MIASMA

Телефонный звонок, острый и визгливый, вонзился в тягучую тишину квартиры. Юнги вздрогнул, оторвавшись от созерцания кружки с остывшим чаем. На экране горело имя, от которого сжалось сердце: «Мама Чимина». Глубокий вдох, попытка собрать в кулак все силы — и его голос, натянутый как струна, но старательно замаскированный под лёгкую улыбку: — Алло? Да, все в порядке! Все хорошо… Нет-нет, не волнуйтесь вы так. Просто немного простыл, — он говорил быстро, чуть слишком бодро, и его взгляд непроизвольно устремился к закрытой двери спальни, за которой скрывался Чимин. — Да, температура уже спала. Просто слабость еще… Нет, не надо приезжать! Серьезно! Он много спит, на связь не выходит, потому что сил нет даже на телефон. Я за ним присмотрю. Обязательно. Как окрепнет — сразу вам позвонит. Да-да… Конечно… Не стоит благодарности. Всего доброго. Он чувствовал, как по спине пробегает холодный пот. Ложь давалась ему невероятно тяжело, оставляя во рту горький, металлический привкус. Он чувствовал себя предателем. Но что еще он мог сказать? Правда разорвала бы их мир на куски. Успокоить родителей удалось. Успокоить Чимина — не получалось вовсе. Две недели. Четырнадцать дней, расползшихся в липкую, бесформенную массу молчаливых слез, ночных кошмаров, от которых он просыпался с беззвучным криком, нетронутых тарелок с едой и пустого, отсутствующего взгляда, устремленного в одну точку на стене, как будто он пытался разглядеть в узоре обоев выход из лабиринта собственного страха. Чимин был бледной, хрупкой тенью самого себя, призраком, боящимся каждого скрипа половицы, каждого случайного звука за окном. Оставлять его одного в этой гробовой тишине Юнги больше не мог — она, казалось, впитывала в себя последние капли его воли к жизни, глубже затягивая в черную пучину. Но и самому сидеть в четырех стенах, превращаясь в такого же затворника, было нельзя: учеба в университете грозила обернуться серьезными проблемами, вплоть до отчисления. И тогда Юнги, стиснув зубы до хруста, принял решение — жестокое, возможно, но необходимое. — Одевайся. Пойдешь со мной в универ, — его голос прозвучал слишком громко в этой давящей тишине, он старался вложить в него сталь, не допускающую возражений. Чимин лишь медленно покачал головой, не отрывая взгляда от узора на столешнице, его пальцы бесцельно чертили по дереву. — Не могу, хен. Юнги опустился на корточки перед ним, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и положил свою теплую ладонь поверх его холодных, беспомощных пальцев, прекратив их бессмысленное движение. Его прикосновение было островком реальности в бушующем море страха Чимина. — Слушай меня, — сказал он, и его голос был низким, настойчивым, почти гипнотическим. — Я не прошу тебя идти в агентство. Я даже не прошу тебя говорить с кем-то. Я прошу тебя просто выйти за дверь. Пройти сто метров. Подышать воздухом. Увидеть, что мир не рухнул. И если все будет в порядке, то пойдешь и посидишь со мной в универе. Это все равно лучше, чем медленно исчезать в этих четырех стенах. Чимин попытался отвести руку, но Юнги держал ее крепко. — Не могу... — Можешь. Другого выхода нет. Сидеть здесь и медленно исчезать — это не выход. Это капитуляция. — Голос Юнги дрогнул, в нем проступила та самая, тщательно скрываемая отчаянная боль. — Или ты хочешь позволить им отнять у тебя еще и это? Возможность просто выйти на улицу? Дышать? Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем это. Я в тебя верю. Он говорил это с такой яростной, почти отчаянной убежденностью, что, казалось, пытался силой воли, теплом своих рук вдохнуть в Чимина хоть каплю жизни, зажечь угасший внутри огонек. Чимин молчал, его дыхание было поверхностным и частым, он смотрел куда-то мимо Юнги, в пустоту, но его пальцы под той твердой, надежной ладонью чуть сжались — не ответно, а скорее судорожно, но это было хоть что-то, крошечный сигнал из глубин его парализованной воли. Потом, без единого слова, с медлительностью человека, поднимающего непосильную ношу, он кивнул — один раз, коротко — и так же молча, с покорностью обреченного, поднялся и поплелся переодеваться. Юнги остался сидеть на корточках, чувствуя, как дрожь отступает от его собственных рук. Это была не победа, а лишь хрупкая, зыбкая передышка в этой войне, которую Чимин проигрывал сам себе. Дорога до университета была для Чимина испытанием на прочность. Каждый шаг отдавался эхом в его напряженном теле. Он шел, опустив голову, стараясь сделать себя как можно меньше, невидимее, втянувшись в себя, как улитка. Его плечи были напряжены до боли. Каждый громкий мужской голос, раздававшийся поблизости, заставлял его вздрагивать и замедлять шаг, инстинктивно готовясь к удару, которого не было. Он