built for breaking

Вопросы в спину, со стороны, в лицо — не сказать, что они застают Цукасу врасплох. У него ушло немало сил и времени, чтобы решиться на этот акт бессильного самопожертвования, и чем больше он остаётся на этой сцене, тем отчётливее понимает, насколько всё это — насколько его жизнь — бесполезна на чаше весов чего-то большего. Он не возвращается на виллу. Просит водителя высадить его на улице и скрывается в ближайшей подворотне. Вытаскивает из мобильного сим-карту и, сжав её до хруста в ладони, выбрасывает прочь, прежде чем сорваться в бег. Кепка и маска надёжно скрывают лицо, пока мужчина летит вдоль улиц, с трудом переводя дыхание. Хватит. Достаточно. Приложив к скану кьюар-код, Тенма забирает из ячейки небольшую сумку с вещами — то немногое, что он посчитал достойным сбережения. И направляется к воротам на посадку. На этом его карьере действительно наступает конец. Душу отчасти греет и то, что «последнее слово» всё равно остаётся за ним. Он не желает находиться в этой выгребной яме ни днём больше.

***

— Не поняла?.. Цукаса выдыхает через нос и натягивает маску повыше, всячески избегая зрительного контакта. Кажется, ещё чуть-чуть, и она полезет ему прямиком на глаза. Переминается с ноги на ногу, стискивает ручку сумки и возносит беззвучные молитвы, лишь бы его пропустили в номер и не задавали лишних вопросов. — Мне нужно снять номер на неделю, — с нетерпеливыми нотками в голосе повторяет он, воровато озираясь. По спине пробегает холодок. — Не-не-не, это я уже осмыслила, — хозяйка перестукивает ноготками по поверхности стойки. Выглядит она так же дёшево и безвкусно, как и остальная часть помещения. С лёгким флёром современности — и гнусавой вонью старости. — Только Вам дальше по улице, во-о-он туда. А сюда либо в приятной компании на ночку, либо никак. Она отворачивается, показательно возвращаясь к чтению потёртого глянцевого журнала. Цукаса скашивает взгляд на выеденную временем вывеску и почти полную стенку ключей и мысленно вздыхает. Ну не идёт же дело, какого чёрта она упрямится? Ещё и говорит слишком быстро и с акцентом, лишая Тенму возможности хоть как-то парировать её слова. Занятия японским для поддержания уровня даже близко не стоят с тётушкой из провинции. Нога снова начинает нервно дёргаться. Отдаёт в руку так, что Цукасе приходится сжать её в кулак и взять под контроль. Ему нужна хоть какая-то комната. Хоть какое-то ощущение личного пространства, пусть даже и такого. Но, что куда важнее, ему нужно — важно — скрыться от всего этого как можно быстрее и дальше. Желательно забившись в угол и… Он резко обрывает себя, понимая, что снова утопает в мыслях. Хозяйка смотрит на него почти в упор и явно недоумевает, отчего ей попался такой настырный клиент. — Послушайте, я… — Голос предательски подводит, застревая комом посреди горла. — Кхм… Мне очень нужна комната, пожалуйста… Я заплачу больше за доставленные неудобства и… — Он морщится, пытаясь вспомнить слово. — Съеду. Всего неделю, пожалуйста… Последнее предложение звучит уж совсем по-мальчишески жалостливо. Однако трогает сердце хозяйки. Она задумчиво поджимает губки, немного и молчит — и, вдруг подцепив пальцем один из ключей, протягивает Цукасе. — Ладно, чего уж там. Не изверг я, в конце-то концов. Тем более, — она разводит руками и улыбается, — бизнес у нас всё равно не блещет. Хоть видимость деятельности будешь создавать. Только ты не увлекайся, стенки тонкие. — Я не… не собирался ничего такого, — бубнит Цукаса под нос, теребя в руках ключи. Запоздало приходит мысль, что они далеко не обычные. Уж слишком красивые для рядовой комнаты. — Это?.. — Ах, как от сердца оторвала ключики от нашей люксовой комнатки. Живи на здоровье. — Я не смогу её оплатить. Не надо, лучше… Но попытки вернуть ключи встречены твёрдым отказом. Хозяйка накрывает его ладони своими и как-то неподобающе нежно улыбается — по-матерински, так, как не должны улыбаться хостес лав-отелей. …тело накрывает волна паники. Не успевает осознание дойти до мозга, как Тенма уже отскакивает прочь, насильно разрывая контакт и прижимая руки к груди. Дышит тяжело, загнанно, бешеным взглядом глядя на хозяйку. В ответ — испуг и тревога, и их более чем достаточно, чтобы немного отрезвить. Цукаса впивается зубами в губу и виновато опускает голову. Он не должен был. Не смел. Сознание участливо подкидывает худшие варианты развития событий. Хозяйка не стерпит такого неуважения, заберёт ключи и выставит его прочь. Повезёт, если не вызовет полицию. Там его обязательно узнают. И всё начнётся заново. Вернётся на круги своя. «А кто в этом виноват? — зло шепчут мысли. — Ты и ещё раз ты». Знает. Знает. Оттого так невыносимо тошно на душе. Оттого его первая реакция — броситься прочь, пока не стало ещё