Безжалостный титан. Титаны Северного побережья №5

Двигатели парома ревут под нами, когда мы пересекаем пролив Лонг-Айленда в направлении Коннектикута. Прислонившись к дверце со стороны водителя, я продолжаю наблюдать, как поднимается и опускается грудь Хеннемана на пассажирском сиденье. Он храпит так, словно кто-то пытается задушить медведя в замедленной съемке. Из-за этого мне хочется проверить, улучшит ли удушье акустику. Я протягиваю руку и тычу его в плечо. Он не просыпается, просто ерзает на кожаном сиденье, запрокидывая голову, а потом снова возвращается к ощущению неисправного товарного поезда. К хуям мою жизнь. Серьезно, к хуям его жизнь. Если так пойдет и дальше, один из нас не доберется до Коннектикута. Я потираю виски большими пальцами, напоминая себе, что это была моя идея. Но до того, как мы причалим в Новом Лондоне, остается еще час, и игнорировать желание обхватить его руками за горло и сжимать до тех пор, пока шум не прекратится, становится все труднее. О том, чтобы выбросить его за борт, не может быть и речи. Мое левое плечо все еще болит после того, как два часа назад я вытащил его из квартиры и затащил в машину. Он ростом два метра и сложен как кирпичный дом, но успокоительное подействовало на него слишком сильно. Только что он стоял прямо, а в следующий миг превратился в тряпичную куклу. Мне пришлось наполовину тащить, наполовину нести его до машины, надеясь, что никто не ничего не увидит. Не увидели. Никто никогда не видит. Мой телефон вибрирует на центральной консоли, на экране высвечивается имя Виктора. Я отклоняю вызов. Снова. Четвертый раз за час. Без сомнения, все мои друзья гадают, где я нахожусь, когда мне следовало бы прямо сейчас произносить тосты за Илая и Алексея, празднуя начало их новой совместной жизни. Вместо этого я сижу на гребаном пароме с бесчувственным гигантом, направляющимся в Стонингтон, чтобы совершить брачный аферу. Стратегия, не более того. Такой ход восхитил бы моего отца, будь у него было хоть что-то, напоминающее душу. К счастью для меня, в Коннектикуте нет периода ожидания, и свидетели не требуются. Можно получить разрешение на брак и провести церемонию в тот же день. Мы приедем и сразу же уедем, а к ужину вернемся в Роузвуд-Бей. Мои родители планируют объявить о моей помолвке с Вероникой Каллахан на пресс-конференции, посвященной слиянию компаний, на следующей неделе. Не могу дождаться этого дерьмового шоу. Ничто не разрушает брак по расчету быстрее, чем неожиданный муж. Эта мысль не должна вызывать у меня улыбку. Но я улыбаюсь. Выйти замуж за Рея Хеннемана — это самая чистая и острая игра, которая у меня осталась, все равно что отдать пас через трех защитников – рискованно, но когда получается, это разрушительно. Если честно, не такого я для себя хотел. Последние шесть дней я провел, обдумывая все возможные варианты выхода из того дерьма, которое вывалил на меня мой отец. Я пытался публично разрушить наши отношения с Вероникой, пытался распускать слухи о встречах в клубах, даже позволил ей застать меня с какой-то девушкой, сосущей мой член. Ничего. Вероника хочет этого брака так же сильно, как и наши родители. Но почему? Я ей не нужен, она меня не любит, я ей даже не нравлюсь половину времени. Оставалось только одно решение. Выйти замуж за кого-то другого. Каждый гребаный вариант, который я придумывал, только создавал новые проблемы. Несколько дней назад Виктор прислал мне сообщение, спрашивая, приду ли я с Вероникой на свадьбу или приду один. И тут я вспомнил, что Хеннеман присматривал за его кошкой. Он – стратегический выбор. Держится особняком. У него нет друзей, о которых стоило бы беспокоиться, он никогда никого не приводит с собой, никогда не устраивает сцен — просто еще один студент-стипендиат, который не поднимает шума. И это делает его легкой мишенью. Им легко управлять. Я смотрю на своего товарища по команде, который снова поворачивается, прислонившись головой к окну, свет падает под таким углом, что становится более заметен маленький белый шрам на его лбу. Даже без сознания он занимает слишком много места, как будто его тело не умеет быть маленьким. Иронично, потому что он всегда пытается замкнуться в себе. Я реально собираюсь замуж за мужчину? То, что произошло в Майами, было случайностью. Райан был ошибкой, не более того. И если я выйду замуж за мужчину, мои родители перестанут пытаться навязать мне Веронику. Хеннеман – идеальный выбор. Я пощипываю себя за переносицу. Как моя жизнь докатилась от момента драфта в НХЛ до того, как я связал себя чертовыми узами брака? Паром слегка кренится, когда