От охотника к герою

В голове Киллуа не было ни единой связной мысли, только какие-то матерные обрывки, приходящие один за другим. Он чудом не снёс дверь, ведущую из их с Гоном комнаты в коридор. Он кинулся вниз по лестнице, но Гон, выскочивший следом за ним, спрыгнул напрямую на нижний этаж и встал перед Киллуа, схватив его за руку. Киллуа замер. Его поймали, какой позор. Его сердце билось, как сумасшедшее, пульс отдавался в ушах, и Киллуа зажмурился, не в силах выносить вдобавок к этому взгляд Гона. Полный напряжения, тоски, вины и… чего-то ещё, что Киллуа не мог разобрать. Ему было страшно. И ему было стыдно. Казалось, он состоял только из этих двух чувств. Он не мог сейчас видеть Гона. Его разум мутнеет, его начинает тошнить, он вспоминает свой панический страх в тот момент, когда он думал, что потерял Гона. Он не справился. Сверхновая взорвалась, а он был слишком близко и обжёгся. — Отпусти, — тихо попросил Киллуа. Хватка на его запястье только усилилась, и это разозлило Киллуа. Неужели так сложно его хоть раз послушать?! Киллуа открыл глаза, с яростью глядя на Гона. — Пусти! Гон упрямо сжал губы, хмурясь. Он явно не собирался это делать. — Что происходит? — донёсся робкий вопрос с верхнего этажа. Оба одновременно вскинули головы. Изуку в одной пижаме стоял возле лестницы. Он считал атмосферу мгновенно, и теперь на его глазах застыла слёзная пелена. — Гон? Киллуа? — тихо позвал он, когда ни один из них ему так и не ответил. Киллуа выдохнул сквозь сжатые зубы. Изуку. Эзукай. Его… Их сын. Ругаться при нём нельзя, но ещё минуту рядом с Гоном он тоже не вытерпит. — Изуку, я потом всё объясню. Правда. Гон, отпусти меня, — потребовал он снова. И вздохнул, понимая, что надо хотя бы немного быть честным насчёт своих мотивов. — Мне… Мне нужно время. Я не могу сейчас тебя видеть. Мне нужны сутки. Двадцать четыре часа. — Я не отпущу тебя, — Гон упрямо мотнул головой. — Нам нужно поговорить. — Зачем? Этот вопрос ввёл Гона в ступор. Даже Изуку не понял этого вопроса. — Что значит «зачем»? Ты бежишь, потому что я… — начал Гон. — Мы уже решили этот вопрос. В том будущем, которого не помним. Зачем? — холодно спросил Киллуа. — Идти по второму кругу? Это слишком глупо. Дай мне остыть, и мы вернёмся к тому, что было. — «Остыть»? Киллуа, но проблема не в тебе. Это я. Я должен объясниться. — Ты объяснился. И я это принял, раз мы оба здесь. Мне этого достаточно. В будущем… — Киллуа отвёл взгляд. — Мне плевать на будущее, — прямо заявил Гон. — Я могу объясниться второй раз — хоть десятый, хоть тысячный. Мне неважно, что было тогда. Я хочу прояснить всё сейчас. Кацуки, тихо подошедший к брату, шёпотом спросил: «Что за херня?». Тот лишь помотал головой, пытаясь не заплакать прямо в этот момент. Нахмурившись, Кацуки перевёл взгляд на парочку внизу. — Ты хочешь, а я нет. Ты можешь хоть раз забыть про свои «хочу»?! Я прошу слишком много?! — Киллуа взорвался. Гон поджал губы. — Нет, — неохотно признал он. — Но останься тут. Я не буду попадаться тебе на глаза. Киллуа буркнул: — Чёрт с тобой. Просто свали. Гон быстро ушёл через окно, а Киллуа оставшись один, как и хотел, быстро смахнул с лица выступившие слёзы. — Я… Я объясню это чуть позже, Изуку, — пробормотал он и, развернувшись, почти врезался в Мицуки. — Киллуа, что с тобой? — нахмурилась Мицуки. Глаза Киллуа всё ещё были влажными, и трудно не заметить, насколько он взвинчен. — Я буду в порядке, — глухо ответил Киллуа, огибая её и направляясь в ванную. Мицуки перевела взгляд на детей. — Они поссорились. Серьёзно, по всей видимости, — с убитым видом уведомил её Изуку. Он сам был готов лить слёзы. С самого рождения он знал, что ото-сан и то-чан любят друг друга, глубоко и сильно. В каждом взгляде, слове, жесте сквозили привязанность и счастье. Последние несколько месяцев только укрепили