built for breaking

Двадцать второе сентября ощущается совершенно иначе. Утро за окном безобразно обычное: сухое, холодное, уже и близко не стоящее с тёплыми днями, — но даже хмурая погода кажется волнительной и особенной. Предвкушение — вещь двоякая. Цукаса Тенма прочувствовал это на своей шкуре. Искрутившись в кровати половину ночи, подскочив ни свет ни заря. Нервозно? Вполне себе. Испытывает ли он счастье вопреки этому? Тоже да. Рваный выдох через нос, взгляд на костюм, аккуратно висящий в шкафу, и утренний душ занимают не так много времени, как хотелось бы. Минуты тянутся долго, расшаркивая и рассыпаясь по пути, и то, что кажется часом, на деле является жалкими пятнадцатью минутами. Руки несколько раз порываются схватить телефон, да только здравые мысли ещё не до конца покидают голову. Писать и отвлекать Руи в день премьеры постановки — дело скверное и, без малого, эгоистичное. И как бы сильно ни хотелось побыть эгоистом, Тенма понимает: нельзя. Следом идёт сожаление. Не нужно было просить у тётушки отгул на день. Провёл бы время за работой, а там уже и вечер, и поход в театр. Разве что идти после такого на встречу с Камиширо… Цукаса заметно содрогается и мотает головой, откидывая наваждение прочь. Он-то, как бы грустно ни звучало, и свыкся, и перестал обращать внимание на то, с чем работает, но рисковать всё равно не собирается. Не хватало ещё прийти в дорогом костюме, неся с собой на коже запах лав-отеля. Собственная голова — беспокойное место. Оттоптав ещё несколько кругов по комнате, Тенма спускается на первый этаж, в удивительный комфорт шумного лобби. Тётушка лишь на секунду отрывает глаза от глянцевого журнала, прежде чем встряхнуть им и опустить глаза вниз. С алых губ, как бы невзначай, срывается: — Я думала, у тебя мероприятие сегодня вечером важное? Ты куда так рано? Голос сквозит едва скрываемым любопытством, и на этот раз Тенма готов его утолить. Просто потому что заняться ему больше нечем. Мужчина пристраивается на диванчике за стойкой, недалеко от окна, и складывает руки на ногах, стараясь сидеть ровно. — Не могу сосредоточиться. — Пальцы стискивают запястье в нервном жесте. — Ни на чём. — Нервничаешь? Слабый кивок — вот и всё, на что способен Цукаса. Нервничать-то, по факту, не из-за чего. Руи достаточно доходчиво донёс свою позицию, сомневаться в нём дальше — неуважение к его мыслям и намерениям. Мужчина это знает и всё равно не может отделаться от чувства липкого стыда, преследующего его, как тень, на протяжении уже нескольких месяцев. Голова — всё то же беспокойное место и тюрьма. — Ты ведь с другом своим идёшь? Тем школьным? — На этот раз он чувствует на себе взгляд, сопровождённый скрипом ножек по кафельному полу. — Тем самым, ради кого ты ту щетинку сбрил? С губ слетает тихий смешок. Щетина ему действительно была ой как не к лицу, так что это очередная вещь, за которую ему придётся поблагодарить Руи. Когда придёт время. — Скорее не с ним, а к нему, — поправляет, рисуя кончиком пальца узор на коже. Это помогает немного успокоиться. — Хм-м? Театр у него свой, получается? Любопытненько… — Мы учились вместе в старшей школе, — вдруг начинает Цукаса, не отрывая напряжённого взгляда от рук. Разум заполняют тёплые картинки далёких дней, кажущихся тогда вечными и по-весеннему счастливыми. — А потом пошли в один колледж, только на разные направления. — Правда? — Рядом раздаётся щелчок электрочайника. — Вот это вам повезло. А как вы, собственно, познакомились? — Забавная история, на самом деле. Мы с семьёй только переехали в Токио, а меня перевели из частной школы в общеобразовательную. — Сам захотел? Или выбора не было? — поддерживает разговор хозяйка, звеня посудой. — Я слышала, частные школы — те ещё заведения. И образование там другое, и люди. Мне-то, конечно, не знать наверняка, но слухи всякие ходят. — И то, и то. Спасибо, — кивает Цукаса, принимая чашку, украшенную маленькими звёздочками на стенках. Губы трогает лёгкая улыбка. — Школ вокруг было много, но я решил выбрать ту, что поближе к сестринской. — О-о, у тебя и сестрёнка есть? Старшая? Младшая? — Младшая, — с холодеющим нутром признаёт Цукаса и делает глоток, чтобы хоть как-то перебить горечь во рту. — Саки зовут. — Какая прелесть! Уверена, она настоящая красавица. — Да, она… очень похожа на маму. Тон разговора тут же меняется, приобретая мрачный, серый окрас. Мужчина опускает глаза на чашку и поджимает губы, отгоняя прочь очередной поток невесёлых размышлений о грузе ответственности, повисшем на плечах. — Так что за забавная история-то? Затравку кинул, а сам не рассказал, — подхватывает тётушка по-деловому, мешая сахар и сливки с чаем. Залихватски закидывает ногу на ногу и продолжает: — Сдаётся мне, даже в школьные годы вы были не разлей вода, м-м? — Ха-ха, когда узнали друг друга получше. — Значит, начиналось всё не так гладко? — В первый год старшей школы нас определили в один класс, ну и… Мы терпеть друг друга не могли. Чуть не сцепились на третий день из-за какой-то сущей глупости, я уже и не вспомню, в чём было дело… Врёт. Помнит, конечно. На уроке английского они читали по ролям пьесу какого-то автора — вот тут Цукаса уже честно не помнит, какого именно — и когда очередь дошла до Руи, он зачитал свою реплику таким незаинтересованным и блёклым голосом, что у Цукасы всё скорёжилось внутри. Сдержался он каким-то чудом, однако, когда на следующий день он застал Камиширо в театральном кружке, чудо резко перестало действовать. То, что начиналось как обычное недовольство, быстро перешло в разговор на повышенных тонах и несколько неаккуратно брошенных обвинений, за которые Цукасе до сих пор стыдно. Руи одарил его презрительным взглядом, чуть сощурив глаза, и развернулся, зашагав прочь и не удостоив его ответом. Тенма бросил ему вслед ещё несколько громких претензий, да только всё без толку. Тогда-то Цукаса и решил для себя, что ни за что даже на метр не подойдёт к этому странному, долговязому, противному однокласснику, который и пальцем не пошевелит, чтобы не опозорить искусство актёрского