Вино и звёзды

В доме, где живут люди с каменными сердцами, всегда будет стужа.

© Оскар Уайльд. «Мальчик-Звезда».

⋆｡ﾟ☁︎｡⋆｡ ﾟ☾ ﾟ｡⋆

      Десятая. Это была десятая квартира, которую посмотрел Влад. И десятая квартира, которую не снял. Он не сомневался ни на секунду, что друзья из преисподней приложили к этому свои лапы, потому что до такого абсурда его жизнь не докатывалась ещё никогда. Ему просто отказывали: прямо, в лоб, без объяснения причин. И это выходило из рамок нормального. Он — молодой, работающий парень, без детей, животных и прочей фигни, из-за которой арендодатели готовы глотку рвать. Даже перед просмотрами не курил пару часов, чтобы дымом не воняло, создавал видимость интеллигента для хозяев, да и квартиру выбирал по средствам, что в его ситуации означало — чуть лучше, чем клоповник. Такие варианты обычно сдавались первому попавшемуся, зачастую даже без договора, просто на честном слове, а тут, на тебе — отказ за отказом. Бред и только. И то, что этот бред обрушился на него именно сейчас, наталкивало на определённые выводы: кто-то намеренно мешал ему переехать. И долго гадать, кто — не нужно. Так откровенно срать его и без того нелёгкую могли разве что бесы. И он мог безошибочно угадать мотивы такого поведения. Эмоции. Эти продажные твари ради эмоций готовы были на всё. И что греха таить: в маленькой комнатушке коммунальной квартиры на Адмиралтейском этого добра у них навалом. Полный спектр. Калейдоскоп противоречий — от жгучей ненависти до страстного желания — находил парня именно в этой точке на карте. Там эмоции били через край. И если совсем уж откровенно, дело было далеко не в локации, не в старых, пропахших плесенью стенах. Всё дело в том, кто так же проживал на этой локации. В том, кто пробуждал эти эмоции. Дело было в Илье. Тот, с недавних пор, для его товарищей, любивших полакомиться свежими страданиями, стал гастрономическим открытием. Череватого буквально ломало изнутри, стоило соседу замаячить где-то рядом. Выкручивало кости и сводило судорогой колотящееся сердце. Сердце, которое отчаянно рвалось даже не в руки — к самим ногам мужчины, рискуя выломать рёбра, пробить грудь и выскочить в тот самый миг, когда их взгляды встречались. И даже после того, как Влад оборвал на корню их любое общение, оно никак не хотело успокаиваться. Только усиливало всё то, что Влад старался подавить. Оно, даже сквозь выстроенную собственноручно стену, стремилось к тому, кого считало своим непосредственным хозяином, напрочь игнорируя то, что от его присутствия и непрерывной работы зависит человеческая жизнь. Сердцу ведь не прикажешь, правда? Это отдельный разумный организм, который тянется к объекту своего обожания, не взирая на то, что само неминуемо погибнет и унесёт за собой жизнь человека, вырастившего его под рёбрами, стоит только вырваться наружу. Сердцу на это плевать. Оно, глупое, неслось к Ларионову, как прокажённое. И юноше, чтобы выжить, нужно было любой ценой не допустить того, чтобы в его груди осталась зияющая дыра. Ему нужно было утихомирить сердце и передать власть разуму. И чтобы этого достичь, всего-лишь нужно перестать думать об Илье, перестать на нём зацикливаться, давая тем самым повод сердечному ритму сбиваться из раза в раз. Но сказать — куда легче, чем сделать. Казалось бы, это ведь так просто: залить винищем, освободить несчастное сердечко от бренности странных, неподдающихся контролю чувств, забыть и жить дальше. И, хоть это и так, но из трёх пунктов был выполнен только один. Набухивался он регулярно. Но вот забыть, и тем более жить в непосредственной близости фокусника, хоть убей, не получалось. Он был везде: в шорохах за тонкой стеной, в спешных шагах в коридоре по утрам, в забытой чашке кофе на общей кухне. Он был в голове. И это, блять, сводило с ума. Илья был первой мыслью после пробуждения и последней — перед сном. Невольно. Нежеланно. Но был. Даже сейчас единственное, о чём думал чернокнижник — он. Усмешка сама собой искривила губы. Докатился же он. Даже собственные мысли больше ему не принадлежали, и, прокручивая образ мужчины в голове, он не заметил, как подошёл к парадной. Домой, по понятным