Безжалостный титан. Титаны Северного побережья №5

Я стою в дверном проеме, мои немногочисленные пожитки сложены в поношенные спортивные сумки у моих ног. Комната больше, чем мой старый одноместный номер, и все же с таким же успехом это могла быть клетка. Две кровати. Два письменных стола. Два комода. Одна ванная комната. И один муж, о котором я никогда не просил. Жаль, что у меня все еще нет прошлогодней комнаты, которую тренер Ниеминен и мой приемный отец забронировали для меня, когда я приехал в Крествуд. О том, чтобы завести соседа по комнате, не могло быть и речи, особенно учитывая, что последние четыре года я ни с кем не чувствовал себя в безопасности. Мои руки не перестают дрожать, поэтому я засовываю их в карманы своих штанов. Прошло три дня с тех пор, как Уолш наставил на меня пистолет, накачал наркотиками, а затем заставил выйти за него замуж. Мое тело все еще не осознало того, что произошло. Большую часть субботы из-за наркотиков я был как в тумане, то приходя в себя, то теряя сознание, пока мой разум пытался осознать невозможное. Я замужем. Эти слова камнем лежали у меня в груди. Мама всегда говорила, что я найду того, кто сразит меня наповал. Думаю, то, что меня накачали наркотиками и притащили в Коннектикут, считается. Надо было прочитать мелкий шрифт. – Планируешь простоять там весь день? – Голос тренера Харпера пугает меня. Он несет одну из моих коробок, изучая меня тем всезнающим взглядом, который у него иногда появляется, как будто он может видеть сквозь мою кожу все, что находится под ней. – Извините. – Я поднимаю с пола две свои сумки и захожу в комнату, занимая кровать у окна. Не потому, что мне нравится вид из окна, а потому, что это дальше от двери. Тренер Харпер ставит коробку на ближайший стол и, нахмурив брови, окидывает меня взглядом, как будто делал это все выходные. – Виктор готов выследить Коннора за то, что тот пропустил свадьбу. Я не видел его таким взбешенным с тех пор, как в прошлом семестре на Мерси напали. У меня сжимается сердце. Капитан моей собственной команды держит меня в плену, и никто не придет, чтобы спасти меня. Не так, как они спасли Мерси. Потому что я не один из них. Еще я ничего не говорил Каю. До сих пор не могу поверить, что мы учимся в одном колледже. Но что бы я мог сказать о своей нынешней ситуации? Он хотел убить Найта за то, что тот ударил меня на вечеринке братства в прошлом году. Не представляю, что бы он сделал с Коннором. Нет. Я не могу втягивать его в это. Однажды Кай спас меня, прибежав, когда… Я качаю головой, не желая, чтобы это воспоминание завладело мной, и потираю мурашки, покрывающие мои руки. Теперь я стал сильнее. Я должен сам справиться со своими проблемами. – Рей? – голос тренера Харпера возвращает меня назад. – Ты в порядке? Я заставляю себя кивнуть, но движение получается каким-то деревянным. – Да. Просто устал. Его челюсть сжимается. – С тех пор, как мы вернулись, тебя не было дома. Если что-то случилось, пока нас не было, ты можешь поговорить со мной об этом. Вот только мой муж убьет меня, если я это сделаю. Хотя на данный момент смерть, возможно, лучший вариант. По крайней мере, трупу не придется делить с ним комнату. – Ничего не случилось. – Я пойду заберу последнюю коробку. – Тренер пристально смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию, как будто пытается сдержать свой гнев. – Ты уверен, что с тобой все в порядке? Мы с Ниеминеном могли бы поговорить с жилищными службами, может, нам удастся найти для тебя одноместное жилье? – Все в порядке. Но я не в порядке. Уже давно не в порядке. Как только он уходит, я глубоко вздыхаю и бросаю рюкзак на кровать. Мой желудок сжимается, когда я открываю его, затем достаю блокнот и достаю две фотографии, спрятанные внутри. При виде первой у меня на глаза наворачиваются слезы. На ней вся моя семья. У мамы на носу сахарная пудра. Папа приделывает Саре заячьи ушки, и свет кухонного фонаря отражается от его обручального кольца. Сара улыбается так широко, что я почти слышу, как она фыркает, когда смеется слишком сильно. И вот я в семь лет держу медведя так, словно только что выиграл Кубок Стэнли. Чего бы я только не отдал, чтобы увидеть их вживую. Чтобы обнять их еще раз. Слезы текут по моим щекам, когда я перехожу ко второму фото, водя большим пальцем по краям. Рука Сары обнимает меня за плечи, мы едва сдерживаем смех. Ее рот широко раскрыт, вероятно, она рассказывает одну из тех шуток, в которых она забывает о кульминации на полпути, но все равно