MIASMA

Студия звукозаписи была наполнена запахами — дорогой электроники, свежезаваренным кофе и едва уловимым ароматом древесной отделки — запахом успеха и денег. Чонгук вошел, чувствуя привычную, почти домашнюю атмосферу этого места. Его мгновенно заметили. — Чонгука-а! Иди сюда, моя мускулистая свинка! — раскатисто крикнул Джин, широко раскрывая объятия с другого конца комнаты. Чонгук изобразил театрально-тяжелый вздох, но губы его предательски дрогнули, расплываясь в широкой, неподдельной улыбке. Он позволил себя затянуть в эти крепкие, надежные объятия, погрузившись лицом в мягкую ткань свитера Джина. От него пахло чем-то уютным, ванильным и по-семейному безопасным. — Целый месяц не видел, а ты, кажется, ещё вымахал, — по-отечески похлопал его по спине Джин, отодвигаясь, чтобы разглядеть. Его взгляд был теплым, полным неподдельной нежности — той, что для Чонгука становилась одновременно бальзамом и уколом. Для Джина он навсегда оставался тем испуганным малышом с огромными глазами, который робко спрашивал, как пользоваться стиральной машинкой. Годы, слава, мускулы и миллионы не могли стереть этот образ. Чонгук был его младшеньким, его макнэ — и точка. Эта мысль вызывала в Чонгуке странную смесь благодарности и раздражения, будто кто-то невидимой рукой одновременно гладил по голове и туго затягивал петлю на горле. В студию уверенной походкой вошел Намджун, с планшетом в руке и наушниками на шее. — О, почти весь состав в сборе. Необычно до обеда, — хмыкнул он, направляясь к звуковой панели. По пути он легким, привычным движением потрепал Чонгука по затылку. — А вот и наша звезда. Ты вообще в курсе, что творится в сети? Твой лайв взорвал весь интернет. Восемнадцать миллионов просмотров, и ты просто… уснул. Это гениально! Но неуважительно. Чонгук лишь ухмыльнулся, чувствуя прилив самодовольства. Он сделал вид, что поправляет волосы, испорченные ласковой рукой лидера. — Хен, ну я не специально, — произнес он с лукавой, почти невинной усмешкой, в которой не было ни капли раскаяния. Пока Намджун возился с аппаратурой, дверь снова распахнулась. — Сори, ребят, проспал! — на пороге стоял запыхавшийся Тэхен. Он, как ураган, пронесся по комнате, обняв каждого — Джина сдержанно, Намджуна по-деловому, Чонгука — с особой, чуть более затяжной и тесной фамильярностью, от которой Чонгук инстинктивно напрягся. — Чем ты таким занимался, что аж проспал? — подколол Джин, поднимая бровь. Тэхен с наслаждением потянулся, будто все еще чувствуя приятную усталость в мышцах. — Вы уж простите... — на его лице расплылась сладкая, приторно-невинная улыбка. — Когда до самого рассвета занимаешься любовью, какие уж там менеджеры... Я звонок услышал только раза с десятого. По студии прокатился одобрительный гул. «У-у-у-у!» Чонгук похлопал его по плечу с видом опытного ковбоя, но в его прикосновении была лишь имитация братской похвалы. — Красавчик. С кем на этот раз? Тэхен медленно повернулся к нему, будто не веря своим ушам. В его глазах читалось неподдельное изумление. — Чонгук, я, на минуточку, в отношениях. Серьезных. Или ты правда думаешь, я стал бы тратить ночь на кого попало? Чонгук закатил глаза с драматизмом, за которым скрывалось глухое раздражение. Эта ограниченность, эта добровольная клетка казались ему нелепыми. — Хен, ну и зря. Огромный мир, столько возможностей… ограничивать себя одной персоной, — он покачал головой с напускным сожалением, чувствуя, как внутри поднимается волна презрительного превосходства. Намджун, не отрываясь от экрана, бросил через плечо: — Кстати, как у вас с Винтер? Ничего не слышно давно. Чонгук хмыкнул, развалившись в кресле. — Я взял перерыв. Слишком Начало тяготить. Постоянные вопросы, отчеты, где был, что делал… Словно на допросе. — Он скривил губы в брезгливой гримасе. Джин обернулся, и его обычно доброе лицо стало серьезным. — Ты просто еще молод, Чонгук-а. Не готов к чему-то настоящему. А она, видимо, не твой человек. Вот встретишь ту самую — и всё сам поймешь. И другие будут не нужны. Слова Джина, простые и искренние, впились в Чонгука острее, чем ему хотелось бы признать. Он почувствовал, как непроизвольно сжались его челюсти. «Ту самую...» Эта слащавая сказка вызывала у него приступ тошноты. В этот момент Тэхен с хитрой ухмылкой потянулся, чтобы потрепать его по голове, но Чонгук с кошачьей ловкостью, рожденной внутренним напряжением, резко увернулся. — Наш Чонгуки еще такой глупый малыш, — сюсюкающе протянул Тэхен, все же умудрившись ущипнуть его за щеку. — Такой большой плюшевый бука, который думает, что жизнь — это одна большая вечеринка. Чонгук с фальшивым ворчанием вырвался, но спорить не стал. Пусть думают, что хотят. Пусть