Сквозь тернии шипов и цветов | Through the thorns of thorns and flowers

С моего прибытия проходит больше двух недель, и могу сказать, что здесь мне определёно нравится больше, чем в прошлой академии. Я занимаюсь тем, что мне нравится: хожу в оранжерею, восстанавливаю цветы, даже сумела, наконец, заставить один из редчайших видов взрасти. Раньше мне это не удавалось, я не ощущала связи, которая часто появляется, когда я пытаюсь что-то вырастить, но на днях это случилось. Тонкий росток пробился сквозь почву, и я ощущала от него импульсы, словно он тянулся ко мне в ответ. Растения тоже живые, и пусть я не могу с ними говорить или слышать их, на интуитивном уровне мы почти общаемся. Я знаю, когда и что им требуется, понимаю, когда ростку мало света, воды или общения. Они тоже любят, когда с ними разговораривают. За прошедшую неделю я ещё больше сдружилась с Аяксом, Йоко и Бьянкой. Они были все разные, но интересные, со своими переживаниями и проблемами, но при этом общительные и приветливые. Помогали освоиться, звали сесть с ними, а утрами я стала бегать вместе с Аяксом. Больше на нас никто не нападал и мы решили пока забыть об этом. Вероятно, если уж так сильно нам хотели бы навредить, уже попытались бы снова. Так же, я преуспела в других занятиях. Благодаря тому, что в Райхенбахе нас учили строго, я неплохо фехтовала. И на удивление, по навыкам я ничуть не уступала Бьянке, которая была лучшей в классе. Наш поединок закончился ничьей, когда моя рапира уткнулась ей в грудь, а её замерла возле моей шеи. Нам обеим присудили победу, и это оказалось приятно, когда меня поздравили, а сама Бьянка пожала мне руку, как достойному сопернику. Раньше я не особо любила фехтования, спарринги и бои на мечах, я больше об искусстве и цветах, но оказаться одной из лучших было приятно. Так же, я сблизилась с Айзеком. Вечерами мы часто гуляли возле школы по лесу, делясь моментами из жизни или знаниями. Я рассказала ему про то, как узнала про способности и как училась с ними жить. Родители меня не хотели, это ни для кого не секрет, и думаю, мама бы с радостью избавилась бы от нежелательной беременности, но СМИ как-то прознали, а падать в грязь — не их история. Для общества мы были образцовой семьёй, я всегда была одета и причёсана, для камер меня могли обнять, ласково погладить по плечу или поцеловать в лоб. Эдакая картинка идеальной семьи. Но в стенах нашего особняка я была на попечении нанячек, у родителей для меня никогда не было времени. Однажды, играясь, когда мне было около десяти лет, я забралась в кабинет отца и случайно разлила чернила на дорогой стол и ещё более ценные бумаги. Мать была в ярости. Она кричала, ругала меня, а в конце решила ударить. Когда она уже замахнулась, тогда стёкла разбили лианы, что росли живой изгородью у дома, и буквально откинули маму от меня, не дав прикоснуться. Так мы и узнали, что нежеланный ребёнок оказался ещё и с «изъяном». Для них, но не для себя. Вопреки их не любви, я научилась ценить себя и свои способности, которые и оберегали меня. Я долгое время училась сама, познавала свои силы, превратив сад и дом в изобилие цветов и растений. После того случая родители больше не пытались поднимать на меня руку, я знала, что они боялись, как боялись меня все последующие няни, хотя я не была плохой. Я была лишь ребёнком, который имел способности и который ещё не знал, что с ними делать. Обида и боль за нелюбовь родителей не исчезла совсем, но она притупилась. Я просто выросла и поняла, что это не моя вина. Я — просто я, такая, какая есть. И такой останусь. Айзек не пытался жалеть, словно зная, что жалость не сделает мне лучше, поэтому лишь молча слушал, а