мастерства. Но у судьбы оказались совершенно иные планы. И стоило только Тенме принести эту клятву, как он начал натыкаться на Руи вообще везде. Понятное дело, что избегать его в классе было крайне тяжело — сидели рядом, — так они ещё и попали в один кружок, а потом и на одну сцену по какому-то абсолютно злосчастному стечению обстоятельств. Цукаса скрежетал зубами, сдерживался, особенно когда дело доходило до выступлений, да только и Камиширо словно отказывался идти ему навстречу, склабился, жалил и делал всё, чтобы Тенма чувствовал себя ничтожным. И вопреки всему именно их шоу, странное дуо, полное граничащих с сумасбродством идей и сопернического духа, имело успех. Они становились именно той оправой, благодаря которой сверкали Эму и Нене, выкладываясь на двести процентов. — Затем мы начали работать на одной сцене в «Phoenix Wonderland», — продолжает Цукаса. — На первых порах существовать бок о бок было крайне тяжело. У нас были разные идеи и представления о том, в каком направлении двигаться дальше. И я… — Он тянет носом воздух, вспоминая глупые ошибки себя подростка. Зазнавшийся, ослеплённый, гордый — добавь туда капельку едкого одиночества и страха, и получится рецепт катастрофы. — Поступил очень некрасиво по отношению к Нене. — Девочке из вашей труппы? — Угу. Наговорил ей… всякого, хотя где-то в глубине души понимал, что она в этом не виновата. Ну и… тогда мы с Руи разругались по-настоящему, — он вдруг запинается, понимая, что назвал его по имени. Взгляд загнанным зверьком виляет к хозяйке, но та смотрит больше внимательно и с беспокойством, нежели осуждающе. — Так сильно, что наша труппа чуть не распалась. — «Чуть»? — В тот день, стоя на сцене — как я думал, в последний раз, — я вдруг поймал себя на мысли, что не хочу больше выступать без них. Мы были вместе недолго, и это было крайне трудно, но именно после наших репетиций я шёл домой с ощущением преисполненности и желанием стать лучше и ярче, чем раньше. Думаю, все мы разделяли то чувство. Он никогда не переставал благодарить Эму за тот разговор. За то, что она смогла открыться ему в тот день и, по совместительству, дала возможность сделать то же самое. Построить связь, которая грела их и крепла с каждым годом. …пока он не уехал. — И что же дальше? — Мы написали и поставили для него целое выступление, — с улыбкой вспоминает Цукаса. — Попытались донести до него свои чувства, и… как видите, у нас получилось. После я отозвал его в сторону и извинился ещё раз. За всё. — Он простил тебя? — На тот раз, да. Мы сошлись на том, что можем начать с чистого листа и попробовать понять друг друга получше. Хотя бы ради девочек. И с тех пор я не помню ни одного дня, который мы бы провели раздельно. Не считая этих мучительных, долгих семи лет. — Охо-хо. И даже выходные? — Даже выходные. Мы репетировали, ходили в кафе, обсуждали грядущие выступления по телефону, — он вздыхает почти мечтательно, смачивая пересохшее горло ещё одним глотком чая. — Он изобретал, а я всегда оказывался его несчастным подопытным. Но Руи всегда был осторожен и перепроверял крепления по несколько раз — не хотел, чтобы я пострадал. Признаться честно, ему не стоило так волноваться. Не стоило заваливать вопросами о том, как Цукаса себя чувствует в этих креплениях, не кружится ли у него голова. Потому что как бы сильно ни возмущался Тенма, признаться, он безоговорочно доверял своему режиссёру. — После выпуска старшеклассников мы встали во главу школьного театрального кружка. Нас снова определили в один класс, наша труппа возымела успех. Ха-а, поверить не могу, что когда-то всё было так… хорошо. — Ты отзываешься о нём с особой теплотой, — осторожно, будто пробуя почву, замечает тётушка. Цукаса рвано выдыхает и делает ещё один глоток. Что правда, то правда. У него была и семья, и Эму, и Нене, и даже Тойя, которому он уделял не меньше времени сразу после перевода друга в старшую школу. Но о Руи он всегда думал иначе. Чувствовал не то, что чувствовал к остальным. Видя, как когда-то сложенные в презрительной ухмылке губы дарят ему добрую, очаровательную улыбку, он таял. Млел под нежным взглядом, тянулся к Камиширо так, как не тянулся ни к кому другому. Это горько-сладкое чувство засело в нём гвоздём и по сей день. — Он… действительно научил меня многому, — Тенма возводит глаза, следя взглядом за потолочным вентилятором, не спеша наматывающим круг за кругом. В груди бурлит нега, медленно расползающаяся по телу, подталкивающая к откровениям. — На последнем году обучения мы дали друг другу обещание… Нет, наверное, обещание — слишком сильное слово. Так, мечтали больше, — он сухо усмехается, — что после выпуска у нас будет свой театр. Пускай небольшой, пускай никому не известный, но только наш. — Хм-м, и к нему ты сегодня в театр собрался? — Да. К нему. Руи сдержал свою часть обещания. В отличие от него. — Уверена, он основал театр с мыслями о тебе. — А? С чего Вы взяли? — То, что ты мне рассказал, — она растягивает слова, задумчиво глядя в окно, — встречается редко. Не думаю, что он забыл про Ваше обещание, хм-м? — Я не… не знаю, — виновато качает головой Тенма. Это кажется слишком красивой действительностью, поверить в такое получается с трудом. — Стал бы он искать с тобой связи, стал бы приглашать? — Тётушка беззлобно улыбается, ловя взгляд мужчины. — Поверь уж мне, я в таких делах сведуща. — Да, наверное… — И на выдохе заканчивает: — Спасибо. — Ну брось, брось. Это ты мне рассказал такую трогательную, милую историю! Так и в любовь поверить недолго! На слове «любовь» Цукаса поджимает губы и чувствует, как что-то горячее расползается от самого сердца. Стыд или что-то другое — он решить не успевает, не даёт хозяйка отеля. Она продолжает линию мысли и пускается в рассказ о собственной истории: несколько неудачных браков, несколько бизнесов, дети заграницей, спокойный закат лет. Тенма слушает её, с трудом сдерживая удивление. Подумать только, что тётушка с такой богатой историей — и огромным кошельком — сидит за обшарпанной стойкой ради «идеи любви» и «доступности опыта для