мы попадаем в более бурную воду, и Хеннеман открывает глаза. Его янтарные радужки расфокусированы, зрачки все еще слегка расширены. – Где... – Его голос звучит надтреснуто, едва слышимый из-за шума двигателя. Я выпрямляюсь. – В Коннектикуте. Он пытается сесть, его движения замедлены, но он приходит в себя. Действие наркотика заканчивается. Хорошо. Мне нужно, чтобы он был достаточно вразумителен, чтобы сказать «Согласен», не пуская слюни на самого себя. – Ты накачал меня наркотиками. Я пожимаю плечами. – Минут через двадцать будешь в порядке. Его взгляд скользит по воде, видимой сквозь ветровое стекло, затем возвращается ко мне. – Это похищение. – Это решение проблем. – Я беру с консоли свой телефон и отправляю мировому судье короткое сообщение, подтверждающее, что никаких изменений в нашей встрече не произошло. – Не делай вид, что у тебя сегодня были другие дела. Его кулаки сжимаются на бедрах, костяшки пальцев белеют. Выцветшие шрамы, покрывающие их, становятся более заметными, а сухожилия на предплечьях выступают, как стальные тросы. Наверное, он мог бы свернуть мне шею, даже не пытаясь. – Я не выйду за тебя замуж. – Нет, выйдешь. Паром сигналит, и мы начинаем причаливать. Я ввожу в навигатор данные о ратуше Стонингтона и переключаю передачу на «Maserati Grecale». Как только трап опускается, я съезжаю с парома на дорогу. Мой товарищ по команде смотрит в окно, потягиваясь и разминая пальцы, скорее всего, пытаясь справиться с затяжным действием наркотика. Его дыхание выравнивается, но плечи все еще напряжены. Он фыркает, качая головой, по-прежнему отвернувшись от меня. – Это полный пиздец. – Это необходимость. Он оборачивается, стиснув зубы. – Для тебя. Не для меня. Я закатываю глаза. – У тебя нет выбора. Я говорил тебе, что произойдет, если откажешься. Его губы сжимаются в тонкую линию, когда он смотрит мне в глаза, вздернув подбородок. – Что я должен... делать... когда мы поженимся? – На людях ты будешь улыбаться, а я буду притворяться, что ты действительно что-то значишь. Мы будем держаться за руки, целоваться на глазах у людей, класть руку друг другу на поясницу. Ну, знаешь, проявлять привязанность и все такое. Наедине ты для меня никто. Он вздрагивает, впиваясь пальцами в бедра. Хорошо. Если мысль о физическом контакте с парнем вызывает у него отвращение, то, по крайней мере, это означает, что он не увидит ничего большего в этом соглашении. Не то чтобы я чего-то ждал. Но какой-то контакт будет необходим. – Кроме того, никаких свиданий, пока мы женаты. Не пытайся это скрывать. Если кто-нибудь поймет, что это фарс, для нас обоих все кончено. – Мой взгляд скользит по нему, равнодушный и пренебрежительный. – Хотя, думаю, это не такая уж большая жертва для тебя. Кому вообще нужен такой слабый человек, как ты? Он опускает взгляд на колени, его тело напрягается. Похоже, я задел за живое. Затем он снова поднимает взгляд, стиснув зубы. – Если я такой жалкий, то почему я? Почему бы тебе просто не жениться на своей девушке? – Как раз этого я и пытаюсь избежать. Он фыркает, прислоняясь головой к окну и закрывая глаза. – Трус. Итак, у моего будущего мужа, оказывается, есть характер. Стараясь не думать об этом, я сосредотачиваюсь на том, что происходит впереди, и вижу здание муниципалитета — белая вагонка, выложенная кирпичом дорожка, цветущие гортензии — очарование Новой Англии, воплощенное в легальном бизнесе. Я крепче сжимаю руль, заезжаю на стоянку и паркуюсь. Я поворачиваюсь к Хеннеману. Цвет его лица стал лучше. – Мы идем внутрь, чтобы получить лицензию. Мировой судья встретит нас здесь через полчаса. Ты улыбаешься, киваешь и говоришь «Да», когда тебя спросят. Думаешь, ты сможешь справиться, не облажавшись? Он свирепо смотрит на меня. – Сколько еще будет продолжаться этот кошмар? Моя рука двигается быстрее, чем я успеваю подумать, и я хватаю его за горло, не сдавливая, просто удерживая. Его пульс бьется под моим большим пальцем, но он не отстраняется, только смотрит на меня своими янтарными глазами. – Пока ты мне полезен. Могут пройти недели, а могут и месяцы. Зависит от того, как быстро мой отец и Каллаханы отступятся. Я отпускаю его, его кожа слишком теплая для моей ладони. Пора превратить этого ничтожество в моего мужа. – Пошли. Я беру папку с документами с заднего сиденья. Свидетельство о рождении Хеннемана было легко получить, поскольку он стипендиат и спортсмен национальной лиги. – И Хеннеман. Устрой сцену, попробуй рассказать кому-нибудь, что происходит на самом деле, и я позабочусь, чтобы ты исчез. Его тело напрягается, и он смотрит на меня так, словно