MIASMA

                              

«Каждое решение оставляет след,

который нельзя стереть.»

Тусклый, размытый свет уличных фонарей растягивал их тени по мокрому после недавнего дождя асфальту. Воздух был густым и прохладным, пахло влажным бетоном, далеким выхлопом машин и сладковатым душком перебродившего соджу — запахом ночного Сеула. Чонгук и Мингю вышли из раздражающе яркого, кричащего мира караоке-клуба в эту приглушённую, почти интимную реальность ночи. В ушах Чонгука еще стоял гулкий звон, отголосок громкой музыки и собственного, уже подуставшего, но все еще сильного пения, и этот внутренний шум создавал диссонанс с внешней тишиной, заставляя его чувствовать себя отгороженным от мира толстым стеклом. Двадцать восемь. Возраст, когда ты уже не мальчик, но где-то глубоко внутри, под толстенной прослойкой славы, денег и этой вечной, костной усталости, все еще тлеет тот самый огонь. Огонь двадцатилетнего идиота. Сегодняшний вечер был попыткой раздуть его, притвориться на пару часов обычными парнями, которые могут напиться и орать во всю глотку в захудалой кабинке. Самообман. Патологический, отчаянный самообман. — Всё-таки «Love Scenario» — это наше все, — выдохнул Мингю, закутываясь глубже в свой черный оверсайз-худи. Его лицо, обычно сияющее беззаботной улыбкой, сейчас казалось усталым и размягченным алкоголем, и Чонгук поймал себя на мысли, что видит в этом отражение собственной утомленной маски. — Только если не твоим фальцетом в припеве, — фыркнул Чонгук, засовывая руки в карманы кожаной куртки. Он чувствовал приятную тяжесть в мышцах, легкое головокружение и ту самую иллюзорную свободу, которая приходит, когда ты на время забываешь о сотнях невидимых объективов, следящих за твоей жизнью. Они двинулись по пустынной улице, и их шаги отдавались эхом в безлюдном пространстве, будто они были последними людьми на планете. Обсуждали, кто к кому поедет, но для Чонгука это был пустой звук. Оба варианта вели в роскошные, бездушные клетки, разница была лишь в интерьере. Именно эта гнетущая тишина сделала другой звук таким отчетливым. Сначала — бормотание. Невнятное, прерывистое. Потом — легкое постукивание пальцами по стеклу. Они обернулись почти синхронно, профессиональным движением людей, привыкших всегда быть начеку, их тела среагировали раньше, чем сознание. В углу, в арочном проеме между двумя зданиями, сидел парень. Он съежился на холодном парапете, уткнувшись в экран смартфона. Экран то загорался, то гас, отбрасывая на его лицо мерцающие синие блики, и это мерцание словно гипнотизировало Чонгука, притягивало взгляд. Парень что-то бубнил себе под нос, и его пальцы казались несогласными, снова и снова промахиваясь мимо клавиатуры, скользя по стеклу с беспомощной настойчивостью. — Эй, смотри, — тихо сказал Чонгук, замедляя шаг. Голос прозвучал глухо, будто из другого помещения. Мингю присмотрелся. Фигура выглядела потерянной и беззащитной. Пьяный одиночка — обычное дело для ночных улиц. — Бедолага. Наверное, такси не может вызвать. Они уже почти прошли мимо, но Чонгук внезапно остановился. Его взгляд, острый и цепкий, задержался на фигуре чуть дольше. Не из сочувствия. Нет. Из любопытства другого рода — того, что копошится на дне души. — Подожди, — его голос прозвучал тише, приобрёл иную, металлическую окраску. Он сделал шаг назад, а затем ещё один, приближаясь к незнакомцу. Мингю нехотя последовал за ним, и Чонгук чувствовал его недоумение как физическое давление за спиной. Парень, услышав шаги, медленно поднял голову. И улыбнулся. Это была неловкая, пьяная, совершенно неотразимая улыбка. Его глаза, блестящие и