он закрашивал серость. Вырезал из этих стен тоску широкими мазками. И когда последний кусок стены у окна был закрашен, он опустил кисть и обернулся. Комната преобразилась. Лимонные стены ловили утренний свет и отражали его, наполняя пространство тёплым, живым сиянием. Марк прислонился к косяку, вытер пот со лба и почувствовал, что дышать стало чуточку легче.