видят в нем неопытного, ветреного щенка. Это было удобно. Работа поглотила всех, подчинившись единому, отлаженному ритму. В музыке Чонгук находил единственный язык, лишенный фальши, — тот, на котором мог выразить все, что копилось за его каменной маской. Каждая нота, каждый выдох уносили с собой частицу внутреннего напряжения, выплескивая ее в звуке. Каждый новый дубль был проникновеннее предыдущего, и на несколько минут ему удалось обмануть самого себя, растворившись в призрачном спокойствии, что таилось между аккордами. Когда отзвучал финальный, безупречный дубль и в студии воцарилась напряженная тишина, Джин, с легкой, почти незаметной улыбкой, медленно обвёл взглядом всех. — А теперь, детишки, — голос его прозвучал тепло и устало, — предлагаю подкрепиться. Коллективное одобрительное гудение наполнило комнату. Согласились все. Кроме Чонгука. — Извините, хены, у меня дела, — он отмахнулся, уже глядя в экран телефона, где не горело ни одного уведомления. Даже его пальцы, скользящие по стеклу, были частью спектакля. — Не ждут. Он уловил на их лицах — особенно на лице Джина — легкую, но отчетливую тень разочарования. Словно они надеялись на что-то большее, на какую-то искру, которой он так и не дал вспыхнуть. Чонгук сделал вид, что не заметил. Притворство давалось ему все легче. Но сейчас ему отчаянно нужно было остаться одному. Острое, почти физическое желание побыть в одиночестве гнало его прочь. Он направился в свою студию — единственное место в этом рассаднике лицемерия, где можно было снять маску идеального айдола. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком, отсекая внешний мир. Здесь пахло кожей дивана, его собственным парфюмом и гулкой, абсолютной тишиной. Чонгук плюхнулся на диван и уставился в идеально ровный, черный потолок. Слова Джина снова эхом отозвались в нем: «Ту самую… Другие будут не нужны…» Раньше он и сам верил в эту сказку. Ждал того самого звона колокольчиков, одной любви на всю жизнь. Но сейчас, с несметными счетами и миром у ног, он чувствовал опьяняющую прелесть одиночества. Отношения были клеткой. А он не хотел отдавать ключи. Он хотел быть тем, кто решает — запереть кого-то или выпустить. Ему нравилась его свобода. Ощущение всей полноты молодости, богатства и власти. Большинство партнеров просили нежности, но это было скучно. Ему нравилось доминировать. Жесткий, почти животный секс, где он был не любовником, а завоевателем. Ему нравилось чувствовать свою мощь — нравилось, когда ему впивались ногтями в спину, словно пытаясь удержаться на краю. Нравилось привязывать чьи-то запястья к кровати, наблюдая, как смешиваются страх и возбуждение в глазах другого. В тишине студии это осознание накрыло его с новой силой. Он не был тем невинным мальчиком, каким его все еще видели. Он стал чем-то другим — и это «другое» приносило ему странное удовлетворение. Он думал о той ночи. Ожидал, что его будут мучить угрызения совести — но внутри была лишь пустота, начисто лишенная раскаяния. Вместо этого он снова и снова ощущал на языке привкус чужой кожи — соли, пота и чего-то сладковатого, пьянящего, словно запретный нектар. Он вспоминал бессознательное тело под собой. Его полную, абсолютную податливость. Отсутствие сопротивления, которое было слаще любого согласия. Жар накатил волной, стремительной и всепоглощающей. Кровь ударила в голову, а затем мощным, требовательным потоком хлынула вниз. Он почувствовал знакомое, тугое давление внизу живота, ощутимую, навязчивую пульсацию. Пальцы сами потянулись к скрытой папке в телефоне. Единственное фото. Снимок, сделанный с жестокой, хищной эстетикой — словно трофей, который нужно было зафиксировать во всей его неприглядной красоте. Мерцающий синий свет выхватывал из полумрака бледное, беспомощное тело, раскинутое на его же собственных шелковых простынях. Темные пятна, от которых тогда свело желудок Мингю, теперь казались ему самыми эротичными деталями всей композиции. Полная, абсолютная податливость. Беспомощность. Его творение. Его власть, застывшая в пикселях. От этого зрелища его член напрягся до боли, будто готовый разорвать ткань джинс. Он с наслаждением провел ладонью по выпуклости, чувствуя, как под грубой тканью отзывается пульсация. Расстегнув ширинку, он высвободил его, и рука сама сомкнулась вокруг горячей, твёрдой плоти. Он не сводил глаз с экрана. Его дыхание стало частым и прерывистым, в тишине студии слышалось лишь его шипение и тихий скрип кожи дивана. Он вглядывался в каждую деталь, в каждую каплю крови, в каждый след, мысленно дорисовывая то, что было за кадром. Ему снова захотелось его. Не просто секса. Именно его. Этого конкретного мальчика. Его тела. Его доверчивой