совсем молодых пар». И рассказывает она с таким упоением и материнской нежностью, что мужчина не знает, что именно ему испытывать в этот момент. Решает просто восхититься упорством хозяйки отеля и её приверженности юной любви. Время за разговором летит незаметно. Женщина наливает чашку за чашкой, цепляется за какие-то слова и продолжает тему, раз за разом мастерски сплетая беседу. Цукаса и не против, на самом деле. Хотя тётушка рассказывает совсем уж тривиальные вещи, он активно интересуется и задаёт вопросы, в душе благодаря её за такое отвлечение. Порой они прерываются, когда той приходится выдать ключи и скорой рукой записать что-то в книжечке. Тенма изумлённо наблюдает, как несмотря на наличие телефона и хорошего телевизора, она всё равно отдаёт предпочтение старому способу ведения записей. Когда же время подваливает к четырём, Цукаса подскакивает и, помыв посуду, объясняет, что ему уже пора. Театр располагается в нескольких кварталах от его, так что на путь до туда уйдёт не меньше часа. Тётушка благосклонно кивает, сует ему в руки тарелочку с печеньем и возвращается к своему излюбленному занятию, откинувшись на спинку. Её глаза до сих пор блестят возбуждением после разговора, видно, как приятно ей было поделиться с кем-то историей её жизни. Цукаса кусает песочное печенье и поднимается по лестнице, к себе в комнату, параллельно сминая ещё два. Сахара, наверное, многовато, особенно перед коротким обедом, но он поддерживает хорошее настроение, пока Цукаса закидывает остатки вчерашнего ужина в рот, жуя почти резиновую курицу и заедая это холодным рисом, а после почти бегом удаляется в ванную комнату, приводить себя в порядок. Хотя волосы ещё пытаются виться даже спустя столько времени, теперь они более-менее напоминают то, с чем Цукаса уезжал в Америку. Немного повозившись, он укладывает их, зачёсывая одну сторону за ухо, и, высунув язык, старательно замазывает несовершенства кожи. И хотя он краешком сознания и понимает, что Руи даже не заметит их, сегодня хочется выглядеть на все двести процентов. Так, как не выглядел давно. Подушечки пальцев скользят по белой ткани, пока пальцы неумело вдевают пуговицы в петлицы. Рубашка ложится на кожу приятной прохладой, и следующие несколько секунд Цукаса просто любуется собой в зеркале. Правда любуется. Он выглядит изящно, не пересекая грань уродской помпезности, терзавшей его на протяжении актёрской карьеры. Руи знает толк в качестве — где бы он этому ни научился. Сглотнув вязкую слюну, Тенма заканчивает одеваться, довершая образ жилеткой и галстуком. С последним, правда, нелегко: хмурится, с трудом вспоминая когда-то доведённые до автоматизма действия, — сейчас они даются с большим трудом и отнимают немало времени. На то, чтобы успокоить бешеный пляс сердца, уходит ещё больше. Раньше минуты тянулись — сейчас летят стремительно. Пыхтя, Цукаса снимает с плечиков пиджак и кидает взгляд на часы. До начала осталось не так много времени. Самое то для неторопливой пешей прогулки. Придёт он, конечно, к последнему звонку, когда большинство зрителей уже рассядется по местам, но на то и расчёт. Чем меньше людей его увидит, тем лучше. Тётушка окидывает его оценивающим взглядом, прежде чем присвистнуть что-то, отдалённо напоминающее «Ну жених!», и вновь повернуться к клиентам. Мужчина густо краснеет, кивает и выходит на улицу, позволяя чистому воздуху заполнить лёгкие. Начало осени всегда такое. Лёгкое, немного прохладное, отдающее золотом. Взгляд не без удовольствия скользит по тронутым янтарём кронам, уголки губ задевает призрачная улыбка. Кажется, будто всё на свете благоволит этому дню. И сейчас Цукаса верит в это. Наивный мечтатель, глупец — всё про него, но именно это и не дало ему сломаться. Именно это позволяет ему идти вперёд. Небольшой театр, располагающийся в приличном районе, пусть и небольшой, но встречает с гордым величием. Цукаса с затаённым дыханием рассматривает неровные стены и большие окна, каким-то причудливым образом сплетающие юного и взрослого Руи и создавая детище, раскрывающее саму его суть. Несколько минут уходит лишь на то, чтобы отлипнуть от созерцания фасада. Шаг, другой, третий. Мужчина оказывается внутри вместе с несколькими запоздалыми зрителями. Красивые платья, изящные, подогнанные под фигуру костюмы — Тенма вдруг ловит себя на мысли, что рад оказаться здесь в стоящем наряде. Едва ли взятый напрокат смог бы поддерживать царящую внутри атмосферу. Он сдаёт куртку и проверяет время на часах. До начала выступления есть ещё пятнадцать минут. Идти прямиком на место кажется хоть и простым, но скучным решением. Пока есть такая возможность, почему бы не поглядеть на «обитель» в отсутствие хозяина. Любопытство и длинные ноги заносят Цукасу в один из коридорчиков. В отличие от просторного, полного света и воздуха холла здесь пространства чуть меньше, а цвета и обстановка — совершенно другие. Краешек сердца тоскливо потягивает — так, как при возвращении в давно покинутый дом. Этот коридор напоминает ему те, что когда-то располагались за их сценой. Чуйка его не подводит: вдоль стен, за плотным стеклом, бережно расположены фотографии со всех их выступлений. Здесь есть даже самое первое. Цукаса останавливается напротив рамки и долго вглядывается в молодые черты лица. Сначала в свои, поражаясь, какой отпечаток на нём оставило время, затем и в участников труппы. Разум невольно накладывает картинки из настоящего, подсмотренные в аккаунте Эму, на прошлое, губы трогает подёрнутая ностальгической грустью улыбка. Каждая фотография — дань уважения тем дням. Блеску в их глазах, ярким улыбкам, тяжело вздымающейся в унисон груди. Тогда всё было проще. Лучше. Кончики пальцев несмело прижимаются к холодной глади напротив последней совместной фотографии. Той, что стояла на его заставке. Той, что стоит на заставке у Руи. Здесь снимков несколько — в том числе и газетных вырезок, пожелтевших со временем. Тенма жадно всматривается и вчитывается в каждую, с трепещущим сердцем замечая, как на одной из них ещё совсем юный Цукаса, без пяти