built for breaking

Чем. Он. Только. Думал? Цукаса закрывает ладонями лицо и протяжно стонет, снова и снова возвращаясь к тому моменту. К мягкому, окутывающему их фигуры свету фонаря, свисту ветра и шуму листвы. К удивлённо расширившимся глазам, к чуть приоткрытым губам, сбитому дыханию. И — Цукаса готов себе в этом поклясться, готов! — к лёгкому румянцу на скулах и кончиках ушей. Видно было, правда, плохо, но Тенма знает, что ему не показалось. — Если это слишком, — восприняв затянувшееся молчание как отказ, растерянно бормочет Цукаса в попытке спасти ситуацию, — пожалуйста, забудьте, что я вообще говорил. Сделаем вид, что ничего не было. Простите, я не… — Нет! — судорожно, нехарактерно громко выпаливает Руи и подступает ещё на шаг вперёд. Тенма чувствует, как подол пальто едва задевает голень, пуская по коже за плотной тканью мурашки. — Нет, нет, не подумайте, я не… — Господин Камиширо?.. — Зовите… — Он сглатывает и выдавливает улыбку. Немного неровную, нервную, но всё-таки улыбку. Ту, от которой жить и легче, и приятнее. — Пожалуйста, зовите меня по имени. Я не против. Последние слова повисают между ними, обращаясь в уютную, кутающую тишину. Цукаса смотрит на собеседника — а в сознании так звеняще пусто, будто всё это происходит не в действительности, а лишь у него в голове. Возможно, это и правда так. Возможно, он ударился где-то затылком, уснул или вообще умер и каким-то чудом попал в Рай. Объяснить иначе, почему Руи смотрит на него вот так, с какой-то невыраженной тоской и чем-то ещё, что он ещё не понимает, он не может. — А-а… — только и протягивает он, провожая взглядом растворяющееся облачко пара. — Я очень рад. — Я тоже. Они идут всё дальше и дальше, постепенно приближаясь к выходу. Не зная, куда себя деть, Цукаса прячет кончик носа в шарфе и чуть прикрывает глаза, упиваясь кружащим голову запахом. Мысленно отмечает, какой приятный у Руи одеколон: не навязчивый, не душащий, какими часто пользовались режиссёры из прошлого, но едва сладковатый, с древесными нотками. И приходит мужчина в себя лишь тогда, когда Камиширо останавливается недалеко от какого-то выставочного зала, украшенного неоновыми лампами, и поворачивается к нему. Тенма вздрагивает и делает то же самое, ненароком хватаясь за край шарфа. Несмотря на то, что провёл он с ним не так долго, предмет одежды отдавать совершенно не хочется. Следом за каким-то собственническим порывом приходит и запоздалое осознание: Руи перед ним, статный, именитый мужчина, славящийся своей холодностью и порой даже резкостью, если верить статьям, переминается с ноги на ногу аки школьник и бегает глазами по тротуару. Это… даже мило. Цукаса тихо смеётся и неожиданно ловит на себе недоуменный взгляд. — Простите, — с застенчивой улыбкой качает головой Тенма, понимая, что следует объясниться. — Я всего лишь подумал о том, что чудесно провёл вечер. Конечно, выкладывать совершенно все карты на стол — уже нечестно по отношению к самому Цукасе. Он не собирается ставить себя в неловкое положение и признаваться после всего одной прогулки, что думает о таком. Кто знает, что потом станется с этой информацией? Лицо Камиширо окончательно светлеет. Нервозность спадает, сменяясь почти привычным лукавством, и он подхватывает смех. Грудной, низкий и непростительно короткий. Цукаса беззвучно цокает языком, жалея, что не может слушать этот звук почаще. — В таком случае, я спокоен. — В стёклышках очков отражаются неоновые огоньки и фары проносящихся мимо машин, придавая ему совершенно внеземной вид. — Разве что… — Разве что? — Мне кажется, Вы