улыбки. Его абсолютной, безропотной принадлежности. Он представлял, как снова входит в него, чувствуя ту же дикую, разрывающую тесноту. Как слышит тот самый, влажный звук. Как его кожа покрывается мурашками под его прикосновениями. Ему захотелось снова впиться в него зубами, почувствовать вкус крови и кожи на языке. Это было самое изысканное лакомство, которое он когда-либо пробовал. Под властью этих воспоминаний его движения стали резче, почти яростными. Он приближался к кульминации, к тому сладкому, освобождающему взрыву. Весь мир сузился до экрана телефона и жгучего удовольствия внизу живота. И в этот самый момент в дверь постучали. — Чонгука-а! Ты тут? — это был голос Тэхена. Настойчивый, веселый, раздражающе жизнерадостный. — Открывай, нужно срочно поговорить! Чонгук замер. Волна ярости, острой и мгновенной, затопила его, полностью затмив возбуждение. Он с ненавистью посмотрел на дверь, сжимая телефон в руке. В этот миг он ненавидел Тэхена всей душой — его навязчивость, его счастливые отношения, его способность врываться в самый неподходящий момент. С резким, почти отвращенным движением он выдернул руку из штанов, судорожно застегивая ширинку, и швырнул телефон на диван. Экран погас, оставив после себя лишь давящую пустоту. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь заглушить дрожь в пальцах и бешеный стук сердца в висках. Затем направился к двери, чувствуя, как маска беззаботности с трудом налезает на его искаженное злобой лицо. Тэхен на пороге сиял, словно перегруженная гирляндами новогодняя елка. — Чонгука-а, у меня гениальная идея для наших фанатов! — выпалил он, без лишних церемоний толкая Чонгука и проходя внутрь. — Они сойдут с ума, если мы выложим ту самую фотку из Парижа! Ту, где мы у Троя! Представляешь, какой будет хайп? Чонгук с силой выдохнул, чувствуя, как мышцы на его спине напряглись от невысказанной злости. — Хен, это нужно было обсуждать именно сейчас? Прямо сию секунду? Тэхён наконец оторвался от своего телефона и посмотрел на него с искренним удивлением. — А когда еще? И чем ты вообще тут таким секретным занимался? — его взгляд скользнул по слегка помятой обивке дивана, но ничего не заподозрил. — Не важно, — отрезал Чонгук, отворачиваясь и делая вид, что наливает себе воды из кулера. Руки его все еще слегка дрожали. — Я думал, вы все ушли ужинать к Джину. — У Джина семейные планы внезапно нарисовались, пришлось отпустить нашего папашу, — махнул рукой Тэхен. — Так что насчет идеи? Гениально, да? Чонгук медленно перевёл на него взгляд, и в его глазах погасла последняя искра притворства, уступив место ледяному, безразличному презрению. — Гениально? — его голос прозвучал приглушенно, но каждое слово обжигало, как лезвие, проведённое по коже. — Мы нанюхались так, что ты, бледный как полотно, пятился от того продюсера, пока не начал блевать ему на туфли. Кто-то обязательно вспомнит и вытащит эти фото. Он сделал паузу, наблюдая, как слова впиваются в Тэхена глубже любого обвинения. В его глазах мелькнула знакомая паника — то самое осознание дна, на котором они тогда оказались. Уголок губ Чонгука дрогнул в беззвучной, холодной усмешке. — Ты правда хочешь, чтобы фото, где ты устроил рандеву на шесте, гуляли по сети? Улыбка на лице Тэхена погасла окончательно, словно кто-то щелкнул выключателем. Он побледнел. — Эй, погоди... Мы же договорились об этом никогда не вспоминать. Никто ничего не вытащит. — Готов поставить на это свою карьеру? — язвительно спросил Чонгук. — Ты прав. Черт... — прошипел Тэхен, с силой проводя рукой по волосам, будто пытаясь вырвать с корнем неправильные мысли. — Ладно, не эта фотка. Но что-то выложить нужно! Он резко развернул телефон экраном к Чонгуку, яростно тыкая пальцем в падающую кривую графика. — Смотри! Рейтинг нашей пары падает. Понимаешь? — его голос сорвался на визгливую нотку. — Нужно срочно подогревать интерес, пока нас не списали в утиль! — Подумаем об этом позже, — безразлично бросил Чонгук, открывая дверь и недвусмысленно указывая на выход. — Я сейчас занят. Тэхен, немного ошарашенный такой холодностью, но не ставший спорить, вышел. Чонгук тут же захлопнул дверь за ним. Он облокотился лбом о прохладную поверхность, пытаясь вернуть себе то жгучее, темное желание. Но момент был безвозвратно упущен. Осталась лишь пустота, раздражение и неприятное, липкое чувство фрустрации, сжимающее горло. Он достал телефон и одним движением написал менеджеру: «Готов уезжать. Жду у черного входа через пять минут». Ему нужно было домой. В свою крепость. Где никто не сможет ему помешать. Где он мог снова остаться наедине со своими воспоминаниями, своими темными, ничем не ограниченными фантазиями.