хуже. — П…простите, — выдавливает он через силу чужим голосом и, аккуратно подступив к стойке, кладёт на неё ключи. — Я лучше пойду. Простите… простите, что потревожил. Он предпринимает попытку — честно предпринимает — развернуться и уйти, как вдруг тишину лобби прерывает скрип ключей по деревянной поверхности. Цукаса допускает просчёт и почти рефлекторно оборачивается, пересекаясь взглядом с женщиной: — Ну, ну, не горячись, — улыбается та. — Отдам по цене стандартной. Говорила же, живи на здоровье. По лестнице на пятый этаж. Дальняя комната слева. К глотке подкатывают слёзы. Так неожиданно и резко, что Цукаса находит в себе силы лишь на то, чтобы коротко кивнуть с едва слышным «Спасибо», положить деньги на стойку и зашагать прочь, пока эта слабость не переросла в слёзы на публике. Самые настоящие в этот раз. «Люксовая комната» встречает его затхлостью, впитавшей старость и опустение. Тенма догадывается, что единственное, что отличает её от «регулярной» — это большая кровать в виде сердца у стены, выгоревшая вывеска вульгарного характера и давно пересохший аквариум с пластиковыми водорослями, покрытыми чем-то, подозрительно напоминающим плесень. Негусто и с дурным вкусом, иными словами. Цукаса выдыхает через нос и, за пару шагов преодолев расстояние до кровати, бросает сумку на пол и падает на продавленный матрас. Пахнет отвратительно. Омерзительно даже, но это его маленький уголок. Пошлый, вонючий, сырой, но его. Нетвёрдой рукой он стаскивает с себя кепку и маску и откладывает на тумбочку, прежде чем завернуться в алое стёганое одеяло и закрыть глаза. По крайней мере тут тепло. Несмотря на остальные минусы, хозяйка отоплением не пренебрегла. Живот жалостливо урчит — Цукаса хмурится в ответ. Обещает себе выйти до магазина завтра, когда поспит. Когда позволит мозгу понять, что он уехал. Что он не там. И каким бы теперь ни было его будущее, даже эта неопределённость пугает его не так сильно, как голодные и свирепые круги индустрии развлечений, пропустившие его через себя несколько раз. Тенма снова закрывает глаза и позволяет слабости окутать тело. Спать в уличной одежде — жуткий моветон, но это второе самостоятельно принятое решение. Уже успех. Ночь выдаётся неспокойная, жуткая. Цукаса проваливается в короткий сон — и просыпается в холодном поту, тяжело дыша. Садится на кровати, меняет позу, гуляет по комнате в надежде, что усталость сморит его. Но сказывается разница поясов. Организм отказывается поддаваться и нарушать уложенный годами режим. …не помогают и слова хозяйки про тонкие стены. Тенма жмурится и прикрывает голову подушкой, едва приглушая стоны, раздающиеся откуда-то снизу. Раздражение перерастает в иррациональную злость. Не может же эта женщина получать столько удовольствия? Совершенно, совершенно никакого уважения к потенциальным соседям — чем бы те соседи ни занимались. Наконец мужчина просто сдаётся. Завернувшись в одеяло на манер плаща, он толкает стеклянную дверцу — борется с ней не на жизнь, а на смерть, пока та, истошно скрипнув, не отъезжает в сторону — и выходит на маленький балкончик. Улицы Японии кажутся ему чуждыми и до боли родными одновременно. Он водит глазами по мириадам огней, дышит полной грудью и поёживается, когда особенно холодный поток воздуха забивается в лёгкие. Это, однако, до странного успокаивает. Шум и отдалённые крики сильно разнятся с тем, что происходило за окнами виллы. Там стояла мёртвая тишина, нарушаемая редким скрипом шин, проносящихся мимо машин. А здесь живо. Неспокойно — но приятно неспокойно. Как в едином организме. И Цукаса, как бы банально это ни звучало, чувствует себя маленькой клеткой, вернувшейся в свой строй. …мысль заставляет улыбнуться. Тенма чуть высовывается и позволяет нескольким капелькам дождя упасть на лицо. Совсем как после интервью — и всё же немного иначе. С губ срывается облачко пара. Ресницы подрагивают. Размышления уносят далеко. Взгляд упирается в ту сторону, где, если не подводит память, должна жить его семья. Туда, где он когда-то учился, где когда-то выступал. Интересно, жива ли ещё их сцена? В попытках найти хоть какой-то след Руи он совершенно забыл об остальном. Теперь терзает любопытство. Страшное. Цукаса прикусывает губу, прежде чем потянуться к заднему карману джинсов, где до сих пор покоится телефон. С тех самых пор, как он вставил туда прежнюю сим-карту, мужчина так и не осмелился его включить. Сам толком не понимал, почему. …да нет, ладно, забыли. Знал, конечно. Что его пугало больше: то, что Сандра права и семья с друзьями бросили его в одночасье? Или то, что он мог там обнаружить? Какой бы довод ни перевешивал, а решение это никак не упрощало. И всё-таки… Если только одним глазком, не читая всё? Хуже от этого не будет, правда? Если там действительно