не до конца сдержали своё слово? — Я? — Цукаса хмурится и пытается понять, о чём именно он мог забыть. Но сколько ни раскидывает мозгами, всё не понимает, к чему клонит Руи с таким выжидательным видом. Костюм надел, в театр пришёл, кофе, пусть и мерзким, напоил, в парке погуляли… Ни о чём другом и речи не шло. — Простите, я не совсем понимаю, о чём Вы. — Ну как же? — показательно-театрально продолжает Камиширо. — Вы ведь задали мне такой важный вопрос. И что же, получается, зря? — Вопрос?.. А! Цукаса вскидывает брови и щурится, разглядывая лицо напротив. Признаться честно, вопрос был озвучен в каком-то совершенно скверном порыве — том, за который Тенме немного стыдно. И прозвучало это как-то слишком интимно и укромно, так, что ноги до сих пор пробирает дрожь. Но… видя, с каким энтузиазмом Руи отнёсся к этому, возможно, спросил он всё-таки не зря. — Вы про имя? Короткий кивок и пристальный взгляд. Выжидательный и, удивительно, серьёзный. Несмотря на почти беззаботный тон голоса и лёгкую ухмылку на губах, глубоко во взгляде до сих пор читается нервозность. Цукаса ума приложить не может, как этот человек сумел обмануть хоть кого-то. Всё же очевидно как пять пальцев. — Вы бы оказали мне большое одолжение. — Не многовато ли одолжений я Вам оказываю в последнее время? — беззлобно ворчит Цукаса, но всё равно улыбается вопреки себе. Такой он порой глупый, честное слово. — О, ну что же Вы, просто так спрашивали? Мужчина вздыхает и вскидывает голову почти с вызовом. Ну хорошо. Вместе с тем из глубины груди поднимается сильное, неотвратимое чувство немного подразнить Руи. У того, кажется, с этим проблем не было? — Хорошо, я Вас понял, — и, взывая к остаткам силы воли и тщательно контролируя голос, он чеканит каждое слово: — Спасибо Вам за вечер, Руи. Мне было приятно провести его в Вашей компании. То, что происходит дальше… Камиширо заметно вздрагивает, будто его только что чем-то ударили, и окончательно теряет остаточные крупицы фарса. Рот раскрывается, но с губ не срывается ни единого звука — прежде чем режиссёр отворачивается, пряча нижнюю половину лица за ладонью. — Руи? Всё в порядке? — с искренней тревогой в голосе спрашивает Цукаса. Тот сбивчиво кивает и выставляет вперёд свободную руку, будто прося подождать минутку. Тенме остаётся лишь озадаченно моргать. Он, конечно, ждал реакции, но явно не такой. Мысли сбиваются в одну кучу, и на мгновение ему становится страшно, не хватит ли бедного Камиширо удар прямо здесь и сейчас. Взгляд цепляется за уже беспардонно алые кончики ушей, затем смещается к полуприкрытым глазам и дрожащим ресницам. — Может, Вас проводить до дома? — вновь спрашивает Цукаса и делает шаг вперёд. — Вы выглядите… не очень, простите. Руи судорожно мотает головой и, рвано выдохнув, отрывает ладонь от лица, вновь поворачиваясь к собеседнику. Из-за обилия света Цукасе тяжело разглядеть его глаза, однако будь то игра фантазии или светотени, но ему вдруг кажется, словно в самых их уголках застыли слёзы. — Нет, я… — Камиширо откашливается и вновь сплетает пальцы перед собой, принимая утончённую, пусть и немного закрытую, позу. — Я в порядке. Простите, что-то попало в глаз. Тенма окидывает его скептическим взглядом, но молчит. Он и так достаточно испытал удачу сегодня, больше пробовать не стоит. Между тем Руи снова продолжает: — У меня к Вам встречный вопрос. — Да? — Могу ли и я обращаться к Вам по имени? — О… — Сердце в груди ухает с такой силой, что заглушает даже мысли. Чего-то подобного и стоило ожидать, наверное, — да и, ладно, таить не станем, Тенма и сам