влажные, едва фокусировались, но в них читалась такая искренняя, глупая радость, что аж мороз по коже. Он был красивым. Очень. Черты лица мягкие, размытые алкоголем, но от этого не терявшие своей гармонии. Темные, чуть взъерошенные волосы спадали на лоб. Он что-то пробормотал, вроде «все в порядке» или «просто пишу другу», но слова спутывались в пьяный, милый лепет. Этот парень показался Чонгуку ключом, подходящим к давно заржавевшему замку его собственной скуки. Он окинул быстрым, сканирующим взглядом пустынную улицу. Ни души. Тишина была гнетущей, зловещей и многообещающей одновременно. Затем он повернулся к Мингю. Его глаза, обычно такие открытые и ясные, сейчас сузились, в них вспыхнул странный, знакомый Мингю огонек — тот самый, что зажигался в них, когда они шептались в темноте о самых потаенных, невозможных желаниях. Он слегка толкнул локтем своего друга, едва заметный толчок, полный скрытого смысла, будто нажимая на спусковой крючок. Мингю нахмурился, не понимая. Чонгук посмотрел на него снова, более настойчиво, почти приказывающе. Его взгляд скользнул к парню, а затем вернулся к Мингю, и в нем читался чёткий, недвусмысленный вопрос, витавший между ними в те пьяные вечера, когда стены их роскошных клеток казались особенно тесными. Секс втроем. Только парни. Новое лицо. Новое тело. Острый, запретный опыт. Почему бы не сейчас? До Мингю дошло не сразу. Мысль была настолько чудовищной и неожиданной, что мозг отказывался ее обрабатывать. А потом — обработал. Чонгук увидел, как в глазах друга сначала мелькнул ужас, а затем — проблеск того же темного любопытства, что горело в нем самом. Мингю снова посмотрел на незнакомца. Уже не как на пьяного прохожего, а как на объект. На потенциального участника. Он оценил его пухлые губы, милые щечки, тонкую линию шеи, и в его взгляде появилась жадная оценка. Парень был и правда красив. И абсолютно беспомощен. Идеальная глина. Чонгук увидел согласие в его глазах еще до того, как Мингю кивнул. Этого было достаточно. Внутри все затихло, будто перед прыжком. Вселенная не подавала знаков. Ни вспышки света, ни внезапного ветра. Все оставалось таким же тихим и безразличным. Преступление рождалось в полной, оглушительной тишине. — Эй, дружище, все хорошо? — голос Чонгука внезапно стал обволакивающим, тёплым, полным фальшивой заботы, хорошо отрепетированной маской, которую он надевал для камер и поклонников. Он присел на корточки перед парнем, оказавшись с ним на одном уровне, и почувствовал запах перебродившего алкоголя и чего-то чистого, молочного. Тот что-то бормотал про «Юнги» и что «нужно написать, а то будет волноваться». Его пальцы снова заскользили по потухшему экрану с трогательным, детским упрямством. — Дай-ка я, — Чонгук легким, почти невесомым движением вынудил разжать пальцы и забрал телефон. Действие было таким плавным и уверенным, что не встретило сопротивления. Парень смотрел на него в небольшом недоумении, как ребенок, у которого забрали игрушку, и это зрелище вызвало в Чонгуке странную, щемящую волну превосходства. — Здесь связь никакая, — с абсолютно серьезным лицом солгал Чонгук, глядя в эти ничего не подозревающие глаза. — Совсем ловит плохо. Нужно пройти чуть дальше, к жилым кварталам, там вышка рядом. Парень снова улыбнулся той самой дурацкой, доверчивой улыбкой. Он кивнул, позволив Чонгуку взять себя под локоть и помочь подняться. Его ноги заплетались, и он инстинктивно искал опору. — Спасибо… вы очень добрые, — прошептал он, и его голос, хриплый от алкоголя, звучал так искренне, что аж тошно стало. Мингю молча шел сзади, чувствуя, как в горле пересыхает. Он наблюдал, как