ничего нет, тогда Цукаса… что сделает? В вине себя закопает и голову пеплом посыплет? Снова вздох. На этот раз раздражённый. Покрутив телефон в руках, Тенма всё-таки включает его и дожидается загрузки. Секунда, две, три… и экран буквально взрывается сотней сообщений. Они летят с такой скоростью и частотой, что не успевают даже прогрузиться толком, налетая друг на друга и замирая на середине экрана. Резким движением Цукаса откладывает телефон на подоконник корпусом вверх и хватается за голову. Мобильник продолжает вибрировать рядом: сообщения, уведомления из старых приложений, звонки… Все те шесть лет, которые мужчина прожил в благом неведении и разочаровании в близких, вдруг вернулись обратно, чтобы как следует отвесить ему пощёчин. Это не они его бросили, а… получается, снова виноват он? Если бы тогда он ответил на предложение Сандры согласием, если бы проявил малодушие и убедился во всём сам, быть может, не оказался бы сейчас в таком положении? Десятки сценариев «что если» рвут сердце на клочки и выдирают из конечностей остатки сил. Цукаса накрывается одеялом с головой и прячет лицо в ладонях. Это слишком. Те немногие тёплые чувства, что он питал к агентству, к менеджеру, в конце концов, оказываются под подошвой реальности. Плевать им было, вот и всё. Как только связи с Японией стали не выгодны — оборвались в тот же месяц. Тенма нехотя припоминает те времена: долгие переписки перед сном, созвоны с семьёй и бывшими участниками труппы. Смех и улыбки, несмотря на разницу во времени. Трепет в сердце и чувство, будто он не окончательно распрощался с домом, сохранив его частичку рядом с собой. И именно тогда был введён запрет от агентства. Именно тогда Сандра «помогла» ему сохранить телефон, «помогла» поддерживать связи. Актёр не придал этому большого значения: в то время предлог, что звонки и переписки отнимают у него крупицы драгоценного сна, звучало достаточно правдоподобно. А сейчас, стоя на грязном, обветшалом балконе, Цукаса уже не уверен, что готов поверить в это. Да и вообще, признаться честно, не понимает, что в его голливудской «сказке» вообще было правдиво. Белёсое облачко растворяется в воздухе, расползаясь клубами вдоль линий зданий. Взгляд падает обратно на телефон. Меньшее, что он может сейчас сделать — посмотреть в глаза действительности. Пусть это растопчет едва живое сердце в конец, пусть не принесёт ничего, кроме вязкого сожаления и привкуса разочарования во рту. Убегать сейчас — подлость с его стороны. Да и терять ему, собственно, нечего. Кто бы вообще простил человека, когда тот растворился одним днём и оборвал всякое общение? …Тенма бы не смог. Наверное. Нетвёрдой рукой он берёт телефон и вводит знакомый пароль. Старая заставка — фото с одного из последних выступлений в «Phoenix Wonderland» — заставляет робко улыбнуться. Простые времена. Добрые. Палец нажимает на иконку чата, выделенного специально для близких контактов. Сообщения от родителей. Саки. Эму. Нене. Тойи. И все датируются несколькими часами. Даже спустя столько лет они нашли в себе силы проявить заботу и участие к тому, что случилось с Цукасой. …Тенма бы так не смог. Будь возможность — плюнул бы себе в лицо. Среди вороха Тенма вдруг замечает отправителя с воздушным шариком и сердечком. Дыхание встаёт плотным комом в горле. И то, что Цукаса хоронил в себе все эти годы, вырывается наружу неподконтрольным порывом. Не успевает он отдать себе отчёт в собственных действиях, как уже нажимает на чат и с головой погружается утерянную историю. Дышать становится непростительно тяжело. Десятки, переходящие в сотни сообщений. По разным поводам, праздникам, с простыми вопросами и тёплыми словами поддержки. Глаза начинает щипать. Цукаса опускается на маленькую ступеньку и сквозь влажную пелену начинает просматривать все непрочитанные сообщения. С самого начала. Первым делом ему попадается пара дежурных фраз от Сандры, на которые Руи, естественно, реагирует с подозрением. Затем — вопросы, стикеры, смайлики, оставшиеся без ответа. Душераздирающие слова о том, как он скучает, извинения за них на следующий день. Со временем тон Руи меняется. Он становится спокойнее и будто теряет частицу надежды. Несколько утренних сообщений превращаются в одно. Поздравления с ролями короче, но не менее искренние. …а затем… Цукаса доходит до этого года. По-осеннему холодный ветер обгладывает залитые слезами щёки, рыдания давно превратились с тихий скулёж, больше похожий на выражение собственной беспомощности. Осознание, что он позволил обмануть себя — и предал Руи ещё и так — похожи не бесконечную пытку. Как скрыться от того, что пухнет внутри твоей головы и пытается выгрызть собственный разум? С того момента, как Цукаса оттолкнул Берни, сообщения поступали каждый день.

