Вино и звёзды

      Влад нехотя расставлял крафт в холодильник. Нехотя, но очень сосредоточенно, максимально скрывая раздражение. Лина вилась вокруг него весь день, без остановки причитая о том, как ей жаль, что они столкнулись с Ильёй и о том, какой он придурок, раз не сумел нормально объяснить сложившуюся ситуацию. Эту шарманку она крутила с самого утра. Мало того, что из-за неё он всю ночь проспал на тонком одеяле, растерянном на полу, так ещё и терпел мозговой штурм наивысшего разряда. На него сыпались кучи извинений, примешанных с упрёками, и он уже не знал, куда от этого деться. И самое главное, что он вообще не понимал, к чему этот сыр-бор. Извиняться Джебисашвили было не за что. А ругать его и подавно. Для него всё сложилось идеальнейшим образом. Он хотел отделаться от соседа, и жизнь подкинула ему отличный, а главное — простой вариант. Он должен молиться на свою удачу, не меньше. Вот только его подруга почему-то была уверена в том, что о последствиях произошедшего он пожалеет. И он был в корне не согласен. Он привык к обычной, понятной жизни, где мужчина любит женщину, а женщина — мужчину. Ларионов этот баланс нарушал своим присутствием. Был весь такой из себя манящий, завораживающий до той степени, что тело начинало жить своей жизнью, стоило мужчине оказаться рядом. Руки в ту же секунду начинали казаться слишком пустыми, ища, за что зацепиться и, как правило, этим «чем-то» всегда были шея, плечи и одежда мужчины. Губы на каком-то своём, подсознательном уровне искали чужие, а мозг так и вовсе впадал в кому от нехватки кислорода от просто возмутительной близости. Возмутительной, но такой желанной. И это желание ему портило абсолютно всё, весь его жизненный уклад. Заставляло задуматься, как вообще всё так обернулось. Он в Питер переехал новую жизнь строить, а получалось так, что он не только не начал закладывать кирпичики в стену нового себя, а фундамент готов был сравнять с землёй. Позволить Илье всё разворошить, переломать и выстроить на месте развалин какого-то нового, неизвестного до сего Влада. И это последнее, что парень должен был допустить, ещё будучи собой. Но, почему-то до сих пор не находил в себе силы воспротивиться чужому влиянию. И какого Дьявола он не мог просто оборвать всё это на корню собственноручно, а дожидался, пока предоставится момент, чтобы у Ильи была причина его оттолкнуть, было сложно объяснить словами. Фокусник не значил для него ничего. Более того, он не понравился ему с самой первой встречи. Показался каким-то не таким абсолютно во всём. Всё в нём, начиная от одежды и заканчивая манерой говорить, отталкивало максимально. И уж точно тот никак не вязался с образом человека, которому будет дозволено разносить жизнь Череватого на щепки. С таким образом у него не вязался никто. Обычно, с такой ебалой он и сам прекрасно справлялся. Но Ларионов каким-то образом и сюда свой нос засунуть умудрился. И от этого становился какой-то точкой, на которой приходилось вечно спотыкаться, падая мордой в пол, и не иметь возможности двигаться дальше, пока он тут, рядом. Как он мог такое допустить? Как это вообще могло произойти, если он буквально возненавидел мужчину с первого взгляда. С их первой стычки. Без особой причины, просто потому что он в принципе людей не особо любил. Просто потому что одет тот был, будто поп-звезда какая-то. Потому что на говоре его акцент сделал. Потому что кашлял всю ночь, а потом утро ему испортил. Он его ненавидел. Пусть тянулся к нему. Всё равно ненавидел. Но, как правило, у такой рьяной ненависти причина есть всегда. Но не всегда удаётся докопаться до её сути. Чернокнижнику вот удалось. И она была до невозможного проста. Глупо уже отрицать, когда вся эта ебатория случилась — да, он хотел Илью. Хотел до одури, до невменоза. Хотел и получил. Но не мог себе его позволить. Не мог себе позволить желать того, что по непреложной истине должно являться омерзительным для него. Собакой скулить под другим мужиком — мерзко. Но мерзко оно вот так, на расстоянии, вне зоны досягаемости друг друга. Но стоит только между ними остаться считанным сантиметрам, всё менялось по