минут выпускник, смотрит на толпу, широко размахивая рукой, а его режиссёр стоит совсем рядом, взирая с неприкрытой гордостью и теплом. А-а, вот теперь дышать становится чуть труднее. Вздохнув полной грудью, Цукаса заставляет себя отвернуться и вернуться обратно в холл, прежде чем двери окажутся закрыты. Ему не сильно нравится мысль искать предоставленное место самостоятельно и отвлекать вместе с тем актёров. Но это ещё одна вещь, которую он отметит для себя. Ещё одна вещь, за которую пристало благодарить Руи. Капельдинер проверяет распечатанный заранее билет, не без молчаливого интереса рассматривая гостя, однако вопросов не задаёт и с вежливой улыбкой провожает до отведённого места. Цукаса переступает порог и замирает, оказываясь на небольшом балкончике, скрытом от остальной части театра, — но оттуда действительно открывается чудесный вид на сцену, как и обещал Камиширо. Рядом с удобным диваном располагается небольшой деревянной столик с графином, парой стаканов и программкой с подробно расписанным временем актов и антракта. Подле — небольшая записка с коротким «Наслаждайтесь представлением». Гадать, кому принадлежит почерк, не приходится. Коротко усмехнувшись и качнув головой, Цукаса, сам того не ведая, прячет записку в карман и присаживается на краешек дивана. Как раз вовремя: свет в зале тухнет, приятный женский голос просит отключить телефоны и не вести запись, а затем из колонок начинает литься тихая, почти гипнотизирующая мелодия. И Цукаса вдруг оказывается в совершенно ином мире. Он знает «Короля Лира» вдоль и поперёк, до сих пор помнит наизусть некоторые сцены и почти подневольно шепчет их вместе с актёром. Но то, как те передают эмоции, как владеют сценой и держат напряжение. Как сочетаются их движения с ритмом музыки, качающей их на своих волнах, как переливается свет — всё это выбивает воздух из груди. И даже когда на сцене появляется Корделия, и в голове мужчины происходит страшный диссонанс — не так, совсем не так он представлял юную дочку короля, — он исчезает так же быстро. Цукаса забывает о каждой претензии, о каждом негативном слове, вставшем поперёк горла. Просто смотрит. Завороженно, с горящими глазами и пылающими щеками. Когда подступает время антракта, он наливает себе немного воды и залпом осушает, унимая бушующий внутри экстаз. Собираясь в театр Руи, он был готов столкнуться с высшем уровнем постановки и невероятной игрой актёров, но действительность в сотни раз превосходит то, что он видел на экране до. Незабываемое, невероятное чувство, похожее по ощущениям на болото. Несмотря на гадкость сравнения, процесс, по факту, одинаковый: сопротивляйся или нет, в конце концов остаться равнодушным, «не утонуть» не получится. В конце пятого акта залитый слезами Цукаса подскакивает наравне с остальными зрителями и хлопает так громко, что начинают болеть ладони. Улыбается, пусть и знает, что незамеченно, каждому актёру и с искренним восторгом дарит им эти овации. …а после появляется Руи. Он выходит на сцену совершенно спокойно, так, как подобает её хозяину. Тонкая, напряжённая линия губ, сосредоточенный, твёрдый взгляд. Тенма не может не заметить, как изящно и красиво он выглядит в простой белой рубашке, заправленной в брюки с высокой талией. Режиссёр принимает из рук актёров большой букет, вновь разворачивается к публике и кланяется. И, выпрямившись, вдруг смотрит туда, где стоит Цукаса. Взгляды встречаются всего на несколько мгновений, но жёсткость во взгляде Камиширо сменяется чем-то иным, более интимным. Предназначенным только ему одному. Тенма теряется. Моментно, правда, прежде чем полностью потеряться и улыбнуться так солнечно и широко, как позволяют ему эмоции от увиденной постановки. И, вновь набрав в грудь побольше воздуха, он выкрикивает: — Браво! — подхваченный десятками прочих голосов. Довольный — знает, что Руи увидел. Шум аплодисментов стоит ещё долго, даже когда последний актёр покидает сцену. Цукаса отходит от перегородки и вдруг чувствует вибрацию в кармане. [22 сентября 21:12 Дождитесь меня, пожалуйста. Я скоро приду ;)] Тенма искренне смеётся, рассматривая сообщение на экране, и чувствует себя так легко и непринуждённо, как не чувствовал давно. Садится обратно на диван и с нетерпением ждёт прихода Руи, чтобы обсудить с ним «Короля Лира». О, ему есть что сказать. О своём, чужом. Поделиться мыслями, послушать, о чём думал сам режиссёр, когда ставил пьесу на сцене. За каждую такую минуту он готов дорого расплатиться. Дверь за его спиной мягко отворяется, и Цукаса тут же подскакивает на ноги, оборачиваясь. Губы складываются в дурацкую улыбку сами собой, а ладони предательски потеют под шум крови в ушах. Он тут. Стоит в проходе, сложив руки перед собой и сплетя пальцы, пока взгляд изучает с ног до головы. Лишь когда внимание останавливается на лице мужчины, Руи чуть склоняет голову и улыбается. Так, что Цукаса мог бы умереть счастливым в ту же минуту. — Добрый вечер, — произносит Камиширо с мурчащими нотками в голосе и делает шаг вперёд. В этот раз Цукаса не думает ни отступать, ни сбегать. Он выдерживает взгляд режиссёра и, пусть и испытывает лёгкое стеснение за проносящиеся мутные картинки недавнего сна, чувствует неподдельную радость, встретившись с Руи снова. Будто так и должно быть. Должно было быть всегда. — Я всё-таки не прогадал с выбором. — Хм? Вы о чём? — Костюм Вам очень к лицу, — всё так же мягко продолжает Камиширо, доводя до дрожи в коленках. Цукаса сглатывает и смущённо тупит взгляд. Одно дело — получать смс, но вот слышать это в живую, вот так — совершенно другое. — У Вас… всегда был глаз на красивые вещи, — невпопад ляпает Тенма и улыбается чуть кривее, чем прежде. Руи вскидывает брови — и вдруг смеётся. Низко, тихо, чуть прикрыв глаза. Цукаса ловит на себе его взгляд из-под ресниц и немного расслабляется. Это ведь его режиссёр в прошлом. Его хороший друг. Он никогда не заденет его, не обидит. Тенма чувствует это. Знает. — Что ж, что правда, то правда, — отсмеявшись, соглашается он. — Уверен, Вам не терпится приступить к