это его знание. Он познакомился с ними заново, заново узнал об их чувствах к друг другу, и всё говорило об одном. Они любили друг друга. Но сейчас они не могут быть рядом. Киллуа ещё никогда не был так холоден к Гону. Гон никогда не источал такое количество вины. Что-то случилось, сломало их. Возможно, и сломало их любовь. А если так теперь будет всегда? Тревога загоняла Изуку в истерику. Так не должно быть! Никогда! — Эй. Ты меня сейчас своей аурой спалишь! — рявкнул на него Кацуки. Изуку вздрогнул. Рэн, вызванный его ужасающей тревогой, действительно начал выходить за рамки. — Прости. Я просто… Они же помирятся, да? — жалобно спросил Изуку. Его брат вздохнул: — Должны. Киллуа верно сказал, они уже должны были это пройти лет… двадцать назад? Я не знаю, но очень на то похоже! Так что не вздумай реветь! — Угу, — тихо хныкнул Изуку. — И не стой тут. Иди одевайся, — Кацуки, взяв его за плечи, развернул в обратном направлении. Стоять и медитировать на месте, где твои родители только что рассорились, — не лучший вариант. Потом Кацуки не выдержал и обернулся сам. «Ты можешь хоть раз забыть про свои «хочу»?! Я прошу слишком много?!» Его самого едва не передёрнуло от отчаяния, сквозившего в голосе Киллуа. Что, блять, нужно было натворить, чтобы довести парня, который всё детство провёл в убийствах и пытках, до такого?! Видимо, талантов у Гона слишком много, и все какие-то херовые. От завтрака Киллуа отказался. Также он не пустил в комнату, где закрылся, ни Масару, ни Мицуки. — Понятия не имею, что делать, — вздохнул Масару. За столом было так тихо и уныло, что весь аппетит терялся. — В чём вообще причина их ссоры? — Мицуки хмурилась, пытаясь скрыть свою тревогу. Меньше всего детям, и особенно Изуку, нужно было знать, насколько дезориентированы сами взрослые. Родители — это опора, и они должны ею оставаться всегда. — Я не знаю. Гон говорил мне, что они с Киллуа расставались, — тихо признался Масару. — Но никогда не признавался почему. «История на другой раз». — Да какая разница?! — вскипел Кацуки, вскакивая из-за стола. — Ну знали бы мы это всё, и что?! «Киллуа, Гон, мы знаем, вам сейчас хуёво, но смотрите, вот как вы решили эту проблему тогда! Заткните нахуй свои чувства сейчас, а то нам как-то неловко, что вы разосрались!» — так, что ли?! Сидящий рядом Изуку всхлипнул. Ему было тяжело это слышать, но ещё тяжелее осознавать, что по-своему Каччан прав. Его родителям больно. А Изуку, будучи эгоистичным ребёнком, просто хочет, чтобы всё вернулось в норму, к тому, к чему он привык. И что делать Гону и Киллуа? Последовать его желанию? Наступить себе на горло, проглотить свою боль, сделать вид, что ничего не было? Они живые люди, они имеют право на чувства. Вот только легче от этого Изуку не становится. Кацуки вздрогнул, услышав всхлип брата, и повернулся к нему, снижая громкость: — Изуку, они справятся. Справились тогда — справятся сейчас. Похоже на то, что проебался Гон — ты думаешь, Киллуа не простит его? Он всегда его прощает. Масару сомневался, стоит ли ему говорить, но в итоге добавил: — Изуку, они с трудом выносят разлуку даже в пару часов. Гон устраивает истерики, когда Киллуа уходит в душ один. Киллуа постоянно следит за ним исподтишка, как надзиратель. Они не смогут долго пробыть друг без друга. Но сейчас им обоим нужно разобраться в себе. Ты можешь только помочь им. Быть рядом. Киллуа нас не впустил, но ты можешь попробовать. Изуку закивал, быстро вытирая набежавшие слёзы. — Да, я сделаю всё, что смогу. Спасибо. — Мы можем остаться, — предложила Мицуки. — Если тебе так будет легче… — Нет! Нет, я… Я справлюсь. Спасибо, не нужно, — Изуку нервно выдохнул и поднялся. Он быстро добежал до комнаты Киллуа — Киллуа и Гона, спальни самого Изуку, где временно разместили его родных родителей. Изуку застыл в нерешительности