в конце, впервые за всё время общения, обнял. Без слов, просто находясь рядом и становясь поддержкой. Сам он владел телекинезом в совокупности с гениальным мозгом. Его родители были лучше моих, и у него была даже старшая сестра Франсуаза. Их разница в возрасте была почти пятнадцать лет. В семнадцать она вышла замуж и родив сына, уехала. Они мало общались после её отъезда, но он любил сестру. Особенно нежно хранил в памяти моменты, когда она приезжала. Одна, без мужа и ребёнка, но в эти моменты она была только для брата. Правда сейчас о том, где она и что с ней, он не говорил. Он знал, я видела это, просто не хотел рассказывать, а я не собиралась давить. Возможно, эта история ещё печальнее, чем я могу предположить. Родителей не стало несколько лет назад, он не уточнял, что случилось, сказал лишь, что произошло нападение, в котором они трагически погибли. Но у него осталось наследство, а свои разработки он начал продавать ещё будучи подростком, поэтому ему не составило труда выжить без помощи, и даже позволило вернуться в академию, став самым старшим учеником школы. Так же, он часто приглашал меня к себе в лабораторию, свою святая-святых, где было небольшое кресло и даже диван с пледом. Айзек часто оставался здесь до ночи и потому уже не возвращался в школу, засыпая на этом диване. Он доверял мне тем, что привёл в свою обитель, и это помогло нам стать лишь ещё ближе. Наша дружба была другой, не такой, как с Аяксом или Ксавье, она была глубже. Словно это нельзя увидеть, только чувствовать. Он так же позволил мне оживить лабораторию цветами. И в знак уважения и дружбы, я пересадила в горшок росток редкого цветка, что кропотливо выращивала в оранжерее. Этот цветок называют Анемона. В мифах цветок является символ красивой и трагичной любви Афродиты и Адониса. Сам по себе цветок не редкий, его возможно вырастить, но мой был уникальным. Чёрный цветок с красной сердцевиной, словно кровь, а сами края лепестков отливали синим. В природе таких просто не может быть, но когда ты — часть этой природы, становится интересно, где именно находятся твои границы. Я сделала почти невозможное, и этим подарком тронула Айзека. Он не говорил громких слов, но его взгляд изменился, когда он понял, что свой эксперимент я вручила ему. Он мило интересовался уходом, и мне кажется, здесь рост пошёл даже быстрее, чем я могла бы сделать своими силами. Появился первый бутон, который пока не раскрылся, но уже сверкал изнутри, словно пока пряча свою красоту от внешнего мира. Так же, мы добавили в лабораторию лаванду, аспарагус и спатифиллум. Эти цветы помогали расслабиться и уснуть, а здорового сна, как оказалось, юному гению не доставало. Из-за своих проектов он мало спал, но так же он жаловался на то, что ему до ужаса мешало тиканье. Тиканье его механического сердца. При первом знакомстве я даже не обратила на это внимание, не слышала, но потом, когда мы остались в тишине, я наконец смогла услышать тихое тиканье в его груди. Мне это не мешало, скорее завораживало, я даже специально научилась абстрагироваться от внешнего шума, чтобы слышать его. Там, внутри, была железка, которая помогала Айзеку жить. И это затрагивало что-то внутри меня и не могло раздражать, скорее я полюбила это ненавязчивое тинькае. Мне становилось спокойнее, когда он был рядом и я слышала его. Так я помнила, что его сердце бьётся, а Айзек и в самом деле реален. Он так не считал, но я не пыталась его переубедить или рассказать, что для меня это было нечто особенное и важное, а не раздражающее. Медленно и верно, я осознавала, что тону в этом очень умном и загадочном парне. Но совершенно не сопротивлялась этому. Просто не хотела.