широкие плечи Чонгука поддерживают хрупкую фигуру незнакомца. Они шли несколько минут, их шаги гулко отдавались в безлюдном переулке. Парень, которого они вели, продолжал бубнить что-то неразборчивое, и они вежливо поддакивали, не вникая в смысл. Их уши были настроены на другое — на звук приближающейся машины или чьих-то шагов. Но вокруг было пусто, будто сама ночь расчистила для них пространство. Вот и его апартаменты — высокий, современный комплекс, стекло и бетон, символ благополучия и статуса, который сейчас казался ему идеальным укрытием для того, что должно было произойти. Охранник на входе лишь кивнул Чонгуку, привыкший к его ночным возвращениям. Лифт, тихий и быстрый, поднял их на один из верхних этажей. Молчание в кабине было давящим, насыщенным невысказанным. Дверь открылась бесшумно. Внутри пахло дорогим парфюмом, кожей и холодом кондиционера. Было темно, горела только встроенная в пол светодиодная лента, выхватывая из мрака контуры дорогой мебели и блестящего паркета. Это был не дом, а дизайнерская инсталляция на тему роскоши. Безупречная и пустая, как и он сам в последнее время. Парень, которого Чонгук все еще держал под руку, заморгал, пытаясь освоиться в новом пространстве. Алкогольная пелена на мгновение рассеялась, его взгляд стал чуть более осознанным, в нем мелькнула тень смутного беспокойства. — Мы… где? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала легкая тревога, тонкая трещина в его пьяной безмятежности. — У меня, — голос Чонгука был спокоен, как гладь озера, затягивающая в свою глубину. — Твой телефон сел. Нужно зарядить. А пока можешь воспользоваться ванной, если хочешь. Вон там. Он указал на одну из дверей. Парень кивнул, почувствовав естественную потребность. Он неуверенно побрел в указанном направлении. Мингю молча наблюдал, как он скрывается за дверью, слышал, как щёлкает замок. Он повернулся к Чонгуку. Тот уже снял куртку и стоял у барной стойки, наливая в два бокала что-то янтарное. Его лицо в полумраке было невозмутимым, но в уголках губ читалось легкое, почти незаметное напряжение. — Ты серьезно? — тихо, почти беззвучно, спросил Мингю. Вопрос был риторическим. Они оба знали ответ. Чонгук лишь протянул ему бокал, и его пальцы были сухими и холодными. — Он же красивый. И никто не ищет. Ты видел его? Он вообще не в себе. Завтра и не вспомнит ничего. Они выпили залпом. Алкоголь жег горло, добавляя решимости, разжигая тот самый тлеющий уголек внутри Чонгука в ровное, уверенное пламя. Дверь ванной открылась. Парень вышел, умытый, капли воды блестели на его щеках. Он выглядел ещё более юным и потерянным. — Мой телефон… — начал он. — Юнги… — Уже заряжается, — Чонгук жестом указал на дальний угол комнаты, где в розетке торчал одинокий кабель, подключённый ни к чему. — Расслабься. Выпьешь со мной? За знакомство. Меня Иан зовут, — он произнес это легко, но тут же бросил быстрый, предупреждающий взгляд на Мингю, — а это Минхо. Мингю встретил его взгляд и коротко кивнул, его лицо было бледным, но глаза горели тем же странным огнем. Чонгук тем временем наливал в третий бокал заранее приготовленный коктейль неестественно вишневого цвета. Парень улыбнулся, польщённый, и снова показался Чонгуку ребенком, которого легко обмануть сладкой конфетой. — Чимин. Меня Чимин. Он взял бокал. Его пальцы коснулись стекла, всё ещё холодного от чего-то добавленного из мини-бара поверх обычного алкоголя. Он был благодарен, счастлив от неожиданной встречи. Ему говорили, что в Сеуле все холодные и безразличные, а он за один вечер нашёл таких отзывчивых ребят. — За новых друзей! — сказал Чонгук, и его улыбка была