обсуждению. — Ещё бы! — охотно подхватывает Цукаса. Его голос звучит громче обычного, живее. Освобождается от оков позора, предавая каждую до последней эмоцию. — «Король Лир» в твое… Вашей интерпретации — просто невероятен! Как будто я посмотрел совершенно новую историю, от которой исходит дух чего-то старого и хорошо знакомого. — Вижу, концовка всё так же трогает Вас за живое? — Ничего не могу с собой поделать. Ваша труппа, она… — Тенма замолкает ненадолго и кидает печальный взгляд на сцену. В голову настойчиво стучит мысль: «Я бы хотел быть там. Пожалуйста». — По-настоящему чудесна и профессиональна. Уверен, на это ушло немало сил и времени. — Это действительно так. — Цените их, господин Камиширо, — Цукаса вдруг поднимает голову, скрестив руки на груди, и перехватывает взгляд Руи. Мгновение тишины обрывает: — Они обязательно помогут Вам исполнить мечту и достичь новых высот. Они Вас… не подведут. Не удержался… Прикусив нижнюю губу, мужчина ругает себя за то, что позволил страху проскользнуть сквозь пусть и дырявую, но всё-таки ментальную преграду. Но Руи будто и не возражает вовсе. С пониманием относится к чужой слабости и не думает в неё тыкать. С лёгким вздохом с губ срываются и слова: — Безусловно. Я верю всем, с кем поддерживаю связь. Без исключения. Ах. И снова до мурашек вдоль позвоночника, до глупого школьного румянца. Цукаса прячет взгляд в пол, не находя себе места и в очередной раз теряясь. Какой он всё-таки… безупречно отзывчивый, добрый. До болезненного скрежета зубов и вящего отвращения к самому себе. Но вопреки всему Тенма улыбается. Приподнимает уголки губ и чуть склоняет голову, всматриваясь в черты лица напротив. — Не хотите пройтись по театру? — продолжает Руи, рукой указывая на дверь. — Я буду рад провести Вам личную экскурсию. — О, я… — Он прочищает горло. — С удовольствием. Они выходят из ложа плечом к плечу, как тогда, в кафе. Цукаса украдкой разглядывает чужой профиль и задаёт волнующий его вопрос: — Шекспир? Никогда не думал, что Вы любитель. — Классика, этого у него не отнять. Да и, признаться, вечера прочтения его сонетов пользуются огромной популярностью. — Вы и таким занимаетесь? — Конечно, — кивает Руи, заводя в один из небольших коридорчиков, ведущих прямиком ко сцене. — К тому же, признаюсь, я питаю большую слабость к ретеллингам. — К… ретеллингам? — хмурится Цукаса, пытаясь понять, что могло послужить причиной для такого ответа. Он всегда знал режиссёра, как любителя достаточно эксцентричных постановок — в крайнем случае он писал их сам, убивая на это бессонные ночи. Но Шекспира среди того не было. И не только потому, что играли они в основном для детей, нет. Во время учёбы в колледже им приходилось выступать и на больших сценах, требующих серьёзности и строгости классики. Однако даже в те разы Руи не горел идеей ставить Шекспира. Голову вдруг простреливает давнее, почти потухшее воспоминание. — Погодите… Вы же не имеете в виду… — Именно о нём я и говорю. Фестиваль Камико, — Камиширо протяжно вздыхает, прикрывая глаза и будто предаваясь воспоминаниям. Указательный палец плавно постукивает по тыльной стороне ладони. — С тех пор, уж простите, ничего не могу с собой поделать. Сколько ни пытаюсь ставить своё, все дороги всё равно ведут к Шекспиру. Тенма мнётся и поджимает губы. Естественно, теперь он с особенной ясностью вспоминает ту глупую репетицию, окончившуюся грандиознее, чем Уильям Шекспир мог себе представить. То лишь ребячество, но осколки воспоминаний встают на места кусочком пазла, приобретая тёплые оттенки. — Вы… не перестаёте удивлять, — бормочет мужчина и наконец поднимает голову. Носки туфлей замирают у самой кромки сцены, до сих пор залитой софитами. Там, куда плотные бордовые кулисы отбрасывают тень. «Как странно, — тянет про себя, — они до сих пор не выключили оборудование». — Надеюсь, в хорошем смысле? — В лучшем. Камиширо снова смеётся — громче и звонче, чем раньше. Цукаса подхватывает с лёгкой хрипотцой в голосе. Во всех пересмотренных им постановках и пост-интервью Руи казался строгим и собранным, холодным. Говорил всегда сухо и по делу, что, естественно, только увеличивало пропасть разницы между ним и его юношеским образом, сохранившимся в голове. А сейчас он такой простой. Родной, тёплый, такой, что хочется тянуться. Стоит, обрамлённый ярким светом, и словно принадлежит ему. — В таком случае, давайте начнём знакомство с театром в самом значимом и главном месте. С его сцены. — Камиширо протягивает руку. — Прошу Вас. Цукаса опускает на ладонь глаза, сглатывая. Любой тактильный контакт для него сродни пытке. Даже с Руи. …даже с его Руи. И, стараясь не обращать внимание на почти физически ощутимое разочарование в светлых глазах, он выходит на сцену, так и не взяв Камиширо за руку. Встаёт рядом виновато и окидывает взглядом зал, порой косясь на режиссёра. Тот лишь качает головой, словно отмахивается от назойливых мыслей, и скрывает проявленную эмоцию за прежней невозмутимостью. Молчит, позволяя Цукасе привыкнуть к будоражащим ощущениям, и сам смотрит вперёд, на ряды кресел. Вид со сцены открывается совсем другой. Не похожий на то, что видел Тенма, сидя на диване сорока минутами ранее. Кажется, словно его окунули с головой в одну из фантазий: они действительно стоят вместе, под одними софитами. И Руи снова улыбается ему, и сердце заходится в счастливом вальсе. Будто именно Цукаса отыгрывал короля Лира в этой постановке. — Красиво… — шепчет он, делая несколько шагов вперёд. Как зачарованный, поднимает голову вверх и позволяет мягкому свету софитов ослепить на мгновение. До зелёных, маячащих перед глазами точек. — Вы замечательно смотритесь на моей сцене. — А? — Цукаса вздрагивает и резко оборачивается, выдёргивая себя из вереницы грёз. Руи едва заметно вздрагивает, будто и сам вырывается из транса, и впервые с момента встречи отводит взгляд первый. — Мысли вслух, простите, — он прячет смущение за смешком, — не обращайте внимание. Но не успевает мужчина даже зацепиться за смысл этих слов, как режиссёр уже возвращается к прежнему