****

— … И она упорно хочет на твоё место. Кажется, Кэседи не достаёт ума, чтобы понять такую простую вещь, что мы с тобой не были парой, — продолжает возмущаться Ксавье по видеозвонку, пока я, измазанная землёй, пересаживаю саженцы бегонии. Решила посадить их под нашим окном, чтобы было чем полюбоваться. Йоко полностью одобрила затею. Она вообще оказалась скрытым фанатом цветов, в особенности роз, поэтому я подарила ей один удивительный куст чёрных роз. Она была в восторге, а заглянувшая в гости Инид попросила такой же для Уэнсдей, говоря, что тогда аллергии на цвет у той не возникнет. — Прозвучит эгоистично, но я рада, что уехала. Думаю, в ином варианте она стала бы кормом для моих хищных растений. Ксавье смеётся, проводя рукой по волосам, которые стали чуть короче. Он совсем недавно подстригся, но ему шло, хотя ему впринципе всё шло. Ксавье красавец, нельзя отрицать это. — Они всё ещё помнят твой поступок. Но кажется, ты внушила им мощных страх на цветы. Я лишь ухмыляюсь, теперь вспоминая причину, по которой покинула академию, без лишнего драматизма. Меня вывели насмешки, но хуже стало, когда мою работу, мой прекрасный цветок кадупул, разбили вдребезги, вырвав у меня из рук. Они затоптали то, что было живым. В какой-то степени я и правда та ещё фея цветов, и иногда становлюсь ужасно злой, когда с растениями обращаются недопустим, поэтому вышла из-под контроля. Двух девушек обвили лианы, сжав горло. Убить я бы их не убила, хотя причинить боль хотела. Мне несвойственна жестокость, но я не могла оставить это без внимания. Во избежание проблем, директор предложил мне добровольно покинуть школу, считая это покушением. Хотела бы убить — их бы душили стебли ядовитого терновника. Но решение было верное и без особых убытков, а теперь я была только рада, что уехала. Здесь придушить никого не хотелось. Пока. — Скоро день родителей, — напоминает Ксавье, и я киваю, чуть морща нос. Мои не приедут, да и если честно, я была только рада этому. — Отец уже написал, что будет занят и не сможет, словно раньше было по другому. Мы встречаемся глазами, понимая, как похожи наши судьбы. Правда его отец сына любит, просто иногда забывает, что он должен хоть иногда участвовать в жизни своего ребёнка. Мои же считают меня обузой и вынужденным «приобретением». — И я подумал, что слоняться по академии среди богатеньких родителей не хочу. Я на пару дней уезжаю. Я хмурюсь, наконец бросая все дела, и сажусь на пол в позе лотоса, смотря в камеру открытого ноутбука. На губах друга улыбка, и это настораживает. — И куда поедешь? — Да знаешь, есть одно место. Невермор, вроде бы. Там ещё одна рыжая зазноба, но она, чёрт возьми, моя лучшая подруга и почти сестра, — он смеётся, когда я срываюсь на восторженный визг, дергаясь к ноутбуку, буквально вжимаясь лицом в экран. — Директриса уже приняла моё прошение погостить, и не отказала. Я на это лишь закатываю глаза и цокаю, потому что конечно же его будут рады видеть. Он такой же спаситель школы, как и остальные. Новость и правда радует меня, я не перестаю улыбаться, пока Ксавье говорит, что через пару дней за ним приедет водитель отца и отвезёт сюда. Конечно, я не говорю ему о том, что у меня есть план уговорить его остаться в Неверморе, снова вернуться на учёбу сюда. И думаю, многие меня поддержат, и у нас будет около трёх дней, чтобы мы могли уговорить его вернуться к нам. Всё таки причин, чтобы вернуться, стало больше. Я так же умалчиваю о том разговоре с Уэнсдей в свой первый день, потому что не хочу давать ему надежду. Всё же больше она не подходила и тем более не просила меня ему позвонить, как я предлагала, так что мы ни в чём не можем быть уверены. — Я