тайком надеялся на ответную просьбу. Только в который раз приходится убедиться: думать — одно, слышать — совсем другое. — Д-да, конечно. Они пересекаются взглядом. На один перестук сердца, два… И улыбаются друг другу. Руи, кажется, окончательно приходит в себя и, склонив голову вбок, позволяет нескольким непослушным прядкам упасть на лоб. — Я с нетерпением буду ждать нашей следующей встречи в театре, — делает небольшую паузу и, понизив голос до шёпота, заканчивает немного другим тоном, — Цукаса. И чёрт бы его побрал! И встречу, и театр, и этот костюм, вновь вернувшийся на законное место на плечиках в шкафу. Цукаса хватается за голову, позволяя пальцам зарыться в густые волосы, и несильно оттягивает их. Время уже плетётся к утру, скоро прозвенит будильник, а он всё вертится, как юла, и думает об их с Руи разговоре. Прокручивает это почти религиозно и краснеет, краснеет так, что вот-вот лопнет от переизбытка чувств. Что это значит для их отношений? Есть ли шанс того, что однажды у них получится забыть обо всём и общаться так, как раньше? И хотя часть Тенмы надеется на это, две другие вступают в ожесточённую грызню: одна кричит: «Не заслужил!» — пока другая протяжно плачет: «Этого мало». Внутри закипает адская смесь из ощущений, мыслей и воспоминаний — и оканчивается самой простой и безынтересной головой болью. Цукаса тихо стонет и заставляет себя подняться с постели несмотря на звон в ушах. Почти на ощупь достаёт из холодильника бутылку воды и осушает в несколько глотков. Помогает несильно. Со вздохом Тенма поворачивается к вешалке у самого выхода и снова впивается чересчур пристальным взглядом в шарф. Их встреча хоть и подошла к концу плавно, событий произошло много и он слишком глубоко ушёл в мысли, чтобы помнить о чём-то ещё. Когда же Цукаса пришёл в себя, его нога переступала порог комнаты. Естественно, он тут же бросился писать Руи: извинился сначала, даже намерений не было красть у того предмет одежды, а после клятвенно пообещал вернуть. Камиширо ответил в привычной себе манере: сначала предложил отдать шарф при следующей встрече, когда бы та ни состоялась, а после и вовсе намекнул оставить его себе. Последнее предложение, признаться честно, задело — и до сих пор задевает — что-то неизведанное в глубине души. Воровато оглянувшись по сторонам, мужчина подходит к вешалке и аккуратно снимает шарф, прижимая мягкую ткань к себе. Запах Руи ещё не успел сбиться, и, закрывая глаза, Тенма может представить, как щека упирается в чужую грудь. И сердце сразу так трепетно заходится в новом, сбивающем дыхание ритме, что он даже объяснить себе этого не может. Цукаса несмело тянет аромат одеколона и медленно возвращается обратно в постель, прижимая шарф к груди. Колени сами собой подтаскиваются к груди, одеяло накрывает с головой, будто подчинённое чьей-то неведомой воле. Мужчина лежит и представляет, что он сейчас не один. Что шарф в его руках — не шарф вовсе, не единственный предмет, который достался ему от Руи. Сознание вновь забредает в какой-то печальный уголок. У него ведь даже не осталось никаких памятных вещей о том далёком времени. Лишь воспоминания, пара чужих фотографий и куча сожалений. Вот, в принципе, и всё, чем ему приходится довольствоваться. Но… Цукаса почти через силу разлепляет неожиданно тяжёлые веки и всматривается в шарф вопреки темноте. Под покровом душно, воздуха скоро перестанет хватать, однако Тенма отчаянно вырывает ещё один клочок мечтаний. То, с каким видом Руи отдал ему шарф, какие слова тому сопутствовали. С губ срывается тихий смех. Они даже на имена перешли после. Это всё так чудоковато, так необычно и внеземно… Что, наверное, как нельзя лучше описывает их связь. Цукаса вновь закрывает глаза и откидывает краешек одеяла, впуская внутрь немного свежего воздуха. Шарф плотно прижат к телу, нос глубоко зарыт в нём. А на душе — странное спокойствие и понимание того, что он всё-таки не один. Больше не один.