причинам, идти не хотелось. Немного поразмыслив, он опустился на лавочку под нагим клёном; опавшие красно-золотые листья тихо зашуршали под подошвой затёртых кедов. Ветер неприятно продувал спину, вплетая свои ледяные пальцы под ткань неизменной кожанки. Фонари освещали мокрый асфальт, бликами гуляя по лужам. Красивый, всё-таки, город — Питер. А он ведь даже нигде толком побывать не успел, хотя живёт здесь уже не первый месяц. Мотался только на работу, до Лины и изредка на кладбище неподалёку. Мосты видел, но и то лишь с крыши дома. И даже на них он смотрел с ним. Влад усмехнулся и вдруг подумал о том, что в день их знакомства, не просто сбил фокусника с ног, а будто налетел на препятствие в гонке жизни, и всё пошло под откос. Ларионов стал кочкой на его пути. Ну, как кочкой. Обрывом. Роковой, бездонной ямой. И выхода было только два: топтаться на одном месте, на краю бездны, или сорваться вниз. И очень жаль сейчас, что этот путь жизненный — штука абстрактная. И третьего варианта — повернуть назад — просто не существовало. Машины времени не существовало. Но, если бы она была, он бы вернулся в тот августовский день и ни за что, ни за какие деньги не заселился бы в эту чёртову комнату. А лучше бы, вообще не сунулся в Петербург. Тогда бы всё было проще. Да, однозначно проще. Он мог бы уехать абсолютно в любой город, даже страну, и никогда, никогда не встретить его. Тогда жизнь не разломалась бы на щепки. Тогда бы всё было по-другому. Было бы лучше. Но рефлексировать об этом «лучше» — нет совершенно никакого смысла. Всё уже случилось, как случилось, и размышлять надо над тем, что делать дальше и как уломать бесню отступить и дать ему свалить отсюда. Да уж, задачка не из лёгких. Особенно, когда в голове кружатся совсем не те образы. Образы, которые подбивают остаться, а не убегать. Что равносильно самоубийству. А смерть он не мог себе позволить. Может, задумывался о ней по старой привычке, но не искал так, как искал бы раньше. Но не сейчас, когда его жизнь начала становиться той, о которой он мечтал. Он просто не мог разрушить то, что так долго строил, к чему шёл много лет через бесконечные тернии. Но жизнь, бессердечная сволочь, подкидывала всё новых и новых испытаний. И их оставалось только с достоинством принять. Ну, или хотя бы постараться не рухнуть вниз. Влад втянул носом сырой, осенний воздух и, откинувшись на деревянную спинку, выудил из кармана пачку паршивых сигарет, купленных сегодня утром в киоске у метро. Вставив одну в зубы, он чиркнул колёсиками зажигалки, подкуривая. Тяжёлый дым ударил в горло, и он едва сдержался, чтобы позорно не раскашляться. Сигареты были крепкие, матёрые, и каждая затяжка давалась с трудом, но сейчас выбирать не приходилось. Цены на аренду, как и говорила подруга, подскочили в разы, зарплаты едва-едва хватало, чтобы закрывать базовые потребности, а остаток накопленных денег становился всё меньше с каждым днём. И если он намерен в ближайшее время менять жильё, а он очень сильно намерен, необходимо ужиматься и идти на какие-то жертвы в собственном комфорте. Курить дерьмовые, дедовские папиросы можно было привыкнуть, а вот жить через блядскую, картонную перегородку с человеком,, которого бесы облизывают, как эскимо на палочке, а сам юноша не прочь поменяться с ними местами, он точно не сможет привыкнуть. Разве можно привыкнуть к тому, что сходишь с ума; к тому, что стоит только его увидеть, хочется одновременно бежать со всех ног и падать на колени? Даже если и можно, он не хотел. Не хотел испытывать себя, не хотел знать, насколько далеко способен дойти в развивающемся столь стремительно безумии. Он хотел банального спокойствия. Обычной, мать его, среднестатистической жизни без раздирающих душу противоречий. И уже было порывался воззвать к силе, просить, а если придётся — умолять отпустить его, дать пожить спокойно, как вдруг к парадной подъехал жёлтый, ничем не примечательный седан с шашкой «такси» на крыше. Автомобиль притормозил, прокатываясь колесом по глубокой луже, и, наконец, полностью остановился. С заднего сидения выпорхнула эффектная блондинка, гулко закрыв за собой дверь. Женщина была лет тридцати пяти