буду рад увидеть вас, но это не всё. Мне недавно снилась Уэнсдей и вороны, — тихо говорит Ксавье, и я хмурюсь, понимая, что тема скорее всего серьёзная. Это не просто сны, у него были видения. — Я нарисовал картину, но отправить ей не решился. Мы не друзья, и вряд ли ей помогут мои рисунки. В его голосе слышится печаль и разочарование, и мне почти физически больно видеть его грустным. Мне жаль, что его чувства к этой девушке оказались так сильны, что мучают до сих пор. — Я слышала что-то об этом, что у неё новое дело и она часто уходит с уроков. Инид без конца говорит об этом, — осторожно поясняю я, и он кивает. — Но думаю, она будет в порядке. Это же Уэнсдей. Ксавье хмыкает, но не выглядит убеждённым, его взгляд серьёзный и направлен на меня. — Я переживаю не только о ней. Во сне был ещё хайд, и я больше чем уверен, что это был не Тайлер. И там была ты, Алекс. И мне чертовски страшно за тебя, — его глаза бегают по экрану, видимо пытаясь считать мои эмоции, но я молчу. Про хайдов я слышала. Так же от Ксавье, но и в школе о нём многие говорили. Тайлер Галпин оказался им, сын шерифа Донована Галпина. Но моё причастие к этому настораживало. Тайлер в психиатрической лечебнице Уиллоу-Хилл, шериф Галпин мёртв, его убили и думаю над этим и работает Уэнсдей. Тогда кто будет новым хайдом и причём тут я? — Я буду аккуратна. Почти никогда не бываю одна, так что расслабься, я в порядке, — я натянуто улыбаюсь, но знаю, что Ксавье не верит мне. Мы оба осознаём, что он в какой-то степени предсказывает будущее, и вряд ли его можно изменить, но можно изменить исход. В котором, я надеюсь, выживу.

***

Новость о приезде Ксавье распространилась очень быстро, стоило сказать об этом Аяксу. Он был рад и потому молчать не планировал, но это было только на руку. Мы планировали показать ему, как он важен здесь, как нам нужен, и начать планировали с малого. Аякс в начале года расстался с Инид, хотя по правде, скорее она бросила его и не оставила иного выбора, кроме как принять это и успокоиться. Благодаря друзьям, Аякс смог быстро справиться с тоской и сейчас уже общался с девушкой-оборотнем без лишней драмы, но ради друга планировал разыграть спектакль, где он ужасно расстроен и потерян. Вряд ли Ксавье поведётся на неважную игру горгоны, но попытаться стоило. — Мне кажется, вы можете подружиться, — я улыбаюсь, когда бросаю сумку на диван, спеша проведать новые ростки, пока Айзек сидит за своим столом, что-то внимательно рассматривая в микроскоп. Он уже знает о Ксавье, я не могла молчать, поэтому после занятий сразу же сорвалась в лабаратию Айзека. Он был занят, но при этом никогда не отталкивал меня, а я старалась не сильно мешать. Сейчас он сидел в своём белом халате, лабораторных очках, с беспорядком кудрей на голове и синяками под глазами от усталости. Ему всё ещё не удаётся нормально выспаться, хотя он говорит, что с растениями стало легче засыпать. Но кажется, он просто не договаривал правды, боясь расстроить меня. — Не уверен, что это так, но буду душкой, — Аякс поворачивает ко мне голову, и заметив мой взгляд и выгнутую бровь, улыбнулся. — Ты же видишь, у меня кроме тебя, друзей то и нет. Я странный. — Я тоже, поэтому нам нужно держаться вместе, — я улыбаюсь в ответ, и он смеётся, оставляя работу. Со вздохом встаёт, снимая очки и бросая их на стол, халат аккуратно вещает на спинку стула. Он не говорит, над чем работает, но ему это важно, и мне тоже грустно, когда у него из раза в раз случаются неудачи. Айзек бесспорно гений, но даже они не всесильны, и возможно то, что он пытается сделать, просто нереально осуществить. Он падает на диван, беря подушку и обнимая её, роняя голову на