***

Цукаса действительно не врёт, когда говорит о работе. Её много, и она, как кажется порой, бесконечная. Несмотря на достаточно маленький поток клиентов, убирать за ними приходится постоянно, и привыкшие к пусть и не самым вульгарным, но всё-таки видам, глаза поддеваются дымкой равнодушия ко всему. Работа есть работа — твердит изо дня в день. Вместе с тем копится какая-то странная апатия ко всему, и Тенма, предоставленный самому себе, начинает хиреть на глазах. Усталость оставляет отпечаток на лице в виде тёмных кругов, залёгших глубокими следами, и внутри груди, сбивчивым дыханием. Ближайший выходной выпадает только через неделю. И то с подачки сердобольной тётушки, по словам которой вид у Цукасы совсем уж скверный. У того к тому времени не остаётся сил даже на то, чтобы как следует поспорить. Он видит своё отражение, не слепой. Только день отдыха решает провести не в комнате, наедине с собственными демонами, а исполнив давнее обещание. За прошедшие дни он не раз прокручивал в голове предложение Руи. Да и, чего таить, каждое его сообщение горело какой-то невыраженной надеждой, закрывать глаза на которую Тенма уже просто не мог. Да и у самого руки чесались бросить всё и побежать в театр: если и не ради Руи, то ради того перехватывающего глотку чувства искренней радости, испытанного на просмотре «Короля Лира». Оповестив о своём визите заранее, Цукаса надевает лёгкую рубашку — недавнее приобретение в одном из секонд-хендов — и свитер нежного молочного цвета. Немного вертится перед зеркалом вопреки себе, снова ловит себя на желании выглядеть лучше, чем есть на самом деле, и лишь фыркает в ответ. Да, пускай так. Пусть он хоть кажется таким. Мужчина хватает и шарф, переступая порог и закрывая дверь на ключ. Шумно выдыхает через нос и бредёт к лестнице, в который раз опускаясь в пучину неотъемлемого теперь самокопания. Как бы хорошо ни проистекло их общение с Руи до этого дня — а общались они действительно неплохо, тут даже Цукасе нечего возразить, — да только все их разговоры сводились к одной точке: жизни Камиширо. Обратных вопросов не поступает, чему мужчина, конечно, несказанно рад. Только… Это же загоняет его в какую-то грязную, отвратительную клетку, из которой выхода нет. Над головой будто зависает таймер с почти физически ощутимым Дамокловым мечом. И стоит только последнему нулю появиться на экране, как вся его стеклянная фантазия рухнет. Надеяться на благосклонность режиссёра вечно не получится. Однажды придётся рассказать. Об истории с телефоном, о Сандре, о Берни, о скандале и прочем… Цукаса поджимает губы и поднимает голову, вглядываясь в неяркое осеннее солнце и чуть щуря глаза. Лучше бы он действительно был последней мразью, чем… чем слабым и жалким. Себе он давно признался в собственной никчёмности, но ведь это дело другое. Тенму до последнего не оставляет мысль, что стоит ему только озвучить свои страхи вслух — а этого не избежать — как он сломается окончательно. Его морозит. Качнув головой, Цукаса отгоняет мрачные мысли прочь и плотно закрывает за ними дверь. Ни до чего хорошего его это не доведёт — разве что разворошит себе душу и пойдёт в таком виде к режиссёру. Тот и так на огромные уступки ему