[13 декабря,

8:04

Я видел, что произошло на интервью. Не знаю, что они вбили тебе в голову, но ты не виноват. Не смей думать иначе.]

[13 декабря,

8:05

Мы все на твоей стороне, Цукаса. Всегда.]

[13 декабря,

8:06

Пожалуйста, напиши мне, как только сможешь.] Пальцы болезненно оттягивают волосы. Зачем он это читает? Чтобы что? Он отматывает ещё ниже — и застывает.

[1 января,

00:00

Поздравляю с Новым годом. В Японии он уже настал, и я, как бы глупо это ни звучало, решил не нарушать традицию и всё равно поздравить тебя. Может, до сих пор надеюсь, что однажды мои сообщения всё-таки дойдут до тебя? В таком случае мне было бы ужасно стыдно за всё то, что я написал тебе за эти годы, но и рука уже не поднимется всё это удалить. Пусть будет… на память.] Не верит своим глазам. Первое голосовое сообщение. За столько… за столько лет. Палец зависает над кнопкой воспроизведения — прежде чем резко сместиться к расшифровке. Он не готов слышать голос Руи сейчас. Понимает, чем это закончится и как будет себя чувствовать после. Мысль невыносимо выворачивает душу.

[1 января,

00:06

Я сейчас страшно пьян, ха-ха, но ты не подумай, будто я вру или во мне говорит алкоголь, ладно? Время в Японии тянется мучительно долго, и я не знаю, сколько ещё мне придётся расплачиваться за свои ошибки… Моя звезда, словами не передать, как сильно мне не хватает тебя рядом. Что бы я ни отдал, чтобы быть рядом с тобой. Прости мне это эгоистичное желание.] Интересно, с каким лицом он это записывает? Как смеётся? Как звучит его голос спустя годы? Он всё так же мягок или же приобрёл грубоватые нотки? Что-то внутри щемит с такой силой, что Тенме приходится буквально отвернуться, лишь бы не видеть кажущуюся всё более заманчивой кнопку воспроизведения. Следующие сообщения снова напечатаны. Легче от этого не становится.

[1 января,

00:10

Я скучаю по тебе. Очень.]

