MIASMA

Сознание возвращалось к Чимину тягучим, мучительным всплытием со дна темной, вязкой грязи. Первым пришло обоняние: запах пыли, мокрого асфальта и чужих помоек, едкий и грубый после чистоты апартаментов, в которых он побывал. Потом слух: навязчивый, раздражающий писк синицы где-то над головой и ворчливое бормотание совсем рядом. — Эй, ты! Проснись уже. Совсем обнаглели, молодежь, на улицах валяются, как последние алкаши… Чимин попытался приоткрыть веки, но они слиплись, были тяжелыми, как свинцовые ставни. Свет, пробивавшийся сквозь них, резал глаза острой болью, отдававшейся глухим стуком в висках. Весь его мир сузился до физического страдания: голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий, горько-сладкий привкус перегара и чего-то химического, лекарственного, чужого. Все тело ломило, будто его переехал грузовик, а потом еще и оттащили за веревку по булыжнику, и каждая мышца отзывалась тупой, глубокой болью. Он лежал на чем-то твердом и холодном, щекой прижавшись к шершавой, влажной поверхности. Асфальт. Он лежал на асфальте в каком-то узком переулке, прислонившись спиной к грубой кирпичной стене, и эта стена казалась ему единственной опорой в рушащемся мире. — Тебя я спрашиваю! Вставать собираешься? — настойчивый женский голос снова прозвучал прямо над ним, вонзился в сознание. Чимин с огромным усилием, заставившим его застонать, приоткрыл глаза. Перед ним расплывчатым пятном маячила фигура пожилой женщины в ярком желтом плаще. и с тележкой для покупок. Ее лицо, испещренное морщинами, было искажено брезгливым неодобрением, и этот взгляд заставил его почувствовать себя грязным, ничтожным, выброшенным на помойку. — Извините… — прохрипел он, и его собственный голос показался ему чужим, сорванным и сиплым, будто кто-то порвал его голосовые связки изнутри. — Ничего извиняться, вставай да проваливай. Нечего тут валяться, — отрезала она и, фыркнув, побрела дальше, покатив за собой тележку, и её уход оставил его в полном, оглушительном одиночестве. Чимин остался один. Он медленно, с невероятной осторожностью попытался приподняться, опираясь на дрожащую руку. Мир вокруг поплыл, закружился в карусели грязных стен, мусорных баков и серого неба, нависшего низко и тоскливо. Он зажмурился, пытаясь подавить приступ тошноты, подкатившей к горлу едким комом, и в этот момент его тело пронзила боль. Не просто боль. Это было что-то чужеродное, разрывающее, жгучее и унизительное. Острая, режущая вспышка в самом сокровенном, интимном месте, глубоко внутри, от которой перехватило дыхание и потемнело в глазах. Он застыл, скованный этим невыносимым ощущением, полупривстав, опершись о холодный кирпич. Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, испуганно, выбивая ритм паники. И тогда, словно прорвав плотину, на него хлынули обрывочные, лишенные смысла картинки. Мерцающий синий свет. Двое парней. Их смутные силуэты на фоне огромных окон. Обволакивающие, фальшиво-заботливые голоса. Приторно-сладкий вкус коктейля. И… руки. Холодные, изучающие руки на собственном теле. Чимин задышал часто-часто, поверхностно, почти по-собачьи. Он чувствовал, как холодный пот выступил на спине, несмотря на прохладу утра. Нет. Нет-нет-нет-нет. Это не может быть правдой. Это просто кошмар, остаток пьяного бреда. Он слишком много выпил, его, наверное, избили и ограбили, вот и все. Да, точно. Избили. С дрожащими пальцами он снова потянулся к телефону, с истеричным упорством нажимая на кнопку включения. И вдруг — чудо. На мгновение экран ожил, показав логотип производителя, и тут же погас, но через секунду снова засветился, уже показывая разряженную батарею и пропущенные вызовы. Их были десятки. Все от «Юнги хен». Едва он успел осознать это, как аппарат затрещал в ладони, завибрировал, заливая тишину переулка навязчивым, пронзительным рингтоном. «Юнги». Экран мигнул и снова начал гаснуть. Чимин из последних сил тыкнул в зелёную иконку. — ЧИМИН! Где ты, черт возьми?! Я