перед дверью. Что ему сказать? Да какая разница? Киллуа сейчас нельзя оставлять одного. — Ото-сан, — тихо позвал Изуку. Дверь вскоре щёлкнула, открываясь, и Изуку проскочил в спальню. Глаза Киллуа всё ещё были покрасневшими. — Извини, — хрипло сказал он, отводя взгляд. — Тебе не нужно было видеть это всё. Чёрт, это нелепо! — Киллуа разозлился на себя в который раз за это утро. — Я не должен был убегать и устраивать глупые истерики, это просто смешно! Я знаю, что в будущем всё иначе! Знаю! Я просто… Он застыл, когда Изуку обнял его. Слёзы снова выступили на глазах Киллуа. — Тебе больно, ото-сан, — прошептал Изуку. — Как я могу это не понимать? Я знаю, каково это. Ты всегда это скрываешь. Я не знаю, это ваши традиции воспитания или твой характер, но ты никогда не считаешь свою боль, свои чувства, чем-то значимым. Ты всегда ставишь себя на последнее место. Так не должно быть. Киллуа не знал, что ответить. Он вообще не был способен ни на что, кроме как лить слёзы. Как будто дамба, удерживающая мощный поток реки, треснула, и всё, что он сдерживал внутри, выплеснулось наружу. Конечно, ему было больно. Изуку не нужен был ответ. Он с замиранием сердца вслушивался в тихие всхлипы Киллуа и отпечатывал в памяти каждый из них.

***

— Зачем ты это сделал?! Паристон устало вздохнул, оглядываясь назад. Гон нашёл его — разумеется, нашёл. Он бы не отпустил просто так человека, из-за которого старые раны открылись с новой силой. Паристон засел недалеко от дома Бакуго, чтобы приглядывать за развитием событий и… И, пожалуй, чтобы Гону было проще его найти. Не то чтобы Паристон много знал о его жизни, но разлука Киллуа и Гона в четырнадцать лет была общеизвестна. Можно было только догадываться, что произошло между ними, учитывая произошедшее во время войны с муравьями-химерами. Ну, Паристон и догадался. В том числе по яростному взгляду сына, направленному на него. — Дорогой, это прозвучит банально, — Паристон потёр лоб, — но я хотел не этого. — Ты говорил, что вряд ли сможешь откатить Перемотку полностью. Ты понимал, в какой ситуации мы могли застрять! — рявкнул Гон, сжимая кулаки. — Да, например, когда ты ещё был наполовину трупом, — холодно ответил Хилл. Гона передёрнуло. — И Киллуа снова бы видел тебя в этом состоянии, беспомощным и безжизненным. И снова бы винил в этом себя. — Причём здесь он?! — кричал Гон в гневе. — Почему?! Я сделал это с собой сам, почему он так реагирует?! — Спроси у него, — Паристон пожал плечами. Гон замолчал, продолжая смотреть на Паристона с упрямой злостью. Как будто Киллуа ему расскажет. — Я достиг того, что мне было нужно — вы стали сильнее, чем были, — Паристон пожал плечами. — Ваши личные… разногласия — извини, но я к этому не имею отношения. Здесь нет и не может быть моей вины. Вы пришли к этому сами. Я обеспечил вам выживание в эти дни, а эмоциональный комфорт я никому не обещал. — Какое тебе вообще до нас дело?! — прорычал Гон, не в силах оспорить сказанное. Он бесконечно злился. В основном на себя, но что ему делать с этим, он понятия не имел. Паристон слабо улыбнулся и мотнул головой: — О-о-о, как бы ты не ненавидел меня сейчас, в будущем ты будешь ненавидеть меня сильнее. Я придержу свои причины до того момента. Гон недовольно рыкнул. Ненавидеть сильнее Паристона вряд ли возможно. Гон развернулся, чтобы уйти, когда его настиг вопрос: — Ты уже принёс свою клятву, Гон? Подросток замер. Клятва? Он знает? Нахмурившись, Гон выдавил: — Нет. Я ещё только обдумываю её. — Самое время её принести. И… — Паристон отвёл взгляд. — Может быть, пополнить арсенал? Кажется, что сожаление — это самое бесполезное чувство, ведь оно не может вернуть время вспять. Но что если? Гон ещё минуту стоял без единого звука, а потом просто исчез, растворяясь в воздухе. Паристону лишь оставалось надеяться, что он понял намёк.