грудь, пока я сажусь рядом, мягко поглаживая его по плечу. Всем нужна поддержка, и ему тоже. Думаю, ему даже больше, чем остальным. Кроме меня, растений и науки у него никого нет. Причин, по который он больше ни с кем не сближается, я так и не нашла. Он многим был интересен, но когда он сам избегает контакта, никто не станет навязываться. — Слушай, а ты когда-нибудь влюблялся? — вопрос вырывается непроизвольно, но раз уже задала, давать заднюю поздно. — Мне просто интересно, если что. Айзек чуть поворачивает голову ко мне, продолжая лежать на подушке, которую обнимает. Он явно думает над вопросом, потому что смотрит словно сквозь меня. — Нет, и не думаю, что когда-либо смогу, — наконец выносит он вердикт, пока я хмурюсь. — Почему нет? Уголки губ Найта невесело изгибаются, пока он прикрывает глаза. — У меня кусок метала вместо сердца, Алекс. Как оно способно любить? Секунду я нахожусь в стопоре, пока громко не фыркаю: — Это глупо, Айзек. Говорят, что любят сердцем, но ведь это лишь игра слов. Ты как учёный должен понимать, что сердце — лишь мышца, которая качает кровь. Влюбляемся мы головой, душой, всем своим существом, а не одним органом. Он лишь жмёт плечами, а потом открывает глаза и прищурившись, смотрит на меня. — А что до тебя? Ты любила? Теперь его вопрос вызывает у меня усмешку и лёгкую печаль. — Пока нет. По большей части, я всегда была одна, а в академии я была чужой, никто не тянулся ко мне, а я не тянулась ни к кому в ответ. Он чуть кивает, принимая мой ответ, и мы снова замолкаем. Тишина между нами всегда была лёгкой, без напряжения. Мы молчали не потому что нечего сказать, а потому что нам хватало и тишины, чтобы слышать. Не всегда нужно болтать без умолку, чтобы вам было комфортно. С ним, в тишине, я отдыхала от учёбы, думала о своём, а он просто успокаивался, словно со мной заставлял мозг перестать бесконечно работать и просто немного отдохнуть. — Расскажи что-нибудь красивое о цветах, ты же много легенд читала, — тихо просит Айзек через несколько минут тишины, и я расслабленно откидываюсь на спинку дивана, прикрывая глаза и складывая руки на животе. — Хорошо. Есть одна легенда, что в Амура влюбились две прекрасные девушки: Диана — богиня охоты и нифма Розалия. Он любил только одну из них, прекрасную нимфу. И Диана, разозлившись, ранила Розалию, и рана, к сожалению, оказалась смертельной. Амур был разбит и очень долго оплачивал возлюбленную, а его слёзы, падающие на терновую ветвь, превращались в бутоны самых красивых роз, — я говорю тихо, размеренно, зная, что Айзек слушает внимательно. Он в самом деле обожал такие легенды, они ему нравились красотой и трагичностью, а я с детства их читала, мечтая о любви и создавая цветы, надеясь, что когда-нибудь кто-то полюбит меня так, что это станет легендой. — Красиво. Но на его месте, я бы разорвал эту Диану, если бы она погубила ту, что я люблю, — добавляет Айзек, и я тихо смеюсь, соглашаясь с ним. — А говоришь, что не можешь полюбить. Ты уже осознаёшь ужас потери любимой, которой у тебя нет, и готов отомстить. Это доказывает, что ты способен на любовь. Я открываю глаза и поворачиваю к нему голову, встречая его взгляд. Он смотрит, не отрываясь, и я даже чуть теряюсь от его взгляда, поэтому отвожу взгляд первой, снова отворачиваясь. — А какая твоя любимая легенда? Я задумчиво тереблю локон волос, пока пытаюсь вспомнить самую любимую, но я знала их много и каждой можно проникнуться. — Наверное, нет самой любимой, но есть одна, которая пришла на ум, — я ещё пару секунд молчу, вспоминая те эмоции, когда прочла её впервые. Она была такой трогательной и почему-то очень важной. — Нормандская легенда более печальная, как на