спокойствию и ровным тоном предлагает: — Не хотите продолжить осмотр? Они ещё долго ходят по разным помещениям — заглянув даже в гримёрки, когда актёры заканчивают переодеваться и складывать реквизит. Весь путь сопровождается рассказами Руи о прежних постановках, о наборе труппы. Цукаса слушает внимательно, жадно хватая каждое слово, и понимает, что спустя годы требовательность Камиширо стала только больше. Он не терпит лени, не позволяет работать спустя рукава ни себе, ни труппе, однако щедро компенсирует это не только высокими зарплатами, но и бесконечной поддержкой. До Тенмы как-то доходили слухи (наткнулся на одну такую статейку, пока искал записи с выступлений), что один из актёров попал в неприятную ситуацию не так давно. Разбираться и вчитываться, правда, не стал — фотографии и стерильно-ядовитые слова журналиста уж больно близко били к собственной беде — но краем глаза зацепил ответ Руи на всё это. Тот держался непреклонно, профессионально и, судя по всему, от актёра своего не отказался, не только развеяв слухи, но и оставив того при себе. Печально, что агентство не смогло сделать того же ради своего звёздного актёра. Цукаса мотает головой и вдруг замечает, что они оказались в том самом коридорчике со старыми фотографиями и вырезками. Он переводит озадаченный взгляд на Руи. — В самом конце располагается мой кабинет, — подхватывает тот. — Мне нужно забрать пару вещей, прежде чем мы пойдём. Вы ведь не отказываетесь от своих слов, правда? Мужчина сразу смекает, к чему ведёт режиссёр, и тут же активно мотает головой. Признаться, он и сам с нетерпением ждал этого момента. — Нет, конечно нет. Я обещал Вам кофе. У Вас уже есть место на примете? — Бросьте, — с беззлобной усмешкой бросает Руи, звеня ключами. Цукаса заходит в помещение следом и на мгновение теряет дар речи. Выглядит кабинет, без малого, роскошно… Насыщенный зелёный цвет, тёмное дерево и множество афиш с поставленных в театре выступлений. Атмосфера внутри царит донельзя странная, строгая, но совершенно не отталкивающая. Возможно потому, что он знает, кому принадлежит это место. — Я совершенно не притязателен в вопросах кофе. — Не могу же я угостить Вас жижей из фургончика!.. — сбивчиво возражает Цукаса, наблюдая, как Руи набрасывает на плечи пальто. Тот отвечает с почти игривой хитрецой: — Можете. Но при условии, что к этой жиже прилагается прогулка по парку, — и следом закидывает на плечи шарф почти с юношеской живостью. — Вы же не бросите бедного-несчастного меня, правда? Смотрит жалостливо, разве что не скулит. Люди его возраста так себя не ведут. Не должны вести. Диссонанс настолько велик, что в голове неожиданно воцаряется белый шум. — Какой же Вы… — выпаливает Цукаса прежде, чем успевает как следует подумать. — М-м? — Невыносимый. — Я-я? — восклицает Камиширо так поражённо, будто ему только что пощёчину отвесили. Довершает картину сложенными на груди руками и вскинутыми бровями. — Ну не я же. А! Т-то есть я хотел сказать… — Цукаса тушуется и кусает губу. Нельзя разговаривать так с людьми, к которым обращаешься на «Вы». — Простите, я не хотел Вас задеть. И снова в ответ ему мелодичный смех. Цукаса ловит каждую его нотку и слушает с упоением. — Я предпочитаю слово «очаровательный». Значит, я принимаю это за согласие? — отбросив прочь баловство, спрашивает режиссёр. Цукаса вздыхает. Невыносимый мужчина. Бесконечно невыносимый. Он до сих пор так думает, но причины у этой мысли сейчас совершенно другие, нежели много лет назад. Озвучивать ни ту, ни ту он уже не в праве, однако… — Да. На лице режиссёра расцветает довольнейшая из улыбок. Он прокручивает связку ключей на пальце и открывает дверь, приглашающим жестом предлагая выйти в коридор, чему Тенма не без радости повинуется. — Вас совсем не удивили фотографии, — вдруг заводит Руи, не оборачиваясь и разбираясь с замком. Цукаса вздрагивает и понимает: наверное, в чужих глазах отсутствие его реакции сходит на равнодушие и наплевательское отношение. Чего оставлять в покое никак нельзя! — Дело в том, что я уже был тут, — признаёт он, ловя на себе взгляд золотистых глаз. — Забрёл случайно и… поизучал немного. — Вот как? В таком случае мы могли бы пересечься до начала выступления. О, судьба-злодейка! — Разве Вы не отъезжали по делам? Или мне это причудилось? — вновь подыгрывает Цукаса, с трудом сдерживая смех. Выражение лица Руи слишком театрально и забавно, чтобы пытаться играть в безразличие. Рядом с ним на душе легко и свободно. — Хм-м… Планы имеют свойство изменяться и отменяться. Цукаса готов поспорить на что угодно, что планов-то даже в помине не было. Но молчит. Какой прок в том, что он озвучит свою догадку? Взгляд мимолётно цепляется за одну из фотографий. — Скажите, а… Госпожи Кусанаги и Отори, как у них сейчас дела? — О, Вы не поверите. Первые несколько лет Нене выступала на сцене моего театра, прежде чем получить приглашение в Такарадзуку. Она успешно играет там и по сей день, нося заслуженный титул примы. Цукаса подмечает про себя, что Руи рассказывает о Нене, зовя ту по имени. Значит, до сих пор общаются близко? И та фотография — не редкая встреча знакомых, но одна из множества из жизни близких друзей? — Эму пошла по стопам дедушки и взяла на себя руководство «Phoenix Wonderland». Недавно я бывал там в свободное от работы время… Прямо-таки слёзы на глаза наворачиваются. На нашей прежней сцене до сих пор выступают. Конечно, она претерпела небольшие косметические изменения, но в целом её дух не изменился. Да и ребята там играют талантливые, горящие тем, что делают. — Он задумчиво тянет что-то под нос, прежде чем продолжить: — У меня на такие вещи нюх, если позволите. Они доходят до гардероба, где Камиширо терпеливо ждёт, пока Цукаса заберёт куртку и наденет поверх пиджака. Лишь убедившись, что всё на месте, они покидают здание театра, выходя на уже морозный осенний ветер. На улице давно стемнело, и фонари мягко заливают ещё полные жизни дороги. Тенма останавливается, позволяя себе привыкнуть к кусачему холоду после комфортного тепла помещения, и наконец