[1 января,

12:29

Пожалуйста, если ты когда-нибудь откроешь мои сообщения. Позвони мне. Я знаю, ты ни в чём не виноват.] Не… виноват? Цукаса усмехается. Ломко, словно через силу. Если бы не его решения, если бы не это чёртово агентство, ничего бы не произошло. Он бы позволил себя уговорить, остался в Японии и, быть может, остался рядом с Руи, исполняя ту роль, которая всегда казалась ему родной и… предписанной судьбой, наверное? Тенма прикрывает веки, позволяя себе окунуться в этот сценарий. В тёплый, отдающий нежными и ласковыми цветами. Там он стоит бок о бок с Руи. Исполняет каждую роль, выходит на поклон с режиссёром и дарит ему букет цветов, ловя немного растерянную, но безумно гордую улыбку. Цукаса обнимает его за кулисами, как прежде, позволяя себе забыться и раствориться в руках дорогого человека. В этом мире Цукаса Тенма счастлив. Он смотрит на сцену с упоением и предвкушением. Рвётся вперёд, борется и оправдывает каждое ожидание, возложенное на него Руи. Всё ровно так, как и должно было быть. Только… …только реальность ждёт совершенно другая. Очередной порыв ветра приводит в себя. Цукаса вздрагивает и распахивает глаза, немного сонно озираясь по сторонам. Уснул? Неужели задремал вот так, сидя? Он мотает головой, скидывая остатки сна и опускает глаза к потухшему экрану телефона. Он ведь… мог бы написать Руи что-то? Тот же сам просил позвонить и обозначиться хоть как-нибудь? Почему бы не воспользоваться предложением? В этом нет ничего страшного? Сердце начинает колотиться с такой скоростью, что в ушах звенит. Цукаса проглатывает волну тошноты и снова разблокирует телефон, упрямо и почти слепо уставившись на пустую строку. С чего бы начать? «Привет, я вернулся в Японию?» — да кто так вообще пишет спустя пять лет оборванных проводов? «Я жив, давай встретимся?» — тоже мимо. Он же не в аварию попал, не выбрался с того света. Глупо говорить об этом вот так. И сколько бы вариантов ни подбирал, все кажутся либо слишком навязчивыми, либо слишком поверхностными для того, чтобы восстановить контакт. В конце концов Цукаса делает самое простое и очевидное решение: закрывает чат и выходит на главный экран. С чего он вообще решил, что писать Руи посреди ночи — хорошая идея? Камиширо, наверное, и писал-то ему с расчётом на то, что Тенма никогда не откроет эти сообщения. Зачем лишний раз тревожить его? У Руи свой театр, труппа, налажена жизнь. Что ему до пережёванного и выкинутого на холод актёришки? Стоит мозгу подобрать одну причину, почему этого делать не стоит, как тут же подбирается с десяток ещё. И каждая звучит так убедительно, так правдиво, что через некоторое время Тенма уже и сам задаётся вопросом: как ему вообще могла прийти в голову настолько тупая и эгоистичная мысль? Время клонит к четырём. Звуки на нижних этажах затихли, город погрузился в сонную негу. За исключением редких машин и поздних пешеходов на улицах пусто. Цукаса проводит взглядом вдоль улочки и вертит в руках телефон. Пусть лучше они все считают его мерзким, самовлюблённым ослом. Вычеркнут из своей жизни, двинутся дальше. А он… как-нибудь справится. Всегда же справлялся, так? Ну, почти всегда. Мужчина уже собирается заблокировать экран, как вдруг замечает аномально огромное количество уведомлений у одной из папок. «Странно, — думает как-то отстранённо, — не помню, чтобы создавал эту папку». Она подписана как «Спам», что, конечно, должно на корню подрубить всякое любопытство к ней. Однако внутри Тенма подмечает приложение с личными сообщениями — судя по названию, явно скачанное Сандрой. Что удивительно, уведомления продолжают капать с огромной скоростью. Тревожной, даже. Цукаса решает глянуть, что такого Сандра могла пометить спамом, — прежде чем удалить приложение. Напоминание о том, что произошло днём ранее, ему сейчас ой как не нужно. Он нажимает на иконку… и теряет всякую связь с реальностью. Кровь в ушах стучит, тело пробивает такая дрожь, что разглядеть содержимое на экране не получается. Оно и к лучшему. [Бля, хахаха, готов поспорить ты еще и герыч долбишь втихую] [ДУМАЕШЬ НАМ ХВАТИТ ТВОИХ ИЗВИНЕНИЙ????? СЛЕЗЫ БЕРНИ НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ!!! НЕМЕДЕЛНОО…] [Куда так со сцены поскакал пидор? Папик вызвал?] [чел, я бы на твоём месте с крышы прыгнул] [Мне вот интересно, сколько ты членов пересосал за роли? фу] Они летят каждую секунду. Снова и снова, и снова. Новые сообщения. Угрозы. Насмешки. Пожелания смерти. Опять. И всё под меткой «Письма от фанатов». Дыхание сбивается. Становится резким, похожим на неглубокие, панические скачки. Цукаса отбрасывает телефон прочь, прежде чем завалиться вперёд, к решётке, обняв себя за колени. Его охватывает страх. Омерзение перед самим собой. Ему не отмыться. Он грязный. Отвратительный. Провал индустрии. Провал человека. И всё, что сейчас происходит… его вина. Опять. И эти письма, эти сообщения — тому доказательство. Естественно, им мало публичных извинений. Естественно, его хотят растаскать по частям, высмеять, опорочить и выбросить прочь. Холод, расползающийся по щеке от ледяного плиточного пола, начинает расходиться болезненными ощущениями по лицу. От этого только хуже. Как он вообще мог подумать о том, чтобы кому-то писать? После этого? После того, какие слухи о нём ходят? После того, что он делал — и не делал вовсе. Они его ненавидят. Презирают. Ждут момента, когда Цукаса поведётся, сглупит — и вновь оттаскают за волосы, плюнут, ударят. Бросят. …кажется, он плачет?.. Сознание проваливается в беспамятство и снова подрывается наверх, как на волне. Реальность сливается со сном, превращается в ядовитый бред из картинок и образов. Цукаса заставляет себя подняться на ноги. Слепо хватает телефон и, размахнувшись, швыряет вниз с балкона. Вместе с воспоминаниями. Вместе с последними ниточками, которые связывали его с прошлым. Любым. Всем. …на то, чтобы не сигануть следом, уходит огромное количество сил. Что ему делать? Что дальше? Путаясь в краях одеяла, он заталкивается обратно в комнату и падает на матрас. Спокойствие комнаты уже не кажется таким обволакивающим, как прежде. Тело объято жаром. Его лихорадит. Но Тенма уже не понимает — не отдаёт себе отчёта в том, правда ли это или вымысел. Сидел ли он балконе? Видел ли те сообщения? Или это кошмар? Один долгий и беспробудный, тот, что задушит его в конце концов? …а до утра, кажется, ещё так далеко.