на вид, с короткой, рваной стрижкой, в камуфляжных, обтягивающих джинсах и толстовке размеров на десять больше. На её лице был броский, напоминающий «smokey eyes» макияж, а на шее покачивалось несколько грубых цепей. Чернокнижнику удалось лишь проскользнуть взглядом по стройным ногам и успеть задуматься, что такая яркая барышня забыла здесь в столь поздний час, как из салона показался ещё один пассажир, проясняя все сформировавшиеся вопросы. Пожелав водителю хорошей дороги, Илья-мать его-Ларионов поспешил раскрыть зонт, [хотя с неба капала лишь лёгкая изморось, джентельмен недоделанный] и, подхватив спутницу, увлёк её в сторону дома, оживлённо о чём-то щебеча. Его походка была слегка развязной, пьяной, но не так чтобы вдрызг. Скорее он выглядел расслабленным, чем напившимся, и, судя по всему, очень увлечённым беседой. Не бросив даже взгляда на одинокую лавочку в тени старого клёна, он отворил дверь, пропуская женщину, и скрылся в парадной. И на одинокого парня, в тени своих душевных терзаний, он тоже не бросил взгляда. Череватый проводил парочку долгим, прожигающим взглядом. Когда дверь за их спинами с громким хлопком закрылась, его тело словно загорелось тем же огнём, что секунду назад он испепелял голубков. Он резко подскочил, пытаясь унять нарастающий жар, и с силой пнул стоявшую рядом металлическую урну. Та протяжно заскрипела, покачиваясь на удерживающих её на весу опорах, и вернулась обратно в статичное положение. Руки подрагивали, ветер словно стал не просто холодным, а пронизывающим до самых костей, создавая убийственный контраст с бурлящей лавой в венах. Это было так унизительно. Так нелепо. Всё перевернулось с ног на голову с тех пор, как он, по собственной воле, затащил фокусника в свою жизнь. А ведь мог бы просто пройти мимо, когда тот распластался на полу. Мог бы проигнорировать, когда тот протянул руку и любезно произнёс: «Илья». Мог бы отказать, когда тот предложил надраться вместе. Мог бы не целовать. Мог бы… да много чего мог. Но не сделал. Не сделал, потому что на самом деле не мог. Внутри билось непреодолимое ощущение, что знакомство, ненависть, желание и стена — не только между их комнатами, но и между жизнями со дня их знакомства, а то и с самого рождения чернокнижника — было неизбежно. Предрешено. Он не знал, кем, не знал, для чего, но точно знал, что их встреча рано или поздно произошла бы. Как встреча с самой смертью: сколько ни убегай, она рано или поздно тебя настигнет. Потому что такова судьба. Влад никогда не верил в судьбу, отрицал высшее предопределение и считал, что сам выстраивает свою жизнь. Всегда смеялся над теми, кто винил во всём предначертанность. Смеялся в лицо самому бытию, провозглашая себя единственным хозяином собственной жизни, тем, кто волен выбирать, какой дорожкой идти. За свою дерзость он сейчас расплачивается сполна. Потому что судьба всё-таки была, и отрицать это — бессмысленно. Он безошибочно чувствовал, что кто-то там, на небесах или внизу, в преисподней, наблюдал с усмешкой, как две столь разные, но в то же время столь притягиваемые друг к другу стихии сталкиваются, чтобы запустить реакцию. Как лёд и пламя, сталкивающиеся на пути и вызывая физически неизбежный парадокс. От этого и страшно. Страшно то, что это действительно было решено заранее. Для какого-то баланса вселенной или по чьей-то садистской воле, чёрт его знает. Но всё: от затянувшегося переезда и поиска жилища впопыхах до столкновения на злосчастной лестнице и ярких, но оборванных на корню отношений — было неизбежно. Неизбежно, как закат солнца, как прилив воды, как рождение и смерть. Они были связаны самой судьбой. Каким-то высшим, неизменным замыслом. И Череватый, с его экстрасенсорным чутьём, сейчас понимал это. Быть может, он понимал это всегда, но лишь сейчас мог окончательно принять. Принять то, что сколько бы он ни тушил в себе, сколько бы ни пытался убежать, этот жар, этот огонь, который зажёг фокусник с янтарями в глазах, будет гореть в нём до тех пор, пока последний атом не истлеет внутри. И как скоро его это убьёт — не то чтобы великая загадка. Пусть он и не хочет, но уже медленно умирает. От смерти не сбежишь.