щелчку пальцев. В такой момент уже не думаешь ни о чём. Не думаешь, какого чёрта так к этому человеку тянет, не думаешь, как выглядишь со стороны и что ждёт тебя завтра. В этот момент на всё максимально плевать. На всё, кроме Ильи. И к такому Влад не был готов. Не готов был, что его мир всколыхнётся, переворачиваясь с ног на голову. Не готов был незнакомца делать центром своей вселенной. Но даже так, в ненависти, в раздражении и полном отрицании любого рода заинтересованности, он всё равно им являлся. Всё равно заставлял мир парня вращаться вокруг себя. Спонтанно, без возможности принять какие-то меры отмены. Его вселенная начинала закручиваться спиралью вокруг одной, до невозможности противной и до опиздения желанной звезды. И это было плохо. Плохо, что всё в его жизни стало таким сложным, заковыристым уравнением, хотя раньше являлось сложением однозначных чисел. И он не знал, как жить в новой реальности. Всё это: противоречивые чувства, от ненависти до любви и прочая муть, описанная в дешёвых рассказиках — не для него. Он простой парень из села. Ему нужно просто понятно. Без лишних морок, раздумий и прочего говна. Ему нужно было, как у всех. С Ларионовым, как у всех, не получалось. Его было всегда слишком много, настолько много, что можно было в нём захлебнуться. И в то же время было так ничтожно мало, так что жажда по немумучила, раздирала горло, заставляя хотеть получить его всего, а взамен отдать себя. И такое тоже не для него. Это всё было слишком ярко, слишком много и слишком сложно. Всё это пугало, комкало мысли в голове, мешало жить. И единственным верным решением было — бежать со всех ног. Бежать на опережение всего того, чего пока не произошло, но вполне могло. Того, чего он боялся. А боялся он тоже до смешного простого — отталкиваясь от суждения: если Илья зажигает новое Солнце внутри него, что же будет, когда тот просто решит уйти? Что будет тогда, когда его не будет рядом? А так, рано или поздно, случится, Череватый знал это. Ничего не бывает навсегда. Не у него. Не для него. Так что же останется, если Солнце вдруг перестанет светить? Да всё просто, мы это знаем ещё со школьной скамьи — жизнь умрёт. У него внутри останется только вечная мерзлота. Да и он сам превратится в один большой ледник. Он этого не хотел. Он знал, что такое стылое, почти что мёртвое сердце. Знал, что такое выжженная пустошь вместо души, и каким бы культовым лором его жизни это ни было, повторения данного опыта он желал в последнюю очередь. И как бы блондинка не причитала, как бы не пыталась доказать его неправоту, он знал, что поступил верно. Он обезопасил себя от падения в пропасть под названием «неизвестность». Он давно ничего не чувствовал к людям, а доверять не умел вовсе. И абсолютно спокойно в таком режиме жил уже много лет. Да, хотел новых знакомств, новых эмоций и впечатлений, но для этого Лины хватало сполна. Пункта «беспросветный пиздец» никогда не было в его списке начала новой жизни. Душевных терзаний у него и так на три жизни вперёд хватит. Что бы ни говорила барменша, как бы не пыталась вдолбить ему в голову какое-то своё ошибочное суждение по поводу их отношений, Влад был непреклонен. Никаких отношений не было. И быть не должно. Была какая-то странная привязанность, нужда. Локально проявляющееся рядом с мужчиной слабоумие. И единственный выход избежать полного распада нейронных связей — искоренить источник проблемы. Искать жильё он планировал начать уже сейчас. Ему было плевать на всё: на прогоревший залог, на предстоящие расходы и на то, что в заначке осталось, дай бог, на первый месяц оплаты. Он что-нибудь придумает. Хоть в какой-нибудь клоповник в ебенях найдёт, только бы подальше от этого всего. И всё встанет на свои места. Должно встать. Должно же хоть что-то в его жизни пойти так, как он хочет? — Прикинь, — послышался из-за бара голос подруги, — сейчас везде форсятся новости, что ценник на жильё взлетел, а комиссия риелторам доходит до семидесяти процентов. Поахуевали вообще. Не дай Бог, старая карга, у которой я хату снимаю, решит цену поднимать. Я её по лучшим традициям — топором. Должно же, блять?!