тебя всю ночь ищу! Я уже все больницы обзвонил! С тобой все в порядке?! — Голос Юнги в трубке был не просто громким. Он был сдавленным от ужаса, срывающимся на крик, и в нем сквозила такая неприкрытая, дикая паника, что Чимину стало ещё хуже, будто его погрузили в ледяную воду. Он попытался ответить, но из горла вырвался лишь хриплый, сдавленный звук. Он сглотнул ком в горле, заставив себя говорить. — Хён… Пожалуйста, успокойся… Я… — его голос дрожал и срывался, подводил его, как и все тело. — Я не очень помню, что вчера произошло… Кажется, я сильно перепил, и меня… возможно, избили. На другом конце провода наступила мертвая, звенящая тишина. Словно Юнги замер, вжавшись в трубку, пытаясь переварить эти слова, и эта пауза была тяжелее любого крика. — Избили? — его голос из громкого и панического мгновенно стал тихим, острым, как лезвие бритвы, готовым разрезать ложь. — Чимин, ты где? Ты в порядке? Говори сейчас же. — Я не очень понимаю, хен… — у Чимина в глазах защипало от подступающих слез, и он чувствовал себя маленьким, потерянным ребенком. — Кажется, где-то в центре… Я… мне нужно узнать… Он сделал движение, чтобы оттолкнуться от стены, найти кого-то, спросить. И снова — та же адская, разрывающая боль внизу живота, такая интенсивная, что у него потемнело в глазах, и он чуть не рухнул обратно. Он судорожно вдохнул, и в этот миг все кусочки пазла, все обрывки воспоминаний и это физическое, животное страдание сложились в одну ужасающую, чудовищную картину. Его не просто избили. Его… — Хен… — его голос стал тонким, почти детским писком, полным неподдельного ужаса, который поднимался из самого нутра. — Кажется, меня… Он не смог договорить. Не смог произнести это слово, вынести на свет тот кошмар, что прикоснулся к нему. В этот момент телефон в его руке издал последний печальный гудок и окончательно погас. Батарея умерла. Связь с внешним миром, с единственным спасительным лучом в лице Юнги, оборвалась, оставив его в полной, абсолютной изоляции. Чимин замер, прижавшись лбом к шершавой, холодной стене. Его тело сотрясала мелкая, предательская дрожь. Он стоял так, возможно, минуту, возможно, пять, пытаясь не сойти с ума, не раздавиться тяжестью этого осознания. Он дышал, глубоко и шумно, но воздух не доходил до легких, ему казалось, что он сейчас задохнется. Слезы текли по его грязным щекам сами по себе, беззвучно, оставляя белесые дорожки на запыленной коже, смывая грязь, но не трогая внутреннюю скверну. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он услышал рядом шаги. Медленные, неторопливые. Он поднял голову, залитые слезами глаза увидели ту же женщину в желтом плаще. Она возвращалась обратно, и снова смотрела на него с тем же брезгливым неодобрением. — Все еще тут? — бросила она. Чимин, стиснув зубы, заставил себя выпрямиться. Боль была все такой же жгучей, но теперь ею управлял дикий страх и одно-единственное желание — оказаться дома. У Юнги. В безопасности. — Извините… — снова прохрипел он. — Не подскажете, где я нахожусь? И… не могли бы вы помочь вызвать такси? У меня телефон сел. Женщина внимательно, прищурившись, посмотрела на него. И, должно быть, увидела в его лице не просто похмелье, а что-то большее — настоящий, неподдельный ужас, детскую потерянность. Ее черты лица смягчились, брезгливость уступила место чему-то похожему на жалость. — Это переулок за станцией Чхунмуро, — сказала она уже менее сурово. — Иди до главной улицы, там лови. Или подожди, я вызову. Она достала свой, старомодный, но работающий телефон и через минуту продиктовала адрес. Чимин стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как каждая клеточка его тела кричит от боли и унижения. Он боролся с новой волной тошноты, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Спасибо вам, — пробормотал он, когда она закончила. — Парень, ты в порядке? — спросила она, и в ее голосе впервые прозвучала тревога. — Тебе не нужен врач? — Нет! — его ответ прозвучал слишком резко, почти истерично, вырвался наружу помимо его воли. — Нет, спасибо. Все хорошо. Просто… перепил. Она покачала головой, но не стала настаивать. Вскоре подъехало такси. Чимин, скрипя зубами от боли, заковылял к машине и, почти падая, рухнул на заднее сиденье. Он сказал адрес Юнги и замолчал, уставившись в одну точку на подголовнике переднего кресла, пытаясь стать невидимым, раствориться. Дорога стала бесконечным путешествием по аду. Каждая кочка, каждый поворот отзывались в его теле новой вспышкой боли. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Его сознание, отбросив шок, начало методично, с безжалостной четкостью восстанавливать события той ночи. Прикосновения. Грубые руки. Холодный, оценивающий взгляд. Сладкий вкус напитка. Собственная беспомощность. Свой смех, такой глупый и доверчивый. Звуки. Те самые, влажные, отвратительные звуки, которые он слышал сквозь пелену беспамятства. Он сжался в комок, стараясь занять как можно меньше места, и чувствовал, как по щекам снова текут предательские, горячие слезы. Он пытался их смахнуть, стиснуть зубы, заставить себя не думать, но это было бесполезно. Стена, которую он пытался выстроить, рушилась, и его накрывало волной паники, стыда и невыносимой горечи. Он плакал тихо, почти беззвучно, лишь плечи его предательски вздрагивали в такт ухабам. Таксист, угрюмый мужчина средних лет, бросал на него редкие взгляды через зеркало заднего вида, но молчал. Видел, наверное, таких много — молодых, перебравших, жалких, и это равнодушие было последней каплей в его ощущении полной брошенности. Наконец, машина остановилась у знакомого, неказистого дома. Чимин, судорожно сглотнув слезы, расплатился из смятых купюр, найденных в кармане, и выкарабкался наружу. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, не в силах пошевелить рукой, чтобы постучать, будто это простое действие было ему не по силам. Но дверь открылась сама. На пороге стоял Юнги. Его лицо, обычно такое мягкое и доброе, было бледным, исчерченным бессонной ночью, полной страха. Он был в мятых домашних штанах и футболке, волосы всклокочены, и в его позе читалась такая готовность к худшему, что у Чимина снова перехватило дыхание. Их взгляды встретились. Шок, чистый и неподдельный, отразился на лице Юнги. Он увидел не просто перебравшего друга. Он увидел Чимина: грязного, в помятой, чужой на вид одежде, с лицом, распухшим от слез и засосами на шее. Увидел его глаза — огромные, полные такого немого, животного ужаса и боли, что сердце Юнги сжалось в ледяной ком. — Чимин-a… — выдохнул он, и голос его сорвался, не в силах выдержать тяжести этого зрелища. И в этот момент Чимин сломался. Вся его выдержка, все мужество, на которое он пытался себя настроить, испарилось. Ноги подкосились, и он бы рухнул на землю, если бы Юнги не сделал один стремительный шаг вперед. Он не просто поймал его — он втянул Чимина в квартиру, захлопнул дверь и запер ее на все замки, а затем обвил его своими руками, прижал к себе с такой силой, будто пытался защитить от всего мира, спрятать, растворить в себе. И Чимин разревелся. По-настоящему, по-взрослому, безудержно. Это были не тихие слезы отчаяния, как в переулке, а целая буря — с надрывными, душераздирающими рыданиями, которые выливаются из самой глубины души. Он вцепился в Юнги, как тонущий в соломинку, и кричал в его плечо, кричал от боли, от страха, от унижения, от потери чего-то невероятно важного и чистого, что было в нем всего сутки назад. Его тело билось в истерике, сотрясаемое мощными спазмами, которые выворачивали его наизнанку. Юнги не говорил ни слова. Он просто держал его. Крепко-крепко. Одной рукой обнимая за плечи, другой гладя по спине, по голове, бормоча что-то бессвязное и утешительное прямо в его волосы: «Тихо, все хорошо, ты в безопасности, я здесь, я с тобой». Он чувствовал, как дрожит это худое, изможденное тело, и его собственная ярость кипела где-то глубоко внутри, черная и беспощадная, но он