ослепительной, профессиональной, с тысячи постеров, но за ней скрывалась собранная, стальная готовность. Чимин кивнул и сделал большой глоток. Напиток был сладким, с горьковатым послевкусием. Он почти ничего не почувствовал, кроме легкой прохлады. Но уже через пару минут мир вокруг начал плыть с невероятной, пугающей скоростью. Пол уходил из-под ног, свет от ленты расплывался в сплошные сияющие линии. Звуки — тихий смех Мингю, шаги Чонгука — доносились как сквозь толщу воды. Его тело стало ватным, тяжёлым. — Мне… кажется, мне нехорошо… — успел прошептать он, прежде чем темнота нахлынула и поглотила его целиком. Он не почувствовал, как его подхватили и понесли, не ощутил прикосновения к холодной шелковой простыне. Его сознание было полностью отключено, а тело превратилось просто в оболочку, лишенную воли. Чонгук и Мингю стояли над ним, глядя на его безмятежное, отключенное лицо. Теперь он был абсолютно их. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Чимина и тихим жужжанием системы климат-контроля, и эта тишина звенела в ушах Чонгука победным маршем. Первым шагнул вперед Чонгук. Его пальцы медленно, почти с любопытством, коснулись ворота рубашки Чимина. Пуговица со щелчком расстегнулась, затем вторая. Мингю все еще стоял в нерешительности, наблюдая, как на свет появляется бледная, гладкая кожа. Но азарт, темное любопытство и властная аура Чонгука тянули его за собой, и в конце концов он тоже присоединился, его пальцы дрожали, когда он дотрагивался до тонкой ткани. Это не было страстью. Это было потреблением. Исследованием чужой уязвимости. Они раздевали его молча, их движения были четкими и отточенными, будто они делали это всю жизнь. Вот он лежал перед ними — обнаженный, прекрасный и абсолютно беспомощный, словно скульптура, которую можно было трогать, не спрашивая разрешения, и это зрелище наполняло Чонгука холодным, всепоглощающим возбуждением. Чонгук провел рукой по его бедру, чувствуя под пальцами мурашки. Ощущения ему понравились, и его прикосновения стали настойчивее, грубее, наполняя его невероятной, животной силой. Когда пик возбуждения настиг его слишком сильно, он плюнул в ладонь, смазал себя, затем плюнул прямо между ягодиц Чимина. Холодная слюна заставила мышцы непроизвольно сжаться. Мингю, не дожидаясь, начал прижимать плечи Чимина к шелковой простыне, его пальцы впивались в бледную кожу, оставляя красные следы, и он смотрел на это с завороженным ужасом. — Ты уверен? — взволнованно спросил Мингю, наблюдая за другом. Его голос сорвался на шепот. Чонгук не ответил. Он вошел. С одного резкого, мощного толчка. Доказывая. Утверждая. Влажный и неприлично громкий звук разорвал тишину. Тело под ним взметнулось в немом крике, а из сжатых губ Чимина вырвался хриплый, захлëбывающийся выдох. Чонгук начал двигаться — яростно, глубокими, разрывающими толчками, каждый из которых сопровождался приглушённым хлюпающим звуком, и с каждым движением он чувствовал, как та пустота внутри заполняется этим мрачным, всепоглощающим ощущением власти. Чимин лежал без движения, его сознание утонуло где-то на дне, в темных глубинах. Тело лишь изредка вздрагивало, отвечая на грубые манипуляции чисто физиологическими реакциями. Боль, удовольствие, стыд — эти понятия перестали для него существовать. Он был пуст. — Кажется, ему нравится, — предположил Мингю, наблюдая, как тело поддается под напором, его голос был хриплым от нарастающего возбуждения. Чонгук лишь глубже вошел в ответ, заставляя кровать скрипеть еще громче, а затем резко выдернул себя, оставив тело дрожать в пустоте. — Твоя очередь. Мингю, сначала неуверенный, постепенно