идёт, занимая чуть ли не роль покровителя, меньшее, чем мужчина мог ему отплатить — это славное настроение и участливость. Много ли участливости и улыбок ждать от человека, готового расплакаться от собственной беспомощности? Тенма поджимает губы, впиваясь в нижнюю зубами. Боль немного отрезвляет и помогает прийти в себя. На лице появляется призрачная улыбка, призванная скрыть нервно подрагивающий уголок. Всё. Достаточно. Невесёлые мысли сопровождают его вплоть до знакомого района. Внимание останавливается на здании театра, и Цукаса впервые чувствует, как его отпускает. Вздохнув полной грудью, он входит внутрь — и сразу же находит взглядом того, ради кого вообще вышел из комнаты. Сегодня Руи наконец одет по погоде, чему Цукаса нескзанно рад. Признаться, он немного скучает по эксцентричному другу, производящему фурор одним своим появлением, однако в строгости и даже неком аскетизме есть нечто по-своему пленительное. Светлые глаза мягко смотрят на него сквозь линзы очков, и это как-то особенно трогает сердце Тенмы. Сколько бессонных ночей он провёл, сидя при тусклом свете лампы и мастеря, мастеря, мастеря… Прежде они часто ругали Руи за это и просили включить нормальный свет, на что режиссёр только махал рукой, улыбался в привычной манере и утверждал о каких-то «волнах гениальности и прозрения» — и всё равно гордо стоял на своём. Волны эти, правда, загнулись ровно в тот момент, когда Камиширо сослепу начал сбивать реквизит и топтать Нене ноги. Несколько «серьёзных» несерьёзных разговоров, парочка обязательных вечерних видео-звонков, и вот Руи уже сидел при полном свете и даже пытался делать гимнастику для глаз, ссылку на которую ему отправил Цукаса. …больно осознавать, что даже те потуги в итоге окончились ничем. Ни одна из этих мыслей, однако, так и не просачивается на лицо Цукасы. Он подходит чуть ближе, вставая напротив, и склоняет голову в приветственном жесте. — Здравствуйте, гос… — запинается, вспоминая события недельной давности, и поправляет себя:— Руи. — Цукаса, — кивает тот в ответ, едва сдерживая улыбку. — Я думал, мы договорились пересечься в зале… Почему Вы ждёте меня здесь? — Хотел встретить Вас лично. — А труппа? — Не слепые котята, — возражает Руи как ни в чём не бывало и жестом приглашает следовать за собой. — Что же они, не выдержат парочки минут без своей мамы-утки? — Но ведь Вы должны следить за процессом! Это… — чуть не задыхается от возмущения Цукаса. Глаза удивлённо распахиваются — вот тебе и режиссёр мирового масштаба и «ярчайшая звезда поколения»! Что за отношение такое? — Это ведь безответственно… — Ну что же Вы, Цукаса… — опечаленно тянет Руи, и Тенма запоздало отмечает, что идут они не в зал, а к кабинету. — Только приехали, а уже с такой строгой ревизией. Право слово, знал бы, подготовился чуть лучше. — Д-да нет, я лишь… — Цукаса сбивается и вздыхает, обрывая разговор. Порой он действительно слишком увлекается — как раньше, когда горел театром. Заводился с полуслова, сам не терпел лени в игре и от других требовал того же. Порой тот старый Цукаса Тенма подаёт слабый голос, а нынешний ведётся на его зов. Вот и получаются такие неловкие ситуации. И хотя он знает, что Камиширо зла на него держит — держит он сам. Руи по крайней мере чего-то добился — а он лишь ворчит, пусть и несерьёзно, и возмущается совершенно не к месту. Мужчина чувствует на себе чужой взгляд, но вида не подаёт, и усилием воли заставляет себя интересоваться полом под ногами. Поначалу живая атмосфера быстро загибается, за что Цукаса корит себя так, что готов развернуться и