мой взгляд. Рассказывает о рыцаре, который никак не мог найти свою любовь. Ночами прогуливался мимо могил и просил усопших помочь ему найти любовь. В один день, он встретил гуляющую одинокую девушку с красивыми белыми волосами. Это была взаимная любовь с первого взгляда. Но увы, их счастье было не долгим. В один день девушка исчезла, а рыцарь нашел в доме увядший цветок. Как оказалось, девушка была цветком лилии на могиле, мимо которой проходила колдунья, решившая превратить цветок в красивую девушку. Но сорванный цветок со временем увядает, поэтому век девушки был недолог. А отчаявшийся от горя рыцарь, так и остался навсегда один. — В этой легенде есть смысл, — тихо говорит Айзек, и я киваю. — Именно за смысл я и полюбила так эту легенду, — я снова смотрю на Айзека, пока он смотрит в ответ. — По незнанию, просто ошибке, он сам сгубил свою любимую. Взгляд Айзека становится темнее, когда он отводит глаза в сторону, явно думая о чём-то своём. Порой мне очень хотелось бы узнать его мысли, но в то же время я нежелаю их знать. Иногда то, что скрыто внутри человека, должно оставаться тайной. Через несколько секунд Найт словно возвращается обратно из своих мыслей, и сладко потягивается, пока я бросаю взгляд в окно. Понемногу смеркается, и чтобы не возвращаться по темноте, скоро нужно будет уходить, но мне совершенно не хочется. Йоко поди снова будет с остальными в библиотеке, со всем клубом «Белладонны». Это даже забавно, что о их тайном обществе знают все. Аякс даже думал предложить мне вступить, но я отказалась. У меня, можно сказать, свой клуб: ботаника и учёного. Я замечаю, как Айзек морщится, когда закрывает глаза, и словно услышав мой немой вопрос, поясняет: — Сердце. Стоит закрыть глаза, как я снова и снова слышу механическое тиканье. Я не могу отвлечься от него. Как бы я хотел услышать просто обычное сердцебиение, вместо этого, — он звучит измученно, и я печально изгибаю брови, пока не решаюсь придвинуться ближе, касаясь его плечом. — Иди сюда, — я хлопаю по своему плечу, и встретив его взгляд, улыбаюсь. — Моё сердце ещё бьётся, ты можешь лечь ко мне и дать себе отдохнуть. Он ещё пару секунд сомневается, я это вижу по глазам, но вскоре двигается ближе, укладывая свою кудрявую голову мне на грудь, прикрывая глаза. Сначала это неловко нам обоим, он не знает куда деть руки, а я застыла, словно боясь спугнуть кота, но вскоре он сдаётся первый. Айзек мягко обнимает меня за талию, подтягивая ещё ближе, трётся щекой и, наконец, расслабленно выдыхает. Это помогает расслабиться и мне, поэтому я запускаю руку в его кудри, мягко поглаживая. Они мягкие, словно облако. — Ты прекрасно пахнешь, словно я на лугу, среди цветов, — тихо бормочет Айзек, и я смеюсь, замечая, как подрагивает его голова на моей груди от движений. — А звук твоего сердцебиения лучшая музыка. Я так соскучился по этому. Я поджимаю губы, но ничего не говорю, лишь продолжаю мягко поглаживать его по голове, прикрывая глаза и прислушиваясь к звуку его сердца. Он ненавидит его, но мне нравится, и есть в этом нечто особенное. Хотя, наверное, это Айзек особенный. Через некоторое время я осознаю, что начинаю медленно засыпать, но стоит мне открыть глаза, как я понимаю, что и Айзек уснул. Он смог расслабиться и спокойно заснуть, стоило ему лишь услышать стук сердца, а не свой механический звон. Он был так измучен неудачами и недосыпами, что легко уснул у меня на груди. Это безумно умиляет, и я не сдерживаю улыбки, обнимая его той рукой, что гладила по голове, и он доверчиво жмётся ближе. Спать полулёжа не особо удобно, но беспокоить его я не хочу, и поэтому снова закрываю глаза, решая, что пара часов сна нам не повредит.