задаёт последний, тревожащий его вопрос: — Вы до сих пор поддерживаете связь? Руи не может и не должен знать о том, с каким отчаянным порывом Цукаса выискивал крупицы прошлого. Что он уже видел день посещения парка развлечений, о котором только что рассказывал тот. Приходится строить из себя святое незнание. — Да, — кивает Руи и заворачивает в сторону парка. Тенма спешит следом и, выпустив очередное облачко пара с губ, удивляется: как этот человек не научился мёрзнуть даже к тридцати годам в своём тонком пальто? — Конечно, не так, как во времена учёбы, графики у нас плотные. Однако девушки часто навещают меня с ночёвками на выходных. Считайте это… своего рода традицией. — О, это… это чудесно. — Почему бы Вам не присоединиться в следующий раз? Уверен, они будут в восторге от идеи. — Я… я, пожалуй, подумаю. Но спасибо за приглашение. Прыгать так далеко и высоко Цукаса явно не готов. Давать понять кому-то ещё, что он так-то жив и здоров, просто прячется от внешнего мира, — тем более. — Что ж, когда-нибудь в другой раз. Парк встречает их тихим спокойствием, отделённым от остального мира островком. Людей здесь не так много — большинство торопится в центр, а не от него, — и создавшаяся вокруг атмосфера, без малого, очаровывает. Мягкий свет, расплывающийся кольцами у желтеющих крон деревьев, похрустывающие под ногами листья и отдалённый гул города. Цукаса вдруг ловит себя на мысли, что не зря согласился на это. Они подходят к небольшому фургончику, где продают, кажется, всё: от напитков до десертов и чего-то съестного. Тенма участливо интересуется, что будет брать его спутник: раз уж пообещал, слово нужно держать до последнего, — и едва заметно вскидывает бровь, когда уголок губ Руи дёргается в выдавленном «Эспрессо». Себе же мужчина берёт какой-то ягодный чай, подписанный как «Сезонный хит», и передаёт второй стаканчик Камиширо. — Спасибо, — будто через себя благодарит он, длинными пальцами обхватывая стенки. Маленький стакан смотрится несуразно смешно в больших руках, и Цукаса тихо прыскает, скрывая остаток смеха в глотке — за что тут же платится, обжигая язык. — Господин Тенма, что же Вы так неосторожно? Не забывайте дуть, так и с ожогами остаться недолго. Что-то в этом тоне голоса пробуждает в Цукасе давно забытый задор. Сузив глаза, он окидывает собеседника почти с вызовом. — Что-то и Вы не сильно торопитесь попробовать свой кофе. «Я не притязателен», кажется? Ваши слова? — Я жду, пока… остынет. — В такую погоду? Ну и ну, господин Камиширо, вкусы у вас специфичные. Не думаете воспользоваться своим советом и «подуть»? На мгновение повисает напряжённая тишина — и в это самое мгновение Цукаса чуть не паникует. Не перегнул ли палку? Правильно ли поступил? Как вдруг… Руи начинает смеяться. Не так, как прежде. Без ужимок, без попыток скрыть это. Искренне, громко — да так, что на ресницах проступают слёзы. Тенма смотрит на него, выпучив глаза. И окончательно перестаёт понимать, что в его словах могло вызвать такую реакцию. — Туше, — отсмеявшись, признаёт Камиширо и залпом осушает стаканчик, бросая его в ближайшую мусорку. По телу проходит заметная дрожь, которую тот прячет в коротком кашле. — Не думал, что Вы так быстро раскроете мой блеф. «Было бы что раскрывать», — думает Тенма, качая головой, и делает очередной глоток. — Так к чему вся эта история? — интересуется уже вслух, с любопытством и подозрением высматривая Руи. — Кофе из фургончиков Вам явно не по душе. Мы ведь могли зайти в приличное место. Зачем Вы предложили пойти сюда? — Я… — будто не ожидая такого поворота событий, режиссёр заметно теряется и пытается усмехнуться. Теперь они словно поменялись местами: Руи мнётся и подбирает слова, пока Цукаса терпеливо наблюдает за потугами. В голове возникают самые разные мысли и предположения, одна фантастичнее другой. Однако… Что ж, реальность в последнее время куда лучше действительности. — Я хотел прогуляться с Вами по парку, — говорит чуть тише и жалостливее, чем прежде. Да так, что Тенма угадывает в нём того подросткового Руи, с которым ему приходилось порой иметь дело. — Так почему Вы сразу так не сказали? — искренне удивляется мужчина. — А Вы бы согласились? — Я… — Цукаса поджимает губы, ненадолго замолкая. Руи смотрит на него почти в упор, шагая рядом, и, как бы сильно он ни старался это скрыть, какая-то странная эмоция то и дело просачивается в разговор. Тенма не может и не станет отрицать: осознание того, что Камиширо пришлось терпеть гадкий кофе ради короткой прогулки, саднит. Чуть портит доселе приятный момент. — Всё-таки Вам надо было спросить. — Вы уходите от ответа. — Вы!.. — Вздох. — В следующий раз просто скажите, где Вам хочется выпить кофе. Не хочу, чтобы удовольствие от прогулки было однобоко. — Поверьте, это далеко не так. — М-м? — Горечь дешёвого кофе не способна испортить этот вечер. Но… — Руи усмехается и поворачивает голову к Цукасе, одаривая растроганным взглядом. — Я учту Ваши слова. — Так какой кофе Вам по душе? — находя повод для очередного витка диалога, подхватывает Тенма. Не потому, что ему хочется забить тишину, нет. Ему действительно интересно узнать, чему отдаёт предпочтение режиссёр. — Трипло, — без запинки отвечает тот и, немного помолчав, добавляет: — Раз уж все карты на столе, чего таить. Мне пришлось потратить немало времени на поиск хорошей кофейни, а после и бариста. Не все были готовы… идти мне на уступки. — Три… пло? — Тенма готов поклясться, что в жизни не слышал этого слова. Мир кофе для него всегда оставался чем-то далёким, пока он ограничивался разбавленным кофе с молоком в подростковые годы и горьким эспрессо в Америке. — А, тройной эспрессо. Не все берутся и не у всех получается. Не поверите, сколько раз меня за глаза называли снобом, — он ведёт плечами и фыркает. Так забавно и почти ребячливо, что Цукаса не сдерживает собственного смешка. — Но я и не против, если это гарантирует мне хороший кофе. Они заворачивают вправо, шагая по мощённой дорожке. Ветер проносится мимо, шурша листьями на кустах и деревьях — и заставляя Цукасу