броситься прочь. Вот и «отплатил», называется. Губы кривятся в горькой ухмылке. — Трудный день? — А? Цукаса смаргивает и приходит в себя уже в кабинете. Взгляд рассеянно пробегается по мебели, прежде чем остановиться на Руи. Тот стоит чуть ближе, чем раньше, скрестив руки на груди и взволнованно разглядывая гостя поверх очков. — А-а, нет, простите. Задумался. Вы говорили?.. — Можете повесить куртку там, — участливо повторяет Камиширо и поворачивается спиной, направляясь к небольшой столешнице у противоположной стены. — Не хотите чай? У меня есть чудесный травяной сбор. Думаю, Вам понравится. Тенма отрешённо кивает и механически стягивает с себя куртку, едва не запутавшись в шарфе. — Вот, — глупо объясняется, вешая его рядом, — я шарф… вернул. Камиширо благодарно кивает и вновь поворачивается спиной. Судя по закипающему чайнику, вопрос про чай был задан исключительно ради приличия. Ненадолго повисает тишина, прерываемая звоном посуды и шумом воды. Цукаса переминается с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке. Чем больше он осматривается, тем больше понимает, каким важным и значимым человеком стал Руи. Если неделю назад короткий визит в кабинет не произвёл на него большого впечатления, то вот теперь осознание ударило в него стихийной волной. На лбу проступает испарина, и мужчина вдруг ловит одно из тех жутких дежавю: когда-то давно он точно так же стоял в кабинете какого-то кинорежиссёра, чьё лицо давно истёрли пески времени, и ждал, пока его пригласят за стол. Тенма долго мялся, опасливо поглядывал на Сандру и всё ждал, ждал… Лишь когда ноги начали затекать и ныть, он аккуратно опустился на краешек стула у самой двери — за что тут же получил презрительный взгляд и надменное фырканье. И потерял одну из первых многообещающих ролей. Их выдворили за «неуважение к вышестоящему», как он узнал позже — и то разочарование, с которым смотрела менеджер, велось в голову на годы вперёд. После в привычку вошло либо гордое стояние у самой двери, либо произнесённая в меру покорным, кротким голосом просьба присесть. Воспоминание вонзается в голову колом, грозясь раздробить её надвое. Тенма вновь переносит вес на другую ногу и, поддавшись этой злой, привитой привычке, спрашивает: — Вы не против, если я присяду? Руи тут же оборачивается, едва не расплескав содержимое чашки. В глазах застывает искреннее изумление, будто он ожидает услышать продолжение какой-то несмешной шутки — и тут же сменяется глубокими морщинами между бровями. — Конечно, — тихо отвечает он, поджимая губы. — Вам не нужно о таком спрашивать. Действительно ли это так? Цукаса и сам уже не понимает. Реальность мутная, неправильная, сбивающая с толку. Коротко кивнув, он присаживается на самый краешек дивана и опускает глаза на руки. Пытается приказать себе улыбаться, но слабое тело не способно даже на такое. Совсем рядом раздаётся звон посуды. Диван проминается под чужим весом, и Тенма крайне благодарен режиссёру за то, что тот соблюдает дистанцию. Как физически, так и морально. Рука тянется к чашке и аккуратно подцепляет ручку. Нос заполняет приятный ягодный запах — Руи не соврал, чай действительно хороший. Нравится. Краем глаза он посматривает на Камиширо: тот сидит поодаль, подперев локтем подлокотник и закинув ногу на ногу, и помешивает чай. Взгляд внимательно следит за расходящейся кругами рябью — по крайней мере Цукаса угадывает в нём этот жест и переводит глаза на собственную чашку. С губ срывается вздох. — Спасибо, — негромко благодарит он. — Простите, работы в последнее время действительно много, и