⋆｡ﾟ☁︎｡⋆｡ ﾟ☾ ﾟ｡⋆

      — Илюх, да что с тобой? — Андрей закинул руку на плечи товарища. — Сидишь так, будто с хуём на лбу родился. А я между прочим жду подробностей. Ларионов отмахнулся от Кислицина, потирая пальцами виски. Шум переполненного в пятничный вечер бара давил на и без того больную голову. Хотелось сейчас оказаться дома, но он понимал, что дома ему было бы ещё хуже. Там было тихо. Тихо до натужного скрипа в сознании. Такая тишина — она далеко не про помещение, она про состояние. Стоит только остаться наедине со своими мыслями — она затягивает в свою воронку, закладывает уши и медленно начинает душить. Душить мыслями, образами и непреодолимым желанием заткнуть её, эту тишину, одним конкретным человеком. И казалось бы, всё легко и просто: есть асфиксия и антидот от этой асфиксии, бери его и снимай симптомы. Вот только, антидот, конечно, есть, но этот антидот провёл между ними жирную черту. Границу, невероятно чёткую и абсолютно понятную. И пересечь её — означало бы выкинуть свою гордость в ближайшую помойку. И Илья унижаться совершенно не собирался. Он предельно понял всё то, что мальчишка стремился ему показать. Понял, в качестве кого его использовали, и понял, что никакого развития у того, что было между ними, не будет. Да и быть, в общем-то, не могло. Он для Влада стал всего-навсего экспериментом, который тот с блеском завершил и пошёл дальше выстраивать свою личную жизнь. А он так и остался подопытной крысой, которой ввели яд, провели пару манипуляций и бросили доживать своё. Именно так он чувствовал себя с того самого дня, когда захлопнул за собой дверь, сполз вниз по лестнице и, сжимая зубы и пряди волос в кулаки, пол ночи слушал разливистый девичий смех и тихий, хриплый, до одури приятный, знакомый баритон за стенкой. Он чувствовал, что медленно умирал. Ключевое здесь «медленно». Ничтожно медленно. У него отмирали не органы и даже не клетки. В нём каждую секунду умирал один атом. Сколько атомов в человеческом теле? Миллионы? Миллиарды? Их явно столько, что хватит на целую жизнь. На целую жизнь в замедленном режиме смерти. На целую жизнь боли. И можно ли с этим что-то поделать? Обратить распад на частицы? Едва ли. Остаётся только терпеть эту агонию. Остаётся только учиться с ней жить. И это было сложно. Он ведь не мазохист. Он не любил боль, никогда не желал её намеренно. Но почему-то всё ещё желал его. Желал той самой асфиксии. Желал, чтобы мальчишка вернулся, чтобы снова сделал больно, для того чтобы хотя бы на миг развеять эту всепоглощающую пустоту. Он не желал боли в прямом её проявлении, но желал его. И это желание было равносильно желанию собственноручно вскрыть себе тупым лезвием душу. И это был какой-то замкнутый круг. От побега от боли до добровольного склонения головы на плаху. В таких метаниях сентябрь подошёл к концу, а октябрь подкрался незаметно. И нельзя сказать, что с перевёрнутой страницей календаря хоть что-то изменилось. Нет, всё оставалось таким же серым и пустым. В театре была рутина, дома — промозглость и одиночество, и только изредка за стенкой слышались негромкие шепотки, а воображение само рисовало подрагивающие сухие губы, вкус которых всегда был терпким от алкоголя, а поцелуи — болезненными, но самыми жаркими. Это были самые вкусные губы. Голодные и, как первая любовь, — сладкие. Это были губы, которые теперь голодали не по нему и были не для него. И фокуснику тоже следовало бы выбросить из головы его губы, глаза и голос. Полностью вычеркнуть этот короткий жизненный этап из памяти. И он правда всеми силами старался сделать это. Только совершенно не получалось. Нет, это не из разряда, что он сидит и ждёт, пока все воспоминания сотрутся сами собой, а нужный, по-истине его человек найдётся сам собой. Нет. Абсолютно нет. Он действительно не искал встреч с мальчишкой, хотя хотел этого больше всего на свете и, более того, мог это устроить. Он был готов принять скотский разрыв, забыть и двигаться дальше. Пытался выстраивать свою личную жизнь, ходил на свидания, но, увы, успешными их не назовёшь. Он лишь проводил с кем-то ночь, прячась от тишины, а наутро не мог вспомнить ни имени, ни лица. Потому что в голове только одно лицо и одно имя. И вытравить его было невозможно. — Каких подробностей ты ждёшь? — устало вздохнул Ларионов, избегая встречаться глазами с другом. — Нечего рассказывать. Рассказывать