не смел показать ее. Сейчас его гнев был никому не нужен. Сейчас нужны были только тишина и безопасность, которые он пытался создать своими объятиями. Истерика длилась долго. Пока у Чимина не иссякли силы, и рыдания не сменились прерывистыми, глухими всхлипами. Он обмяк в объятиях Юнги, полностью истощенный, пустой, выпотрошенный. Позже, за кружкой горячего, сладкого чая, который он не мог пить без дрожи в руках, Чимин рассказал. Говорил обрывочно, сбивчиво, с долгими паузами, в которые он просто смотрел в одну точку на столе, видя там отголоски своего кошмара. Он рассказал про бар, про ребят, про то, как они веселились и как все разъехались по общежитиям. Как он пытался вызвать такси до Юнги. Дальше — провал. Смутные тени. Двое парней. Их голоса. Сладкий напиток. И… все. Потом — пробуждение в переулке. И боль. Такая, какая не могла быть просто от избиения. Юнги слушал, не перебивая. Сидел напротив, сжав свои руки в кулаки так, что кости побелели. Его лицо было каменной маской, но глаза выдавали всю бурю эмоций — шок, ярость, жалость, беспомощность. Он смотрел на этого мальчишку, которому было всего семнадцать. Семинадцать! Он обещал его родителям заботиться о нём. И сейчас он чувствовал себя виноватым. Чудовищно, невыразимо виноватым. Что можно сказать семнадцатилетнему парню, которого изнасиловали? Ничего. Не было таких слов, которые могли бы залатать эту дыру, унять эту боль. Любые фразы звучали бы фальшиво и пусто. Поэтому Юнги просто молча встал, подошёл и снова обнял его. — Все, — тихо сказал он, и в этом слове была вся его боль и вся его решимость. — Все, больше не надо. Больше не говори. К вечеру ему удалось уговорить Чимина принять теплый душ и лечь в его собственную кровать. Он сидел рядом, пока тот не уснул. Сон был беспокойным, прерывистым. Чимин метался, что-то бормотал сквозь сон, иногда всхлипывал, а однажды закричал — тихо, но так пронзительно и страшно, что у Юнги застыла кровь в жилах. Он сам не сомкнул глаз всю ночь. Сидел на кухне, курил одну сигарету за другой, смотря в окно на ночной город, который вдруг стал ему казаться огромным, злобным монстром, пожирающим таких, как Чимин. И в какой-то момент тихие, яростные слезы потекли и по его собственному, уставшему лицу. Слезы гнева, отчаяния и бессилия. На следующий день Юнги, голосом, не терпящим возражений заставил Чимина пойти в полицию. В участке было тихо, пахло пылью и старым кофе. Чимин, сидя на жестком стуле, рассказывал свою историю снова. Тихо, монотонно, опустив глаза, будто исповедуясь в каком-то своем страшном грехе. Офицер, немолодой мужчина с усталым лицом, записывал. Кивал. Спрашивал о подробностях, которых не было. О лицах, которых Чимин не помнил. О деталях, стёртых алкоголем и шоком. «Мы будем пытаться найти этих парней, — сказал офицер в итоге, закрывая папку. — Но, честно говоря, шансы невелики. Без лиц, без точного места…» Они кивали. Они понимали. Юнги спросил о социальном психологе. Чимин тут же, резко, почти испуганно, отказался, его глаза снова наполнились тем самым диким ужасом. — Нет. Я не хочу… я не могу еще кому-то рассказывать. Я просто… я постараюсь забыть. Они вернулись в квартиру в гнетущем молчании. Юнги, ломая его, предложил: — Поживи у меня. Не возвращайся пока в общагу. Тут… спокойнее. Чимин только кивнул, глядя в пол, и в этом кивке была такая покорность судьбе, что у Юнги снова сжалось сердце. — Спасибо, — прошептал он. Неделя стала адом в миниатюре. Чимин почти не ел. Тарелки с едой, которую готовил Юнги, оставались нетронутыми. Он либо кричал во сне, заставляя Юнги вскакивать с постели и мчаться к нему, либо, когда не спал, лежал на кровати, уставившись в потолок пустым, мокрым от слез взглядом. Он был словно раковина, из которой вынули живое существо, оставив лишь красивую, но мертвую оболочку. Того жизнерадостного, глупого паренька, который приехал в Сеул всего несколько месяцев назад, казалось, стерли, растворили в кислоте того вечера.