не смотрел по сторонам, его мир сузился до трещин в асфальте под ногами и спины Юнги, идущего чуть впереди. Эта спина была его единственным якорем, единственным ориентиром в внезапно враждебном и слишком громком мире. И тут якорь дрогнул. К ним, разрезая поток студентов, легко и стремительно подошел кто-то. — Юнги! Ты наконец-то решил посетить наш склеп! Чимин замер, не поднимая глаз. Он увидел лишь пару дорогих кроссовок и подол модного пальто. — Хосок, — в голосе Юнги прозвучало неподдельное облегчение, смешанное с чем-то теплым и сокровенным, какой-то новой, непривычной нотой, которая заставила Чимина внутренне сжаться. Новый человек легко, почти по-хозяйски обнял Юнги за плечи. Но это было не обычное дружеское похлопывание. Его рука задержалась дольше необходимого, легла чуть увереннее, чуть собственнее, и в этом жесте читалась не просто близость, а право на нее. Чимин, не поднимая головы, уловил это движение краем глаза, и что-то едкое и холодное кольнуло его под сердце. — Да, — ответил Юнги, и его голос смягчился, стал каким-то бархатным, обращенным только к этому человеку. — Были дела, не получалось прийти. Эм… познакомься, это Чимин. Он почти мой младший братик. Только теперь Чимин заставил себя поднять взгляд. Перед ним стоял парень с невероятно теплой, открытой улыбкой, которая, казалось, освещала все вокруг. Он был ярким, как вспышка света в сером университетском коридоре, и от этого контраста Чимину стало еще больнее. — Очень приятно, Чимин! — Хосок протянул руку, и его улыбка стала еще шире, но в его взгляде, прямом и доброжелательном, Чимин почувствовал мгновенную, почти профессиональную оценку. Он увидел в них тень беспокойства, скрытую за вежливым интересом. — Юнги много упоминал тебя. Я рад, что наконец смог познакомиться. Чимин почувствовал лишь паническое желание провалиться сквозь землю. Он едва слышно пробормотал: «Мне тоже очень приятно», — и тут же опустил глаза, чувствуя, как горит лицо от стыда и неловкости. В наступившей короткой паузе повисло легкое недоумение. Чимин чувствовал на себе взгляд Хосока, оценивающий, но не осуждающий. Затем он уловил едва заметное движение головы Юнги — молчаливый сигнал, полный заботы: «Все норм, не обращай внимания». — Ну что, на лекцию? — весело нарушил молчание Хосок, снова обращаясь к Юнги, и его рука легла тому на лопатку, направляя, с легкостью, говорящей о привычности этого жеста. Юнги кивнул, но прежде чем последовать за ним, обернулся к Чимину, который плелся следом, как привязанный. — Ты как? — тихо спросил Юнги, придерживая дверь аудитории. — Если станет тяжело, просто дай знать, мы сразу уйдем. Чимин лишь молча кивнул, избегая взгляда, и проскользнул внутрь, стараясь слиться со стеной в самом углу аудитории. Он не слышал ни слова из лекции профессора. Его сознание было заполнено гулом собственной тревоги, но сквозь нее он то и дело украдкой поглядывал на Юнги и Хосока, сидевших через ряд. И не мог не заметить, как Юнги, обычно такой собранный и взрослый, вдруг смущенно отводил глаза и улыбался какой-то особенной, тихой улыбкой, которую Чимин никогда раньше у него не видел. В этих взглядах, которые они бросали друг на друга, была какая-то тайна, какая-то глубокая, обоюдная понимание, от которой у Чимина свело желудок холодной судорогой. Он видел, как Юнги оживает, как из-под слоя усталости и заботы проступает тот человек, каким он был раньше — легкий, открытый, способный на счастье. И Чимин с болезненной ясностью осознал, что сейчас сам становился тяжелым якорем, который тянет его обратно в пучину. Когда лекция закончилась, Юнги сразу же подошел к Чимину, положив руку ему на плечо. — Все нормально? Хочешь, пойти домой? — спросил он, внимательно изучая его лицо, читая в нем малейшие признаки надвигающейся бури. Но Чимин лишь покачал головой, чувствуя, как странно смешиваются в нем благодарность за эту всепоглощающую заботу и острое, режущее осознание, что он — помеха, несчастье, украдшее у Юнги эти две недели и грозящее отнять у него еще больше. Когда они уже подходили к дому Юнги, Чимин набрался мужества. Голос его был тихим, но не дрожал, в нем звучала та самая, выстраданная решимость. — Хен… Завтра я вернусь в общагу. Юнги остановился и посмотрел на него, удивлённый, в его глазах мелькнула тревога. — Что? Нет, еще рано. Ты не готов. — Двух недель более чем достаточно, — Чимин говорил, глядя куда-то мимо него, на тускло горящий фонарь, в свете которого кружилась мошкара. — Я должен найти в себе силы вернуться на занятия. Иначе меня выгонят из агентства, и… и все. Мечта так и останется мечтой. Я не могу позволить этому случиться. Юнги молчал, изучая его лицо. Он видел взрослое, отчаянное упрямство, рожденное на дне