действительно было нечего. Вернее, не было того, чем он мог бы поделиться. Как можно объяснить Влада? Как рассказать, что сердце замирает, стоит только услышать за дверью знакомые, торопливые шаги? Как дать понять, что увяз по самое горло в хамоватом мальчишке, когда вокруг столько сногсшибательных девушек? Как объяснить то, чего сам не понимал? Что для него значил сосед и почему вообще хоть что-то значил — он не мог объяснить даже себе. Было странно. Он был не из тех, кто привязывается после секса. Был не из тех, кто ревнует свои случайные, пусть и такие яркие, как Череватый, связи. Он был совершенно не из таких людей, однако всё равно ощущал себя так, будто его прожили и выплюнули. И самое паршивое в этом, конечно, то, что он был совершенно не против этого. Иначе как объяснить то, что с ним распрощались вот так: чопорно, в лоб, презентуя шлюховатую блондинку как любовь всей своей жизни, а он всё равно желал их встречи, хотя бы беглого взгляда по недовольному лицу, чтобы просто дышалось легче? Как рассказать о том, что мальчишка стал чем-то вроде не столько привычки, сколько скорее — необходимости..? Да, именно необходимости. Привычка — это всегда что-то хорошее, присутствующее в твоей жизни постоянно. Например, можно иметь привычку бегать по утрам или вести ежедневник с задачами, или что-то другое, но что неизменно улучшает качество жизни. Но Влад был не про это. Он не улучшал качество жизни, не присутствовал в ней даже. Не присутствовал, но оказывал постоянное воздействие, даже так, сквозь выстроенную им стену. И едва ли это влияние было положительным. Конечно, не было. И быть не могло. Потому что это и не привычка была, и даже не острая необходимость. Зависимость. Это была зависимость. А зависимость при нехватке вещества, к которому имеется толерантность, как известно, сопровождается ломкой. Она выкручивает кости, поджаривает мозг и выворачивает желудок наизнанку. Долго и мучительно больно. Иногда она сменяется апатией, потом манией, нуждой в новой дозе и, не получая своего, возвращает симптомы с новой силой. Он, на самом деле, никогда не думал, что станет зависимым. Особенно от человека. Особенно от человека, который ставил его в тупик каждый раз, когда открывал рот. От человека, который мог быть одновременно невыносимым и совершенно очаровательным. Эта зависимость была тихой, подлой. Она проникала в сознание, когда он меньше всего этого ожидал. Она сковывала его железным обручем, металл врезался в кожу, заставляя непрерывно чувствовать. Вот только чувствовать что? Он пытался анализировать. Пытался найти название этому легиону эмоций, что обрушились на него ещё тем летним днём, но натыкался на полнейшее непонимание самого себя. То, что он чувствовал, давно перевалило шкалу обычного интереса. Даже симпатией это назвать было нельзя. Просто язык не поворачивался, настолько кощунственно было называть «симпатией» этот пожар внутри. Это чувство было настолько острым и всеобъемлющим, что не укладывалось в голове. И это непонимание пугало до чёртиков. Пугало, но было не самым мучительным во всей его ситуации. Самым мучительным было осознание того, что он ничего не мог с собой поделать. Он был словно пиявка, присосавшаяся к другому существу, и с каждым разом ему становилось всё труднее отцепиться. Сердце сжималось, когда шаги в коридоре замирали, будто вот-вот и мальчишка постучит в его дверь, с порога набрасываясь на его губы, а потом, когда шаги вновь слышались, удаляясь, хотелось выцарапать себе глаза. Он чувствовал себя влюблённой школьницей, которая в каждом шаге предмета своего обожания видит знаки. Но в его случае, конечно же, это не была влюблённость. Как говорится: «он слишком стар для этого дерьма». Не для чувств, нет. Просто в его возрасте чувство влюблённости не бывает таким ярким, граничащим с ножевым ранением. Оно спокойное, тихое и уютное. А то, что будил в нём Влад, было каким-то помешательством. Зависимость и помешательство. Звучит как симптомы психического расстройства. Может, и вправду он просто сходит с ума? Эта мысль имела свою привлекательность. Быть сумасшедшим — куда проще, чем быть влюблённым, когда тебе идёт четвёртый десяток, и объект твоих страстей — молодая, необузданная стихия, способная в одночасье разрушить хрупкое равновесие твоей тщательно выстроенной жизни. Сумасшествие оправдывало бы этот