продолжает ее. Они мертвы. А я все еще здесь, все еще дышу, хотя все, чего я когда-либо хотел, – это остановиться. Мой желудок скручивается в узел, ладони покрываются холодным потом. Под ребрами пульсирует тупая боль, напоминая мне о том, что я пережил. И о том, чего я не пережил. Я с трудом сглатываю, комок в горле ощущается так, словно кто-то сжимает мою шею. Я хотел последовать за ними. Хотел так сильно, что почувствовал вкус пепла на языке. Пока Коннор не направил на меня пистолет, я вдруг захотел жить. Черт, как это работает. Вытерев глаза, я убираю фотографии обратно в блокнот и убираю его в ящик стола. Следующим из моего рюкзака вылезает мишка, и я укладываю его на подушку. С одной стороны у него шерсть свалялась, а возле уха — едва заметное коричневатое пятнышко от крови, которое так и не удалось смыть. Мышка проделала несколько маленьких дырочек на животе. Я не в обиде на нее, потому что она тоже нашла его приятным. Вчера вечером она даже втиснулась между мной и медведем. Новотны был не в восторге от того, что я остался на выходные, потому что Мышка игнорировала его с тех пор, как он вернулся из Австрии. Он мимоходом упомянул, что я должен уехать в субботу. Но тренер настоял, чтобы я остался, сказав, что он поможет мне переехать, поскольку у меня нет машины. – Уже определился с кроватью? Я оборачиваюсь. В дверях стоит Коннор. Он исчез после того, как отвез меня домой в пятницу вечером. Просто высадил меня у обочины и уехал. Жаль, что ненадолго. – Эм, да. Его дизайнерский чемодан с глухим стуком падает на пол, когда он подкатывает его к другой кровати. На нем темно-синие джинсы и белые кроссовки, вероятно, фирменные. Держу пари, что и бордовая футболка тоже. Сомневаюсь, что такой богатый человек, как Коннор, стал бы носить что-либо из благотворительного магазина или «Target». – Где Харпер? Я видел его внедорожник на улице. Я пожимаю плечами, затем втягиваю голову в плечи, пытаясь казаться меньше, как будто я не самый крупный человек в комнате. – Разве ты не проходил мимо него? Наше общежитие – это перестроенный особняк. Здесь нет лифтов, поэтому им пришлось бы пройти мимо друг друга. Если только тренер не передумал. Большинство общежитий хоккейной команды находятся здесь, так что, возможно, он понадобился кому-то из моих товарищей по команде. Телефон Коннора вибрирует, и он достает его из кармана, ворча, прежде чем бросить на кровать. Я смотрю на экран. Вероника. Его девушка... бывшая девушка. Почему он не мог просто жениться на ней, а потом развестись? Черт, почему он не мог найти какую-нибудь другую девушку? Зачем втягивать в эту историю меня? Или, может, в этом и причина. Женившись на мужчине, Коннор делает так, чтобы его родители не смогли осуществить свои планы. Я скрежещу зубами до боли в висках и заставляю плечи оставаться расслабленными, но мышцы все равно напрягаются. – Ты ему что-нибудь сказал? – Голос Коннора становится низким и угрожающим. Я качаю головой и начинаю распаковывать вещи. Это лучше, чем ударить его. Я не могу позволить себе потерять контроль. Никогда больше. – Что сказал? – Входит тренер Харпер с последними моими вещами и свирепо смотрит на моего мужа. – Хочешь мне что-то сказать, Уолш? Мускул на челюсти Коннора дергается, как будто он борется с желанием обнажить зубы. – Где Виктор? Думал, он присоединится. Тренер ставит коробку на пол возле моего стола, не сводя глаз с Коннора. – Повез Мышку к ветеринару. Мои глаза расширяются, рот раскрывается. Тренер поворачивается ко мне и поднимает руку. – Ты не сделал ничего плохого. – А я сделал? – Коннор приподнимает бровь, как бы бросая вызов мужчине или, скорее, проверяя, не солгал ли я о том, что кому-то что-то рассказал. Верхняя губа Тренера дергается. Но вместо того, чтобы спорить, он поворачивается ко мне. – Если тебе что-нибудь понадобится, дай мне знать. Я киваю, затем он уходит, и остаемся только мы с Коннором. Одни. Мое сердце бешено колотится. Но Коннор ничего не говорит, просто распаковывает вещи. Я продолжаю делать то же самое. У него так много всего: дорогая одежда, первоклассный ноутбук, новейший «Nintendo Switch». На контрасте я чувствую себя маленьким. Бедным. Я быстро складываю свои выцветшие футболки, заправляя торчащие нитки в швы, чтобы их не было видно. Коннор наблюдает, как я подхожу к шкафу. Его карие глаза задерживаются на мгновение, прежде чем он отводит взгляд. Опустив голову, я начинаю складывать вещи от края до края. Это одна из немногих вещей, которая дает мне хоть какое-то