***

Следующий день отвратителен. Морально, физически — можно составить бинго. Несколько часов на балконе пагубно сказываются на здоровье Цукасы, и на утро он просыпается с лихорадкой. Настолько сильной, что умереть, кажется, легче. Лёжа на нелепой кровати в виде сердца, он с трудом поддерживает веки открытыми и пухнущими глазами сверлит потолок. Сил на то, чтобы подняться, давно нет. Его бросает то в жар, то резко в холод, пересохшие губы с трудом пропускают через себя выдохи. Если смерть выглядит так — зрелище это малоприятное и сильно болезненное. Цукаса горько усмехается и переворачивается на бок, чувствуя смутное отвращение к пропитанным потом простыням, комкающимся под его телом. Может, оно и к лучшему? Не придётся никому писать, оправдываться, думать о том, что делать дальше? Может, правду говорят, и наказывают исполнением желаний? Веки становятся совсем уже тяжёлыми. С коротким вздохом, похожим на сигнал к отступлению, Тенма закрывает глаза и проваливается в тяжёлый сон, полный аляповатых и непонятных картинок. Его бросает из одного места в другое, голоса кричат поверх друг друга, и всё это сопровождается непрекращающейся головной болью. Хотя есть среди образов и тот, который кажется особенно реальным. Цукаса, правда, не совсем понимает, чем его так впечатлила хозяйка отеля, что она аж в сон к нему пробралась, но спорить с клочковатым сознанием у него нет ни сил, ни желания. Он смотрит на неё издалека и отстранённо позволяет себя касаться — мозг не успевает среагировать. Импульс всё-таки доходит, куда надо, уже слишком поздно, а рядом — пусто. …когда у Цукасы наконец получается очнуться, он чувствует себя значительно легче. Настолько, что даже шатко садится на постели, прислонившись к изголовью, и, подтянув одеяло к самой груди, водит взглядом по сторонам. Сразу же замечает заставленную лекарствами тумбочку и тарелку с чем-то, напоминающим… суп, наверное? Он не уверен? Судя по тонкой струйке пара, тянущейся от бульона, принесли его совсем недавно. Живот отзывается требовательным, глухим урчанием, и Тенма, откинув в строну всякий здравый смысл, аккуратно обхватывает края тарелки и водружает к себе на колени, чуть не уткнувшись в неё носом. Еда поглощает всё его внимание — настолько, что скрип двери и чьи-то шаги не на шутку его пугают. Краем глаза подметив чей-то силуэт в своей комнате, он давится куском мяса и чуть не выплёвывает содержимое обратно на одеяло. — Но-но-но, куда ж ты так торопишься! — ворчит хозяйка, плюхаясь на стул рядом с кроватью. — Не отнимать же пришла, боже мой. Ешь спокойно. Рада видеть, что аппетит к тебе вернулся. Цукаса окидывает её подозрительным взглядом, всё ещё пытаясь откашляться, и неловко зачерпывает ложкой бульон. Ситуация, мягко говоря, неловкая. Очень. — Э-это… — Он замолкает, запнувшись и по пути передумав продолжать разговор. Осознание того, что он без маски, и женщина спокойно разглядывает его лицо, пробирает холодком по позвоночнику. — Я приготовила, я, — она небрежно ведёт рукой и подбирает свободной щёку. — Смотрю, думаю, приехал с одной лё-ёгенькой сумочкой, а из комнаты уже который день носа не высовывает. А мне, знаешь ли, и моему отелю… прецеденты не нужны. — Какие… прецеденты? — спрашивает Цукаса прежде, чем успевает остановить себя. Потому что стоит словам сорваться с губ, как он сразу же понимает, как его ситуация могла выглядеть со стороны. Щёки заливает испуганный румянец, и мужчина тут же вскидывает голову. — Я-я бы никогда!.. Я даже не!.. — Да теперь уж знаю. Но тогда злая к тебе шла, как чёрт, честно слово. Думаю, если ты тут бездыханный валяешься, верну обратно и всю дурь выбью, — пыхтит хозяйка. — А ты вон как, температуру словил. Пришлось выхаживать, все дела. Недаром же люксовую комнатушку отдала. Всё лучшее для наших дорогих клиентов. Теперь части сна встают на места. И прикосновения, и образы, и лекарства на тумбочке, собственно, тоже. Только вместо благодарности Цукаса испытывает стыд. За то, что поставил хозяйку в неудобное положение. За то, что ей пришлось покупать столько лекарств на свои деньги и выхаживать чужого ей человека. Пальцы сдавливают края тарелки чуть сильнее. — Простите. — Любишь же ты извиняться, м-м? Ну что мне, нужно было оставить тебя тут киснуть? Не такой я человек, не такой. — Тогда позвольте мне покрыть Ваши траты. — И грабить тоже не в моём характере, молодой человек, — она поучительно ведёт пальцем. — Возьму я деньги, а толк какой? Лучше поправляйся, а потом подмоги тётушке. Что скажешь? Цукаса слабо кивает и вновь возвращается к еде. Внутри груди шевелится какое-то странное, давно забытое чувство, заляпанное подозрением и страхом. Он уже позволил себе обмануться и пойти на поводу у этих ощущений, но… Может, Цукаса Тенма просто от рождения доверчивый дурак?