отчаяния. — Чимин… — он начал мягко, но парень перебил его, и в его глазах, впервые за долгое время, вспыхнул не страх, а мольба. Не оставить. Не забыть. Дать ему попытку. — В случае чего я всегда могу вернуться, да? Юнги тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его усталость, вся боль и вся неизбывная любовь. Он кивнул. — Конечно. Всегда. Они поужинали почти молча. Чимин заставил себя съесть немного риса — это было его маленькой победой, актом воли, жестом прощания. Он делал это для Юнги. Чтобы тот не волновался. Чтобы мог спокойно, без чувства вины, вернуться к своей жизни. Утром Юнги проводил Чимина до такси, сунул в карман несколько купюр — «на всякий случай» — и долго смотрел вслед машине, пока та не скрылась из виду. Его лицо было серьезным и печальным, в глазах стояло тяжелое предчувствие. Общежитие встретило Чимина знакомым запахом старой плиты и дешевого освежителя воздуха. Его сосед уже ушел на тренировку. Комната была пустой и неприятной. Чимин медленно переоделся в спортивную форму. Движения были механическими, лишенными всякого смысла, будто он управлял телом куклы. Он поймал свое отражение в зеркале — худое, бледное лицо, с темными кругами под глазами, в которых плескалась пустота. Он почти не узнавал себя. Тот, прежний Чимин, остался где-то там, в прошлом, за гранью того вечера. В классе по танцам его встретили с радостью. Несколько ребят подбежали, чтобы обнять его, похлопать по плечу. Каждое прикосновение заставляло его внутренне сжиматься, вызывая волну тошноты, но он заставил себя улыбнуться. Получилось криво и неестественно, маска, натянутая на боль. — Чимин! Ты где пропадал? Ты в порядке? — посыпались вопросы, которые резали слух своей простотой и незнанием. — В порядке, — он отвел взгляд, чувствуя, как горит лицо. — Потом расскажу. Они начали разучивать новые движения. Чимин старался изо всех сил, но его тело не слушалось. Мышцы были слабыми, связки — одеревеневшими, память тела, обычно такая послушная, теперь была заблокирована страхом. Он путал шаги, опаздывал на такт, движения выходили рваными, неуверенными. Чувствовал себя беспомощным и жалким, пародией на самого себя. Это раньше танец был для него свободой, полетом, языком его души. Теперь — еще одним напоминанием о том, как много он потерял, как изменился, сломался. Учитель Сондык, внимательный и опытный, заметил это сразу. Он остановил музыку. — Чимин, подойди. Чимин, опустив голову, побрел к нему, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Да, учитель? — Ты в порядке? — спросил Сондык, его взгляд был острым, сканирующим. — Да, учитель, — Чимин сглотнул ком в горле. — Извините. Тело после простуды еще не восстановилось до конца. Сондык несколько секунд молча смотрел на него, оценивая запавшие глаза, дрожащие руки, общую слабость, исходящую от него почти физически. В его взгляде читалось недоверие и тяжёлое понимание, но он лишь коротко кивнул. — Смотри за собой. Возвращайся на место. Ближе к вечеру они с Енджуном, уставшие и молчаливые, вернулись в комнату. Енджун бросил сумку на пол и тяжело рухнул на кровать. — Ну что, Чим, рассказывай, — выдохнул он, глядя в потолок. — Где ты был? После нашего похода в клуб в прошлый раз ты как будто испарился. А сейчас выглядишь так, будто тебя через мясорубку прокрутили. Чимин, стоя у раковины и умываясь, замер на секунду. Отражение в зеркале снова смотрело на него пустыми глазами. — Да извини, — пробормотал он, и голос его прозвучал хрипло. — Я простыл и жил у Юнги. Он заботился обо мне. Все будет хорошо, когда простуда окончательно сойдет. Он чувствовал на себе взгляд Енджуна. Знающий, проницательный взгляд друга, который видел, что что-то не так. Глубоко, фундаментально не так. Но Енджун не стал давить. Он лишь коротко кивнул, повернулся к стене и вскоре его дыхание стало ровным и глубоким. А Чимин лежал в своей кровати и не мог заснуть. Он смотрел в потолок, в темноту, которая постепенно заполняла комнату, как вода затопляет трюм тонущего корабля. В тишине слышалось лишь мерное дыхание Енджуна и далёкий, безразличный гул города за окном. А внутри него бушевала тихая, но разрушительная буря. Стыд, едкий и обжигающий. Страх, сковывающий каждую клеточку. Боль, от которой не было спасения. И всепоглощающее одиночество, хуже любой тюрьмы. Он сжал зубы, пытаясь сдержать подкатывающие к горлу спазмы, впиваясь пальцами в матрас. Но несколько предательских, горячих слез все же вырвались наружу и медленно скатились по вискам, впитываясь в ткань подушки, беззвучно свидетельствуя о его крушении. Он был дома. Но дом больше не чувствовался безопасным. Он был внутри своего тела. Но тело больше не принадлежало ему. Он был жив. Но это больше не чувствовалось жизнью.