⋆｡ﾟ☁︎｡⋆｡ ﾟ☾ ﾟ｡⋆

      Сколько нужно выпить, чтобы все мысли рассеялись дымом? Сколько нужно перецеловать мягких губ, чтобы выбить из головы одни, грубые, жадные, сводящие с ума? Ответ где-то между бесконечным дном стакана и рассветом, который уже давно не приносит облегчения. Эти бесчисленные попытки перестать чувствовать потребность на уровне нейронов в одном конкретном человеке ещё ни разу не увенчались успехом. С каждым разом всё сильнее накатывало омерзение к собственным действиям, внутренности сжимались от нужды, а тело иссыхало, как при долгой, мучительной голодовке. И организм, спасаясь, требовал необходимой дозы недостающего вещества. Организм требовал Влада. И эти требования с каждым днём диктовались всё в более грубой форме. Каждый вздох теперь приносил муку, а кровеносные сосуды будто сковывало обжигающим льдом. Илья в панике, практически в бреду, искал заменитель. Пытался согреться, разжечь в себе жизнь касаниями других, совершенно не нужных людей. Но все они были просто телами. Просто оболочкой, пустой капсулой, в которой не было противоядия от смертоносной ломки. Не находилось вещества, способного разогнать стылую кровь в венах. Но он продолжал искать, продолжал убеждать себя в том, что незаменимых нет. Скользил языком по округлой груди, ощущая бархатность кожи девушки. Это было сродни прикосновению к лепестку розы. Прекрасно. Обворожительно. Сладостно. Но не желанно. Жанна, так звали его новую знакомую, была безусловно красива в каждом томном придыхании, в каждом взгляде, помутневшем от желания. Да, она была прекрасна, но она была не та.

Не та.

Он понял это, едва лишь почувствовав её кожу под своими губами, едва лишь заглянув в её глаза, полные предвкушения. Было красиво. Было сладостно. Было… пусто. Пусто, как бескрайний, ледяной космос. Космос, который простирался внутри мужчины. Космос, который не освещала, не согревала звезда, как Солнце нашу галактику. И мужчина даже не подозревал, что это чёртово личное Солнце будет жизненно необходимо, ведь столько лет прожил без него и не замечал холода, вплетающегося под кожу. Но он был. Как была и пустота. Пустым он был всегда. Но всегда искал в этой пустоте, в этом ничто наполнение, продолжение. Его наполнял театр когда-то давно, зажигал миллиарды маленьких звёздочек, которые собирались в галактики, формируя его личный Млечный Путь. Люди — астероиды, иногда просто пролетающие мимо, а иногда становящиеся неотъемлемой частью его галактики — тоже наполняли его космос. Всегда по-разному, но никогда иначе. Никогда до дождливого августовского вечера, в который текст про зайчика так и остался невыученным, застыв нетронутыми распечатками на письменном столе. В тот день изменилось всё. Изменилась вселенная. Впервые в жизни Илья встретил не Человека-Астероида. Он встретил Мальчика-Звезду. Звезду, которая будто была создана, чтобы светить в его вселенной. Или уничтожить её до абсолютного нуля. Эта Звезда была сверхновой, готовой в любой момент взорваться, полностью разрушиться, выбрасывая свои внешние оболочки в межзвёздное пространство галактики со скоростью в тысячи километров в секунду. И в тот день на крыше, находясь к своим собратьям ближе, чем когда-либо, взрыв наконец-то случился. У Звезды было только два пути: построить на месте хаоса, оставленного после себя, новую, угодную ей вселенную. Вселенную, которая станет им обоим домом на миллиарды лет и ещё миллиарды лет после, или оставить после себя лишь разруху и зияющую чёрную дыру в бескрайней пустоте личного космоса Ильи