поддался темному течению, пьянея от ощущения вседозволенности и этой извращенной близости с лучшим другом. Его вход был таким же резким и требовательным. Чимин застонал низко и глухо, когда его тело снова заполнилось до предела, и этот звук, похожий на стон раненого зверька, заставил Чонгука сжать зубы, ощущая прилив новой, еще более жгучей волны. Чонгук, тяжело дыша, отступил на шаг, чтобы наблюдать. Он смотрел, как Мингю держит этого парня, как тот неосознанно мычит в такт его толчкам. Вид этого невинного, податливого и красивого тела на его кровати невероятно возбуждал, давая пьянящее чувство превосходства, абсолютного контроля над чужой жизнью и волей. Его рука сама собой опустилась вниз, начиная скользить по разгорячённому члену, и это было частью спектакля, частью этого ритуала потребления. — Давай вместе, — предложил Мингю, его голос был хриплым от возбуждения и темного азарта. Они попытались войти одновременно — жадно, почти инстинктивно. Тело Чимина напряглось до предела, мышцы судорожно сжались, и на секунду возникла болезненная пауза, наполненная тихим хрипом. — Блять, слишком тесно, — выдохнул Чонгук, нажимая ладонью на низ его спины, чувствуя, как под его пальцами сопротивляются мышцы. Было тесно, невыносимо тесно. И тогда они почувствовали это — не просто влажность, а настоящее, теплое хлюпанье. Звук стал мокрым, клокочущим, отталкивающим и возбуждающим одновременно. Мингю посмотрел вниз. В синем свете светодиодов он увидел темную, почти черную жидкость на бледной коже бедер. Кровь. Их взгляды встретились на мгновение. Но на лице Чонгука не было ни паники, ни удивления — лишь мгновенная оценка нового факта, холодное принятие. Без слов их движения продолжились с прежней силой. Они сжимали его так сильно, что казалось, кости вот-вот треснут. Чонгук в порыве желания пригнулся и впился зубами в мышцу между шеей и плечом, ему хотелось ощутить вкус его кожи, оставить на ней свой след. Мингю, с темным блеском в глазах, последовал его примеру, кусая за бедро, будто это было естественным продолжением их действий, меткой зверя на своей добыче. Они сменяли друг друга, не говоря ни слова. В комнате повис тяжелый запах пота, дорогого парфюма и металлический неприятный запах крови. Звуки их дыхания, приглушенные стоны, скрип кровати — все это сливалось в отвратительную, животную симфонию, и Чонгук поймал себя на том, что полностью погрузился в этот хаос, отключив всё, кроме базовых ощущений. Мингю ловил себя на том, что его охватывала то волна жгучего стыда, то новая волна возбуждения. Он видел себя со стороны, видел Чонгука, видел этого безымянного мальчика, и это зрелище было одновременно отвратительным и завораживающим. Он потерял счет времени и связь с реальностью, существовал только этот момент, эта точка темного экстаза. Чонгук в какой-то момент остановился и пристально посмотрел на лицо Чимина. Оно было повёрнуто набок, глаза закрыты, а по щеке стекала едва заметная слеза — просто непроизвольная реакция организма, последний сигнал живой души. Он провел пальцем по мокрой полосе, а затем с силой вцепился рукой в его волосы, откидывая голову назад. В его действиях не было ни злобы, ни ненависти — лишь безразличное любопытство и всепоглощающая жажда обладания. В этот момент он чувствовал себя богом в бездушном, темном мире, который сам же и создал, и это чувство было горьким и опьяняющим. Они продолжали, движимые чистой, животной потребностью, пока Мингю не кончил первым, сдавленно простонав. Чонгук вытащил себя и грубо перевернул Чимина на спину. — Открой ему рот, — резко приказал Чонгук, его глаза ярко блестели в