я… Руи подхватывает его молчание лёгким: — Не извиняйтесь. И не оправдывайтесь. — Но ведь Вы так ждали эту встречу. — Ждал, — без ужимок признаёт Камиширо. — Однако же я могу подождать ещё. Пусть это место станет Вам небольшой передышкой. Столько, сколько Вам нужно. — Я бы не посмел Вас обременить… — И Вы не обременяете, — с лёгким нажимом в голосе заканчивает Руи, будто старается донести свою мысль. Цукаса вскидывает голову, пересекаясь с ним взглядом, и забывает дышать. С замирающим сердцем вглядывается в лицо напротив и пытается угадать хотя бы одну мысль в этих глазах. Не получается. Вместо ответа он лишь кивает и с кроткой улыбкой опускает глаза к чашке. В кабинете повисает комфортная тишина. Руи действительно на врёт и не торопит гостя: сколько Цукаса ни посматривает в его сторону, у него на лице не видно ни скуки, ни раздражения. Либо он так хорошо их скрывает, либо… действительно не испытывает ничего подобного. Хочется обругать себя за эту дорожку мысли. Это ведь Руи. Естественно, он не такой. Накладывать на него шаблоны поганого прошлого — плохая идея, лишняя. Только вот поделать с собой ничего не получается. В качестве извинений он решает начать разговор первый: — Значит, Вы снова прогоняете «Короля Лира»? — Показ заканчивается на следующей неделе, — спокойно объясняет режиссёр, задумчиво очерчивая пальцем края чашки. — Сегодня репетиция с актёрами замены. — Просчитываете всё на свете? — Не люблю неожиданности. На выступления часто приходят инвесторы. Будь их целью искренняя любовь к театру, мои актёры или я сам, моя задача — выложиться до конца. — Должно быть, это сложно? — Отнюдь. Научиться притворяться — одна из важнейших задач актёра, не так ли? Их взгляды снова пересекаются. Вопреки мягкости его слов лицо предаёт крайнюю серьёзность. Порой Цукаса забывал, насколько суровым и сухим умел становиться Камиширо, разговаривая о собственном деле. Но это не пугает, нет. Скорее, отдаёт чем-то настольгически-терпким. — Вы правы. —И, немного помолчав, он всё-таки спрашивает: — Простите, если лезу не в своё дело, но… Бывали ли так, что инвестор уходил из театра недовольным? Руи вскидывает брови — и вдруг тихо усмехается, прыская в кружку. Судя по дрожи плеч, он сильно, сильно сдерживается. — Простите, просто… — едва борясь с улыбкой, мотает головой. — Я совершенно отвык от таких прямых и искренних вопросов. — Если Вам не хочется отвечать — не нужно. — Но Вам ведь любопытно? — И это только моё дело. — Почему же? Я не против рассказать и утолить Ваш интерес. Не думаете, что это выигрышная ситуация для нас двоих? Что творится в голове у этого человека? Тенма жмурится, растирая свободной рукой переносицу, и кивает. Раз уж спросил — и раз уж он действительно не против — почему бы не послушать? Тем более, ему действительно интересно. — Было дело. Правда, в самом начале моей карьеры, когда я только открывал театр. Стажировка научила меня многому, но не общению с таким людьми. — Взгляд становится чуть холоднее, жёстче. — Не думаю, что удивлю Вас своим строгим отношением к искусству и моим актёрам. Мне не повезло пересечься с человеком, чья поддержка шла взамен изменения состава труппы. — Он просил кого-то взять? — Да нет. Уволить. Отозвал меня в мой кабинет и почти час рассказывал, какую ошибку я допустил, взяв этого человека на работу. — Если позволите… В чём его обвиняли? — Во всяком. Начиная с того, что он отмывает деньги, и заканчивая изменами жене. — А Вы? — Сделал то, что сделал бы любой человек на моём месте. — Уволили актёра? — Выгнал того человека взашей. Недолгий