чувство контроля с того дня, как восемь лет назад моя жизнь пошла наперекосяк. – Это тот самый печально известный медведь? Я оборачиваюсь и вижу, что Коннор держит моего плюшевого мишку. – Нет, – выдыхаю я сквозь зубы, раздувая ноздри. – Положи. Его. На место. – Серьезно? Тебе девятнадцать, а ты все еще спишь с мягкой игрушкой? – Смех Коннора жесток, как острые лезвия льда. – Я сказал, отпусти его! – Или что? – Он подбрасывает медведя вверх, и тот кувыркается в воздухе, совсем как... тело Сары. В одну секунду я стою у комода, а в следующую – прижимаю Коннора к стене, зажимая предплечьем его горло. Медведь падает на пол между нами. – Ты угрожал моей стипендии. Моей жизни. – Мой голос звучит не так, как обычно. Вместо этого это низкий рокот. Я наклоняюсь ближе, нависая над ним. – Не трогай. Моего. Гребаного. Медведя. Коннор застывает, на долю секунды его челюсть отвисает, дыхание прерывается, а зрачки расширяются. Он поднимает руки, растопыривая пальцы, словно пытаясь удержаться на ногах, затем сжимает их в кулаки, упираясь в мое предплечье. Его подбородок выступает вперед, линия рта становится жестче. – А что, если я этого не сделаю? Я сильнее прижимаю предплечье к его горлу, приподнимая его ровно настолько, чтобы пальцы его ног едва касались пола. Мой пульс стучит в ушах, а в висках нарастает давление. – Ты лишил меня свободы, когда заставил выйти за тебя замуж. Лишил меня первого поцелуя. Я не позволю тебе забрать моего медведя. Он замирает, приоткрыв рот, и секунду просто смотрит на меня. – Твой... первый поцелуй? У меня горят лицо и шея. Хотя есть несколько причин, по которым я никогда ни с кем не целовался, главная из них – одна. Никто не хочет такого, как я. Кого-то сломленного, покрытого шрамами и ничего не стоящего. Коннор ухмыляется, и я продолжаю, мои ноздри раздуваются, зубы обнажены. Он смотрит на меня, даже когда бормочет что-то, ударяя меня по руке, его лицо багровеет. Нет. Нет. Нет. В прошлый раз, когда я потерял самообладание, люди оказались в больнице. А я оказался в приюте. Я больше никому не причиню такой боли. Даже Коннору. Я отступаю так быстро, что чуть не спотыкаюсь. Когда его цвет возвращается к нормальному, я хватаю медведя с пола и прижимаю к груди. – Не трогай его больше. Даже не смотри на него. Он потирает горло, свирепо глядя на меня. – Медведь под запретом. Пока. – Пошел на хуй. Зря я так сказал, потому что Коннор бросается вперед и хватает меня за серую футболку. Он прижимает меня спиной к столу, рыча сквозь стиснутые зубы. – Яйца отрасли? – Его горячее дыхание на моем лице, сладкое, как арбуз. – Может, тебе нужно напомнить, кому ты принадлежишь. Все сужается до точек соприкосновения — костяшки его пальцев на моей груди, его бедро между моими, то, как его взгляд то и дело опускается к моему рту. По коже пробегают мурашки, пульс бьется где-то в горле. Что-то глубоко внутри меня сжимается, горячее и неправильное, и… Нет! Я отклоняюсь в сторону, спотыкаясь, чтобы увеличить расстояние между нами. Все мое тело дрожит, сердце бешено колотится, легкие сжимаются. К горлу подкатывает желчь. Мои пальцы впиваются в плюшевого мишку, хватаясь за него, как за спасательный круг. Он слишком близко. Слишком близко. Слишком близко. Коннор протягивает руку, затем резко отдергивает ее. Но он не двигается, просто стоит на месте. – Оставь меня в покое! – Я отворачиваюсь и зарываюсь лицом в поношенный мех моего медведя, крепко зажмуриваю глаза, не в силах унять дрожь. – Посмотри на меня. – Убирайся! Пожалуйста! – Мой голос срывается, высокий и отчаянный, как будто мне снова одиннадцать, когда все закончилось. – Пожалуйста! Пожалуйста! Просто уходи! Мгновение спустя дверь закрывается. Я стою так, уткнувшись в плюшевого мишку, и рыдаю, пока, наконец, не успокаиваюсь настолько, что открываю глаза. Коннор ушел. Не уверен, был ли он в ванной или совсем покинул общежитие. Не важно. Он видел. Видел, как я разлетелся на куски. И теперь он собирается использовать это, чтобы контролировать меня. Чтобы мучить меня. Я падаю на кровать и сворачиваюсь клубочком, крепко прижимая к себе медвежонка. Комната немного кружится, заставляя мой желудок скручиваться. Я снова закрываю глаза и сосредотачиваюсь на мехе под своей щекой, ожидая, когда все успокоится. Второй год обучения должен был стать шагом вперед. Я должен был усерднее работать, играть лучше, доказать, что я здесь свой. Вместо этого все разваливается еще до начала сезона. Как и в тот день, когда не все из нас добрались домой.