***

Хозяйка отеля действительно сдерживает слово и денег за заботу о больном не берёт. Как только Цукаса набирается сил и выбирается из постели, она протягивает ему несколько купюр вместе со списком продуктов и словами о «немощной тётушке». Список у неё… действительно внушительный. Уточнив о нахождении ближайшего круглосуточного магазина, Тенма отправляется за покупками. Странное ощущение, правда. Впервые с прилёта в Японию он вышел из отеля. На улице уже темнеет, прохожих много, однако все спешат куда-то вперёд. И это так поразительно: никому из них нет дела до Цукасы. Никто не оборачивается, не тычет в него пальцем. Сандра когда-то назвала это чувство «liberating». Тогда Тенма не до конца понял смысл этого слова, но сейчас… Такой на вкус ощущается свобода. Натянув маску чуть повыше, он заходит в ближайший «7-11» и внимательно выбирает продукты для тётушки. Прочёсывая полку за полкой, мужчина задерживается возле отдела со сладким. Ловит себя за постыдной мыслью, что всё это теперь в лёгкой доступности. Он ведь мог бы… купить чуть-чуть. Говорят, сладкое помогает при стрессе, да? Если взять совсем немного, плохо от этого никому не станет? …хороши слова, да пусты. Вместо нескольких упаковок Цукаса сгребает столько, что ему приходится идти за второй корзинкой. Горы дешёвых сладостей, газировка, чипсы, лапша быстрого приготовления смотрят на него яркими упаковками и отдаются почти детским предвкушением внутри Цукасы. Он несмело улыбается и, перехватив корзинки поудобнее, направляется к кассе. Естественно, есть это всё за чужой счёт он не собирается и просит пробить покупки отдельно, заплатив за вторые самостоятельно. Разве что… добавляет туда ещё пачку сигарет. Он как-то слышал от режиссёров, что табак тоже помогает при стрессе. Естественно, голливудской сенсации такой «способ отдыха» вычеркнули самым первым — да и Тенма не сильно горел желанием, признаться честно, — но раз уж он решил преступить все прежние запреты, почему бы не попробовать? Пусть это будет следующим актом его «бунтарства» против системы. Внимание случайно цепляет объявление о поиске кассира. Мысли о стремительно пустеющем кошельке колют, «участливо» напоминая о себе, но Тенма быстро от них отмахивается. Поход в магазин заканчивается нездоровым мандражом, он даже представлять не хочет, что с ним сделает работа с людьми. Наработали пока, достаточно… Отдав пакеты, Цукаса почти припускает к себе в комнату, как ребёнок, боящийся укора со стороны родителя, и закрывается изнутри. Раскладывает сладости вокруг себя, словно следуя ритуалу, и наугад хватает первое, что подвернулось под руку. Кажется, когда-то он очень любил эти конфеты. Закидывает в рот одну, перекатывая шарик по языку, и жмурится. От наслаждения, от простого детского счастья. Он уже и не помнит, когда в последний раз ему позволяли есть настолько ядрёную сладость, в одной упаковке которой больше калорий, чем в рационе питания на день. И плевать. Совершенно. За одной конфетой следует другая. Шуршит следующая упаковка. К конфетам присоединяется зефир… и поки, моти, чипсы. Цукаса понимает, что всему должна быть мера. Но организм требует и требует ещё, и кто, собственно, такой Тенма, чтобы противиться всему этому? Венцом на горе чревоугодия становится несмелая попытка прикурить сигарету. Цукаса вспоминает, как это делали режиссёры, и пробует повторить то же самое. Затягивается несмело — и тут же разражается диким кашлем, стоит дыму попасть в лёгкие. Согнувшись пополам, он тушит сигарету о перегородку на балконе и бросает в пепельницу. Вваливается обратно в комнату, закрывая за собой дверцу, и борется в подступающей волной тошноты. Стоит взгляду упасть на остатки «пира», как мужчину мутит ещё сильнее. Кое-как, не разбирая толком дороги, он падает на кровать и сворачивается клубочком в отчаянной надежде, что дурнота сойдёт самостоятельно. Порой, оказываясь в такой ситуации, — как случилось и с болезнью, в принципе, — Цукаса чувствует себя беспомощным ребёнком, которому остаётся лишь надеяться на то, что всё пройдёт само собой. Лёжа на кровати, чувствуя, как съеденные сладости и снеки бурлят в явно пересыщенном желудке, мужчина вдруг ловит себя на мысли, что свобода на вкус бывает и такой. Неурегулированной, тошнотворной, потакающей низменным желаниям. Тогда же Цукаса принимает волевое решение: свобода не должна приносить ему едва ли не больше страданий, чем его прежняя «сказка». Если он выбрал жить дальше, то нужно делать это правильно. Что бы это ни значило.