Ларионова. И Звезда определила свой путь. Влад — чёрная дыра. Илья — единственный обладатель вселенной, которую эта дыра разрушала и поглощала. И, осознавая скоропостижность и необратимость этих изменений, становилось страшно. Страшно до дрожи. Страшно до потери себя. Он понимал, что однажды у него вновь останется только тишина и пустота, сотканная из звёздной пыли. И такое незаметное раньше, сейчас казалось крахом всего. Смертью всего живого. У него уже не было главного компонента жизнеобеспечения. Каждой вселенной нужна своя звезда. Звезда, которая будет освещать, дарить жизнь, давать ориентиры. И она рано или поздно появляется, заявляет о себе. И если вдруг случается, что звезда пропадает, так же легко, как и до её появления, уже никогда не будет. Звезда порождает жизнь, но без неё эта жизнь погибает. И как бы ни была сильна нужда в той одной, самой яркой и единственно нужной, ради продолжения жизни он искал новую: пусть не такую яркую, пусть прикосновения к ней не дарили бы целый вихрь эмоций, но ту, что способна выполнять свою функцию звезду. Илья скользнул языком ниже, пытаясь убедить себя, что это та самая звезда. Его Звезда. Но в каждом прикосновении, в каждом движении он чувствовал лишь отсутствие. Отсутствие выжигающего всё вокруг света, того самого чертовски притягательного хаоса, который исходил от Череватого. Он закрыл глаза, пытаясь заставить себя замедлить падение в космическую яму, остановить инерцию, по которой невольно притягивался к своей далёкой Звезде. Но не выходило. Его тело, сознание и подсознание бились в агонии, умоляя лишь об одном. Илья хотел мальчишку. Хотел каждый дюйм его тела целовать до алых отметин, вгрызаться в мягкую шею до крови, ощущая металлический привкус на языке. Он хотел им упиться до последней капли. Это была тяга, одержимость. Это был голод. И больше всего на свете он хотел, чтобы этот голод прекратился. Но он не уходил. Никогда не уходил. Мог лишь ненадолго утихать, будто бы сжалившись, но с каждым разом возвращался всё сильнее и безжалостнее. Он выворачивал всё живое внутри, оставляя лишь первородное желание заглушить его любой ценой. Абсолютно любой: даже самой низменной. Уже плевать на принципы и высокие морали. Он просто хотел снова быть живым. Он хотел освободиться от зависимости, вылечиться. Илья одним резким движением вошёл в девушку, сжимая её грудь до наливающегося синяка. Его движения были резкими, почти звериными. Каждый толчок бёдрами бил в его собственную агонию, отзываясь эхом во вновь пустой вселенной. Он чувствовал тепло Жанны, её податливость, но это было не то тепло. Лишь внешнее, земное, не способное его отогреть целую вселенную. Совершенно противоположное тому, что дарил человек, у которого космос мешался во взгляде чёрных глаз. Он целовал её без нежности, без желания, без любопытства. Просто касался губами, пытаясь утопить в этой бесцельной ласке свою собственную боль. Но это тоже было ошибкой. Боль никуда не уходила, лишь усиливалась, вгрызаясь глубже, становясь частью его самого. И грань снова медленно стиралась. Боль была частью Влада. В боли он находил частичку его. Пытался выбраться, падал в бездну всё глубже. Глубже, к боли. Глубже в космическую яму. Но ближе к желанной Звезде. — Хочу, — выдохнул он, чувствуя, как спазм пробегает по телу. — Боже, как же я хочу тебя. Женщина в ответ лишь тихо застонала, слишком поглощённая собственными ощущениями, чтобы понять, что слова, сказанные в момент, когда их тела сливались воедино, были адресованы не ей. Но было ли