ищет что-то на моем лице. Может быть, милосердие или знак того, что я блефую. Он не найдет ни того, ни другого. – Я не стану убегать. Не могу себе этого позволить. Мы выходим из машины и вместе идем к зданию. Хеннеман двигается осторожно, как будто не совсем уверен, что ноги его удержат, его походка нетвердая. Он оглядывается по сторонам, голова повернута набок, плечи напряжены. – Расслабься. Он не расслабляется. Во всяком случае, его дыхание становится прерывистым, на лбу выступает пот. Его руки дрожат, едва заметно, но все же. – Остановись. – Я сжимаю его бицепс. Мои пальцы едва обхватывают твердую мышцу. –Дыши. Сейчас. Его глаза встречаются с моими, широко раскрытые, дикие и потерянные. Еще в них есть что-то затравленное – такое выражение я видел только у Джексона, после той истории с тренером Баклендом. Я с трудом сглатываю, мой большой палец без разрешения касается его руки, и я отдергиваю его. Блядь. Я прочищаю горло и выпрямляюсь в полный рост. – Успокойся. Дыши. Вдыхай через нос, выдыхай через рот. Он повинуется. Мы немного стоим снаружи, пока он не успокаивается, а затем заходим внутрь. Секретарша за стойкой – женщина средних лет с седеющими волосами и доброй улыбкой, которая слегка дрогнула, когда она увидела нас. – Мы хотели бы подать заявление на получение разрешения на брак. – Я пододвигаю бумаги к ней, не утруждая себя светской беседой. Она просматривает все, затем снова смотрит на нас. – Вы, мальчики, уверены? Важный шаг. – Уверены. – Мой голос остается ровным, но по коже пробегает дрожь, когда я беру Хеннемана за руку. Его ладонь влажная, но он не отстраняется. – Не так ли, малыш? Он кивает, на его лице фальшивая улыбка. – Да, мы уверены. Тридцать минут спустя мы получили лицензию. Мировой судья встречает нас в боковом кабинете. Над головой жужжат лампы дневного света, в воздухе витает слабый запах кофе. Никаких цветов. Никакой музыки. Никаких свидетелей. Идеально. Большая часть того, что она говорит, не доходит до меня до конца. – Берешь ли ты, Коннор Уолш, Рея Хеннемана в законные мужья? – Да. – Берешь ли ты, Рей Хеннеман, Коннора Уолша в законные мужья? – Да. – Его голос едва слышен. – Властью, данной мне штатом Коннектикут, я объявляю вас законными супругами. Можете поцеловаться. Мы не обмениваемся кольцами, но обмениваемся небрежным поцелуем. Хеннеман напрягается, когда наши губы встречаются, и крепко зажмуривает глаза, как будто для него это самый тяжелый момент за день. Я не затягиваю, особенно когда мой мозг начинает замечать, какие мягкие и теплые у него губы. Я отстраняюсь, стиснув зубы. Мы заканчиваем подписывать официальный документ, который Хеннеман не утруждает себя чтением. Я складываю свидетельство о браке и засовываю его в карман, в ушах у меня глухо звенит. Вот оно. Я больше не имею права жениться на Веронике Каллахан. Хеннеман не смотрит на меня. Его взгляд устремлен в стену, потерянный, отсутствующий. – Пора домой, муженек. – Даже для меня это звучит странно, как называть нож цветком. Но мне придется к этому привыкнуть, по крайней мере, пока. Когда мы идем через парковку, колени Хеннемана подгибаются, и он спотыкается. Я ловлю его, прежде чем он падает на тротуар, и обнимаю за талию. Его твердые мускулы напрягаются, и на секунду я забываю отпустить его. Он напрягается, затем отстраняется. – Я в порядке. – Нет, не в порядке. Но если ты продолжишь так себя вести, в следующий раз я позволю тебе упасть на асфальт. Я подхожу к машине, отпираю ее, затем открываю для него пассажирскую дверь. – Садись. Хеннеман ничего не говорит, просто опускается на сиденье. Он полностью замкнулся в себе, ушел куда-то, где я не могу за ним уследить. Не то чтобы мне хотелось. Я наклоняюсь к нему, понизив голос. – Если попытаешься отступить или создать проблемы, то потеряешь все. Свою стипендию, свое будущее, свою гребаную жизнь. Моей семье принадлежит половина Роузвуд-Бэй, включая копов. Никто тебе не поможет. Никто не будет по тебе скучать. Наконец он смотрит на меня пустыми глазами. – Ты монстр. Понял. – Добро пожаловать в семью, дорогой муж. Теперь ты мой. По закону. – Я захлопываю дверцу, обхожу капот и сажусь на водительское сиденье. – О, и последнее... в этом году мы будем жить в общежитии вместе. У него перехватывает дыхание, по щеке стекает слеза. Но он быстро вытирает ее. Меня учили быть безжалостным, брать, что хочу, использовать все средства, все преимущества, воспринимать слабость как благоприятную возможность, а доброту – как глупость. Урок усвоен. И мой отец скоро узнает, как далеко я готов зайти, чтобы вернуть свою жизнь обратно.