дикий, неуправляемый поток эмоций, это физическое желание, которое выжигало его изнутри. И как бы ни лезло в голову ещё одно, куда более абсурдное слово, название чувства, он предпочитал считать себя сумасшедшим. Потому что допусти он эту мысль, оглянувшись на их весьма скудное времяпровождение и полное отсутствие хоть какой-то информации друг о друге, всё равно покрутил бы у виска. Только уже с осознанием, что в дерьме не по грудь, а по самые уши. Этого ещё не хватало. — Прям таки нечего? — хмыкнул режиссёр. — Ты же скачал Tinder, мужик! В жизни не поверю, что тебя красотки обходят стороной. — Не обходят, — фыркнул Илья. — Встретились, потрахались и разбежались. Андрей посмотрел на друга взглядом, переполненным искреннего непонимания. В его жизни всё просто: если есть секс — он уже самый счастливый человек на свете. Если его нет — уже можно немного загрустить. Но у менталиста, по его же словам, с этим сейчас всё в порядке, но при этом лицо такое, будто он только что похоронил любимого хомячка. — Ну и что тебя не устраивает? — спросил он. — Хороший секс — залог здоровья. — Меня всё устраивает, — процедил фокусник сквозь зубы. — Просто я не понимаю, каких историй ты от меня ждёшь. Кислицин едва заметно усмехнулся. На самом деле, он не ждал никаких конкретных историй о барышнях. На самом деле, он просто переживал за товарища. Тот выглядел так, будто на него свалился весь пиздец этого мира, но в таких задушевных разговорах он был далеко не мастером. Вот и начинал подбираться к теме так, как умел лучше всего: с юмором, немного кося под дурачка. — Да хоть каких, — растянул в улыбке он. — Например? — не унимался Ларионов. — Когда и в какой позе я трахал очередную мефедронщицу с сайта знакомств? Режиссёр промолчал. Поджав губы, он принял поражение в попытке достучаться, а Илья только вымученно выдохнул и устремил помутневший от алкоголя взгляд в толпу таких же подвыпивших и покачивающихся в такт музыке людей. Он никогда не был циником. Никогда не поддерживал тех, кто искал связей на одну ночь. Как и никогда не пытался закрывать дыру внутри другим человеком. Что сказать… времена меняются. А иногда меняется и весь мир человека, буквально в одночасье. Не прошло даже пары недель с их, так называемого расставания, но мужчина уже всеми силами пытался залечить ту рану, что оставил после себя мальчишка. Каждая новая девушка в его объятиях была кратковременным уколом обезболивающего, не убирающим синдром отмены, но хотя бы временно снимающим боль. И его нельзя за это осуждать. Все мы, люди, стараемся свою жизнь сделать как можно легче и беззаботнее. Все мы, когда болит голова, запиваем таблетку водой. Когда болит не голова, а душа, таблетка тоже нужна. При чём быстродействующая и доступная. И когда ты корчишься в муках, сторона морали уже не так уж и сильно тревожит. Менталист — не первый такой, кто находился в этом замкнутом круге. Не первый, кто плотно сидит, не первый, кого ломает, и не первый, кто ищет пластырь, спасающий хотя бы на одну ночь. И, конечно же, не первый, кто где-то в глубине души понимает, что не нужен ему этот пластырь. Ведь на самом деле, эта мука — гнойная рана, требующая хирургического вмешательства. Но, ирония в том, что даже расползающийся абсцесс не убивает желание вновь вогнать баян под кожу. Его не убивает ничего. И единственное, чего он жаждет — вновь пустить по венам тупую, жгучую боль. Да, пластырь здесь не поможет. Ему нужен скальпель. Скальпель, которым он сможет искромсать себе сердце в фарш. Хотя, не скальпель, конечно. Человек. Ему нужен человек. Конкретный и призрачно далёкий от него человек. Смешно и печально одновременно. Значит, в конечном итоге выходит, что он всё-таки — мазохист. Наверное, это действительно так. Но это понимание не отменяет того факта, что из раза в раз он будет пытаться залатать рану другими. Может, ещё пару часов, может, чуть больше, но он так или иначе вернётся домой бухой, в компании какой-нибудь лёгкой на подъём девчушки. Возьмёт её, даже не добравшись до кровати, прямо у стены, вдавливая её лицом в бетон, сжимая длинные волосы на затылке и грубо толкаясь, вырывая из её горла сладкие, протяжные стоны. Он и сам не знает, зачем ему всё это. Зачем себя пичкать лекарством, которое всё равно не помогает. Просто делает. Хоть и не знает, что ему это даёт. Лучше ему не становится. И едва ли станет.