это важно? Едва ли. Они оба получали то, на что рассчитывали, стреляя глазами друг в друга в том баре. Илья — иллюзию близости, Жанна — Илью, что, вероятно, тоже подходило под «иллюзию близости». Ларионов не спрашивал, почему такая эффектная и, с виду, далеко не ветреная женщина предпочла сегодня уехать с ним. На самом деле ему было плевать. Плевать не только на неё. Было плевать даже на самого себя. Плевать на то, что тот, кем он был совсем недавно, никогда не опустился бы до того, чтобы снимать девушек на ночь, пытаясь убить в себе чувства к наглому юноше, водившему дружбу с демонами. Плевать было на всё, кроме Мальчика-Звезды. Мир сузился до одной точки. До образа. До бездонных глаз. И это была последняя, смертельная стадия болезни. Понимание, что лечение ему уже не поможет, стальным ошейником сдавило глотку. Но сейчас эта асфиксия к лучшему, безусловно. Если бы ни она, из его горла вырвался бы безудержный, острый, как битое стекло, крик. Настолько было больно осознавать приближение собственной кончины. И какой-то глупый мазохизм разыгрывался внутри фокусника. Он хотел добить себя, хотел стать единым целым с болью. Хотел позволить Звезде убить, если она того желает. Хотел и почти мог обозначить почему. Это понимание, одно лишь слово готово было в любой момент сорваться с языка, но он запрещал себе его произносить. Не мог признаться в этом. Не хотел. Он стиснул зубы, чувствуя, как тело Жанны под ним вздрагивает, выгибается навстречу, а каждый импульс её тела ощущается во сто крат больнее, чем удары плетьми о грудь. С каких пор секс стал его личным истязанием? Наверное, с тех самых, когда он посчитал, что тот станет его спасением. Но губить или спасать, находясь в состоянии, близком к смерти, — не имеет большой разницы. Конец — тоже избавление. Фокусник ускорил движения, срывая с пухлых губ женщины всё новые и новые вздохи. Каждый такой стон был подобен удару лезвия, вгоняемому в самое сердце. Но он и не думал останавливаться. Он хотел получить от этого момента всё. Каждое движение, каждый вдох — всё это должно было стать частью его погибели. Он хотел почувствовать, как жизнь уходит из него. До изнеможения, до трясущихся бёдер он вбивался в неё. Жанна уже кричала. Возможно, он был слишком груб с ней, а возможно, это крик блаженства. Чёрт его знает. Илье было плевать. Он лишь чувствовал, что с каждым толчком приближался к разрядке, и это сейчас было необходимым выплеском всех чувств, освобождением, пусть и мимолётным. Движения становились размашистее, глубже, а голос девушки — громче, с хриплыми нотками. И этот хрип, пусть такой непохожий на тот, нужный, всё же прогнал табун мурашек по взмокшей от пота спине. Внизу живота стянулся сладостный узел; в последнее мгновение Ларионов выскользнул из жаркого тела, поймал губами чужие, и, обхватив ладонью член, сделал два резких, грубых движения, изливаясь на впалый живот и шепча в поцелуй, будто в бреду: — Люблю. Люблю. Блять, люблю тебя. Слова, которые так и не получилось сдержать, сказанные в прострации, едва ли даже в этом измерении. Слова, адресованные всё так же не той, что делила с ним постель. Слова, которые не вспомнит. Не вспомнит, что решился их произнести. И так же не вспомнит неуверенные шаги в коридоре, что в этот самый момент, неуверенно замерли аккурат за его дверью, но спустя секунду уже без тени неуверенности удалялись прочь, практически бегом. Не вспомнит и, конечно же, не поймёт, что каждый сладостный стон, испускаемый Жанной, разбивал чьё-то колючее, но горящее сердце.