***

— Как тебе будет лучше? Киллуа уже выплакался и теперь сидел с хмурым видом на своём футоне. Изуку сел возле него, думая о других возможностях ему помочь. — То есть? О чём ты? — Киллуа нахмурился, не понимая, что он имеет в виду. — Мы можем остаться дома вдвоём, я отправлю Каччана на занятия. Или могу позвать всех, чтобы они составили нам компанию. — У вас ведь свои дела, занятия, — Киллуа вяло отмахнулся. Изуку упрямо поджал губы и продолжил настаивать: — Я не собираюсь никуда уходить. А если тебе это поможет, я соберу всех здесь. Ты не будешь грустить в одиночестве. Я могу сделать очень мало, но это в моих силах. Притащу кого угодно. Это не твоя забота. Просто скажи, что будет для тебя лучше. Киллуа зажмурился. Он сейчас наверняка кажется таким слабаком… Но иначе он бы сошёл с ума. — Я не хочу быть один, — прошептал Киллуа. — Позови кого-нибудь. И Изуку это сделал. Каждый прибыл так быстро, как смог. — Сколько тебе сейчас лет, получается? — Киришима разглядывал немного повзрослевшего учителя с интересом. Он только привык к тринадцатилетнему Киллуа! — Пятнадцать, — вяло ответил Киллуа. — Пятнадцать? Заяц в стрингах уже был? — спросил Каминари. Киллуа простонал и закрыл лицо руками. — А вы-то откуда это знаете?! Какой позор… — Ты сам рассказал, — фыркнул Кацуки, усаживаясь рядом с Киришимой. На этом диване они сидели вдвоём, Изуку с Киллуа — на полу, Тодороки, Каминари и Шинсо — на втором диване. — Точнее, орал на Иллуми из-за этого. Было очень смешно. — А что за заяц? — с интересом спросил Эйджиро. — Забудь! — завыл Киллуа. — Нахер этих зайцев! Нахер химер! Лучше пройдёмся по вашему прогрессу с Нэн, иначе я тут слечу с катушек! Позавчера Иллуми по просьбе Киллуа пробудил Нэн у Киришимы. Основные инструкции выдавал уже Кацуки — Иллуми тогда ушёл заниматься с Изуку. Прогресс был ожидаемо неравномерный. Киллуа дал несколько советов, сейчас его понимание Нэн углубилось по сравнению с тем, что было два года назад. Заодно пришлось провести важную для всех лекцию. — Ограничение и клятва, — тяжело выдохнул Киллуа. У него теперь не лучшие ассоциации с последним словом. Именно так Гон себя проклял. Киллуа взъерошил волосы, пытаясь отогнать в самый дальний закоулок памяти эти воспоминания. — Ограничения? — Шинсо склонил голову набок. — Если ты хочешь силы, будь готов чем-то пожертвовать, — хрипло произнёс Киллуа. — Звучит справедливо, но… жестоко? — Каминари поёжился. Киллуа прикрыл глаза. — Да. Да, так и есть. Сила не возьмётся ниоткуда. Говорят, красота требует жертв — ну, сила тоже. Ни одна техника не может быть всемогущей. Чем больше ограничений, значимых для вас ограничений, тем сильнее ваша техника — сильнее в десятки, а то и сотни раз. — Значимых для нас? — Изуку нахмурился. — Если это ограничение не несёт смысла для вас, то и для самой техники тоже. А если наоборот… — Киллуа прикусил губу. — Можно даже убить себя. — Каким образом? — подал голос Тодороки. — Ради чего? — На этот вопрос могу ответить я. Ребята резко повернулись. На пороге комнаты стоял