полумраке, отражая синий свет светодиодов, как у хищника. Губы Чимина разомкнулись, и Чонгук с глухим стоном кончил ему в горло, завершая акт полного унижения и потребления. Когда все закончилось, наступила мертвая, оглушительная тишина. Они молча отошли от кровати, оставляя Чимина лежать в бесформенной, уязвимой позе. Все его тело было испещрено алыми отметинами — следами их рук, губ, зубов. Чонгук задержался на мгновение, его взгляд скользнул по неподвижной фигуре. Он достал телефон, быстрым движением поднял его и сделал снимок. Вспышка на секунду осветила бледную кожу и темные следы, запечатлевая трофей. — Зачем? — сипло выдохнул Мингю, морщась, его лицо исказила гримаса отвращения к самому себе. — Чтобы не забывать, — бегло бросил Чонгук, убирая телефон в карман, и направился к барной стойке. Его голос был плоским, лишенным всяких эмоций. Он налил себе стакан воды. Его вид был таким, будто он только что вернулся с тяжелой тренировки — это была уже не человеческая, а каменная холодность. — Нужно его одеть, — безразлично бросил он в пространство. — И вызвать такси. Отвезти куда-нибудь в центр города. — Мне нужно выпить, — хрипло сказал Мингю, его руки мелко тряслись, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Чонгук молча налил ему бокал чистого виски. Тот залпом выпил и закашлялся, будто пытаясь сжечь воспоминание. — Что мы наделали... — это был не вопрос, а констатация краха. — Мы развлеклись, — голос Чонгука был плоским и бесстрастным. Он бросил беглый взгляд на окровавленное тело. — Теперь нужно его очистить и одеть. Мингю лишь кивнул, делая еще один глоток виски. Его руки все еще дрожали, когда он потянулся к безвольному телу, и он избегал смотреть в лицо Чимину, будто боясь увидеть там своё отражение. Они одели парня, их движения были теперь быстрыми, практичными, лишенными какого-либо намека на прикосновение. Каждое движение было направлено на одно — стереть следы, уничтожить улики, вернуть все в исходное, безупречное состояние, будто ничего и не происходило. Но Мингю чувствовал, что эта грязь уже въелась в него самого, и никакая уборка не сможет ее отмыть. Чонгук заказал такси через приложение, указав адрес в паре кварталов отсюда. Они подняли Чимина; его голова бессильно упала на грудь Чонгуку. Он все еще был без сознания, его дыхание стало чуть более ровным, глубоким, как у спящего ребенка, — жуткий контраст с тем, что они с ним сделали. Они спустились на лифте, вышли через черный ход, их маршрут был выверен, чтобы избежать камер. Такси уже ожидалo. Водитель, уставший и равнодушный, даже не обернулся. — Он сильно перебрал, — сказал Чонгук, усаживая Чимина на заднее сиденье. Его голос снова стал обаятельным, идеальной маской. — Высадите его вот здесь, он очнëтся, сориентируется. Он сунул водителю крупную купюру — плата за молчание, за соучастие. Тот кивнул, не задавая лишних вопросов. Машина тронулась и растворилась в ночи, увозя с собой их молчаливого сообщника и живое, дышащее доказательство их преступления. Чонгук и Мингю остались стоять в переулке. Воздух снова был холодным, пахло влажным асфальтом. Все как несколько часов назад. Они молча смотрели вслед удаляющимся огням такси, пока те не исчезли в потоке машин. Казалось, ничего не изменилось. Но все изменилось навсегда. Они перешли Рубикон, и мосты были сожжены. Чонгук повернулся и пошел к дому. Мингю последовал, чувствуя, как внутри растет огромная, чёрная паника. Они не смотрели друг на друга. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Ночь была все такой же длинной. Для кого-то она только начиналась. Для кого-то уже никогда не закончится.​