***

Август подходит к концу. В права заступает сентябрь. Зябкий — Цукаса не помнит, чтобы осень в Японии ощущалась настолько промозглой. Кутаясь по привычке в спортивку, он шагает по тёмной улице, ведущей к лав-отелю. В руке шуршит пакет с покупками для тётушки, в голове ворочаются мысли о том, что денег осталось максимум на неделю вперёд. Червячок мысли проедает мозговую корку и плотно внедряется в подсознание. Пути перед ним два: либо вернуться в этот забытый богом «7-11» и попытать счастье с работой, либо умереть с голоду. Чему, кажется, не сильно обрадуется тётушка. Тенма вздыхает, опуская голову ещё ниже и устремляя взгляд под ноги. Он не заглядывал настолько далеко в будущее, когда сбегал из Америки… а теперь вот будущее тут, надо что-то делать. Снова вздох. Снова те же мысли. И… Удар. Цукаса врезается в кого-то с такой силой, что чуть не летит на землю. Благо успевает сохранить баланс, переступив с ноги на ногу, и мотнуть головой, приходя в себя. — Простите, — едва слышно бурчит под нос и, обогнув прохожего, продолжает путь. Нужно думать поменьше. Не хватало ещё в людей врезаться для красоты картины. Так и на драку недалеко нарваться… …поток мысли обрубает чья-то рука, крепко обхватившая локоть. Прикосновение пробивает дрожью, размышления о «недалёкой драке» зверьком бросаются прочь. «Будут бить», — только и успевает подумать Цукаса, прежде чем его разворачивают лицом к себе. Тенма жмурится, готовясь выслушивать брань и, возможно, принимать удар кулаком. Что ж, пусть так. Действительно заслужил. Надо не под ноги себе смотреть, а вперёд. Он даже оправдываться не собирается, так что… — Цу… Цукаса?.. И всё вокруг замирает в ту же секунду. Цукаса резко вскидывает голову, встречаясь взглядом с золотистыми глазами. Тревожными, с огоньком слабой, почти нездоровой надежды. Но теми, что Тенма ни за что не забыл бы. Узнал бы среди сотни. Тенма беспомощно раскрывает рот — да так и молчит. Может, это сон? Очередной бред, очередной сценарий, который никак не может оказаться правдой? Почему… почему он смотрит на Руи?.. Почему он здесь?