Гон, сложивший руки на груди. Он не улыбался, как обычно, не излучал жизнерадостность и энергию. Он смотрел на всех серьёзно и немного мрачно. Это даже пугало. — Я же просил — двадцать четыре часа, — нахмурился Киллуа. — Но ты начал говорить обо мне. Логичнее это будет делать в моём присутствии, — спокойно пояснил Гон, приближаясь. Он сел напротив Киллуа, в некотором отдалении, и пристально смотрел на него. — Так может, сам и расскажешь? — Киллуа враждебно прищурился. — Я могу. А ты будешь слушать? — Похоже, что у меня есть выбор?! Каминари в панике смотрел то на одного, то на другого. Ой-ой-ой, Изуку упоминал, что дело плохо, но настолько?! Нет, пожалуйста, нет, его вера в любовь держится на этих двоих, пожалуйста… Гон поджал губы и нехотя признал: — Верно, я не дам тебе выбора. Мне нужно, чтобы ты меня выслушал. — Ты думаешь, я не знаю, что ты скажешь? — Киллуа грустно усмехнулся. — Я извинюсь? — предложил Гон. — За что? — За что угодно. За всё? Киллуа понятия не имел, что ответить. Гон его просто обескураживал в который раз. Это бесило, но в то же время так утомляло, что реагировать уже не оставалось сил. — Да, я же об этом и мечтаю, чтобы ты извинился, сам не зная за что, просто чтобы я перестал обижаться, а не для того, чтобы запомнить и перестать это делать. Вперёд, начинай свой рассказ. Но если ты его закончишь словами: «Вот что нужно делать в подобных ситуациях», — Киллуа выпустил когти, — до вечера ты точно не доживёшь. Ты понял меня? — Думаю, да. Но я никому бы не советовал поступать так, как я. В любом случае, — согласился Гон. «Я очень рад, что могу кому-то помочь таким образом, правда, но всё ещё не хочу быть ничьим примером для подражания. Это не касается ориентации, профессии или чего-либо ещё. Мой путь был сложным и болезненным, одна из причин тому — мой характер, и одну свою ужасную черту я сегодня называл — упрямство. Я не хочу, чтобы кто-то смотрел на меня и думал: «Вау, вот это круто, я хочу быть таким же целеустремлённым». Нет, это не круто, нет, вы не хотите.» — Так… О чём речь? — решился наконец их прервать Шинсо. Гон посмотрел на него: — О клятвах. Что ж, тогда я начну. Это было во время войны с муравьями-химерами. — Муравьи-химеры? Кто это? — спросил Эйджиро. — Очень агрессивный вид химер. Они нацелились на людей, как на корм, — спокойно пояснил Гон, пожимая плечами. — Но это неважно. Как началась эта война и чем закончилась, мне абсолютно наплевать. Для меня имеет значение другое — один из них убил важного для меня человека. Повисшая тишина была наполнена растерянностью. Лишь сами Гон и Киллуа понимали, о чём речь. Остальные пытались осмыслить эти слова, не особо похожие на то, что сказал бы добродушный учитель или приветливый мальчишка, каким они все знали Гона. Даже Изуку до конца не знал об этой стороне Гона. Он впитывал всё, что видел: печальный взгляд, мрачное выражение лица, обречённую решимость. Изуку не был напуган или огорчён. Он принимал. Что бы ни сказал Гон сейчас, он это примет. Таков был путь его родителей. Ему нужно это знать.