прятать нос в высоком воротнике куртки. Кто бы знал, что прогулка растянется почти до ночи… Нужно было брать шарф. — Замёрзли? — тут же участливо подаёт голос Руи. — Н-нет, я просто… — Он замолкает, подбирая какое-нибудь логичное оправдание. Встреча проходит так спокойно и уютно, что рушить эту атмосферу подобной глупостью совершенно не хочется. — Отвык от прохладной осени, вот и всё. Да и находиться на морозе дольше нужного ему всё равно не позволяли. Неудивительно, что теперь тело испытывает далеко не культурный шок. Камиширо коротко выдыхает где-то совсем рядом, и уже в следующее мгновение перед глазами неожиданно появляется шарф. Цукаса переводит на его хозяина ошарашенный взгляд и сбивчиво открещивается: — В-вы что, на улице — мороз!.. — Значит, всё-таки признаёте, что на улице холодно? — тут же хватается за слова Руи и улыбается хитро, словно кот. — Или мне, быть может, послышалось? — Спешу напомнить, что из нас четверых именно Вы болели чаще и сильнее остальных, — уперев руки в бока, парирует Цукаса. Они останавливаются посреди дорожки, повернувшись друг к другу лицами и продолжая спор. — Не хватало ещё обвинений в том, что из-за меня с температурой свалился именитый режиссёр! Меж бровей Руи залегает совсем уж печальная морщинка. Он продолжает тянуть руку, показательно вздыхая: — А если заболеете Вы, не видать мне второй прогулки и обещанного кофе. А это, мне кажется, преступление потяжелее! — Боже мой… — бормочет Цукаса себе под нос, всматриваясь в эти невыносимые, лишённые всякой серьёзности глаза. Как дитя малое. — Ещё одно слово про кофе, и я буду думать, что Вы ищете со мной встреч только ради него. — Считайте это приятным дополнением к приятной компании. — Таким приятным, что на лице у Вас читалось «Я лучше умру, чем выпью это»? Так, получается? — Сочтём это за неудачный эксперимент. Мы же с Вами столько лет работали бок о бок, неужели успели забыть, что ни один механизм не будет работать идеально с первой попытки? — Он делает ещё шаг навстречу, замирая в нескольких сантиметрах от Тенмы. Будто пробует границы дозволенного — и как далеко он может их продвинуть, прежде чем собеседник оттолкнёт его прочь. Цукаса молчит, переводя взгляд с лица на шарф и обратно. — Прошу Вас, возьмите. А в следующий раз я приглашу Вас куда-нибудь за свой счёт. Короткий выдох. Мужчина аккуратно принимает шарф, стараясь не касаться чужих рук, и заматывает вокруг шеи, чувствуя, как остатки чужого тепла и запаха обволакивают тело и постепенно согревают. Возводит глаза к Руи и видит на его губах победную улыбку, а в глазах — яркий блеск. Стоило согласиться ради одного такого выражения. Идти куда-то дальше и рушить момент совершенно не хочется. Мужчина опускает голову, утыкаясь носом в мягкую вязь, и вдруг спрашивает: — Вы говорили об экспериментах и механизмах… Позволите задать вопрос? — Вы уже, — тихо смеётся он в ответ. — Да и Вам не обязательно просить о таком. Для Вас я открытая книга. — Вот… Вот как. — В районе груди становится в десятки раз теплее. — Вы до сих пор увлекаетесь механикой? — В свободное время, да. Почему Вас это интересует? «Хочу узнать, что ещё изменилось в тебе», — отвечает Цукаса про себя. Вслух же звучит: — Не сочтите за грубость, но Вы не похожи на человека, который часто берёт в руки инструмент, — он говорит это как можно мягче, стараясь не звучать так, будто в чём-то обвиняет режиссёра. Ему искренне любопытно, не больше. На руках действительно больше нет пластырей, и выглядят они куда ухоженнее и мягче, чем прежде. Вопрос рождается сам собой. — Тонко подмечено. Театр занимает куда больше времени, чем я предполагал изначально. К тому же… — Его взгляд задерживается на Цукасе всего на долю секунды, прежде чем вильнуть в сторону. — Большинство изобретений уходят на полку. Я пока на нашёл достаточно смелого актёра, готового испытать их на себе. Намёк и так кристально ясен. Тенма кусает губу и вдруг ловит себя на каком-то странном, почти спонтанном приливе радости. Отмахивается от этого чувства быстро, не давая закрутить себя с головой. — Я бы с удовольствием посмотрел на них. — Правда? — Да. — Это нетрудно устроить, — Руи вновь приподнимает руку, приглашая продолжить прогулку — или подвести её к логическому завершению. — Почему бы нам не пересечься на днях? — Я… работаю допоздна. Цукаса с трепетом и страхом ожидает последующий вопрос. Готовит десятки предлогов, оправданий, ложь, в конце концов, — всё это всяко лучше правды. Однако его переживания напрасны. — Понимаю. В таком случае, если у Вас появится свободное время и не отпадёт желание, заглядывайте в театр. Я нахожусь там семь дней в неделю, почти до самой ночи. — А репетиции? — Будут идти своим чередом. — Не уверен, что мне можно… Это ведь… — Чей театр, того и правила. — Странный у Вас подход. — Но действенный. Так что? Что скажете? Я предупрежу охрану, так что никаких проблем не возникнет. — Я… — Тенма замолкает и окончательно теряется. Выдавить из себя «Нет» он не в состоянии. Как, впрочем, и «Да». — Вам необязательно давать ответ сейчас, — качает головой Руи. — У меня совершенно не было умысла загнать Вас в угол своими просьбами. Но если Вы когда-нибудь решитесь, двери моего театра всегда открыты. Цукаса задерживает дыхание и уже в открытую смотрит на него. С изумлением. Страхом. И признательностью. Он всё ещё не понимает, чем он так выслужился в той или этой жизни, чтобы иметь рядом с собой такого чудесного человека, но жаловаться на это точно не будет. — Спасибо, — только и остаётся сказать. Коротко, да, но ёмко. Камиширо делает для него так много — всё сам понимает, естественно. Это видно по его глазам, жестам, разговорам. Он никогда не просит о благодарности, никогда и не подумает схватить Цукасу за шкирку, стоит тому пристроиться чуть ближе, и выбросить прочь, насмехаясь. Раньше им доводилось сталкиваться с моментами, где слова были попросту излишни. Моментами немого согласия и взаимопонимания. …быть может, что-то осталось неизменным. — Господин Камиширо? — Да? — Могу я… обращаться к Вам по имени?