поиск выявил, что вменяемый моему актёру список «преступлений» числился за нашим дорогим инвестором. — А выгнать он его хотел почему?.. — Тот переспал с его женой, — пожимает плечами Камиширо под изумлённый вздох Цукасы. — Но мне до этого дела мало. Актёром я доволен, и грязь на сцену он не тащит. Мой резкий отказ, конечно, был воспринят в штыки и чуть не окончился закрытием театра. Тенма поджимает губы, сочувственно глядя на него. Он и подумать не мог, что их ситуации настолько похожи. — Мне жаль, — только и выдавливает из себя, чувствуя, как поперёк горла встаёт ком. Будто напротив сидит не Руи, а он сам. Окружённый режиссёрами, агентствами, другими актёрами — и всем нужен он разный. Покладистый, резкий, шатен, брюнет, худой, мускулистый — но не настоящий. — А-а, нет, не подумайте. С тем человеком мы до сих пор в… плохих отношениях, мягко говоря. Куда приятнее работать с людьми, горящими творчеством, чем… с этим, — он показательно кривит губы и делает глоток. — Я строго придерживаюсь своей политики и вмешательства в мою группу не потерплю. — Но Вы ведь говорили… — Мои актёры выкладываются не ради чужих глаз, а ради собственных амбиций. Одобрение инвесторов никогда не было их первостепенной задачей. Как, собственно, и моей. Мужчина озадаченно смаргивает. В голове возникает вполне естественный вопрос: как театр Руи вообще продержался столько? Но, быть может, именно в этой эксцентричности люди и находят удовольствие. — Ну как? Я ответил на Ваш вопрос? — Более чем. Спасибо. — И что Вы думаете? — Хм? О чём именно? В глазах режиссёра мелькает хитринка. Он отставляет чашку на небольшой журнальный столик и складывает руки на груди. — О моём ведении дел. О… Неужели его мысли настолько очевидны? Цукаса прикусывает внутреннюю часть щеки и думает, как бы ответить деликатно. Решает пойти давно испробованным путём: — Не мне судить. Тем более, Ваш успех может рассказать больше всяких моих суждений. — Однако, — по какой-то неизведанной причине всё не унимается он, — будь Вы на месте инвестора, доверили бы мне свой капитал? Цукаса в шаге от того, чтобы всплеснуть руками и потребовать напрямую: что именно Камиширо хочет от него услышать? И ведь не понятно ничего по одному лицу, приходится гадать и играть в эти глупые головоломки. — Да. — Вот так просто? — Вот так просто. Пожалуйста, Руи, я не понимаю, к чему… — Всего из-за одного увиденного выступления? Или из-за билетов в мою ложу? Или… — Уголки трогает лукавая улыбка. — По старой дружбе? То, как он произносит последние слова, делает с Цукасой страшные вещи. Вперив в режиссёра обескураженный взгляд, он с трудом заставляет себя смочить пересохшее горло чаем и сосредоточится на его вкусе. — Ни один из вариантов, — собравшись мыслями, выдаёт он. Руи садится чуть прямее, будто собирается внимательно ловить каждое его слово. Пускай так. — Я знаю, как Вы работаете с актёрами не по наслышке, и то, что происходило тогда на сцене — настоящая магия, не меньше. К тому же, не буду врать, вид действительно открывался чудесный, я отметил для себя много таких деталей, что, наверное, не доступны обычному зрителю. — Хм-м, значит, всё-таки все три причины? — подхватывает Камиширо и подскакивает на ноги. Цукаса и пикнуть ничего не успевает толком. — Что ж, инвестор из Вас, простите, скверный. Почему бы не посмотреть поближе на то, во что Вы собираетесь вложиться? — Вы же не предлагаете мне прийти на репетицию? — Именно этим я и занимаюсь. — Но ведь это под строжайшим запретом! Я не могу на них присутствовать! — в подступающей панике спорит Тенма. — Посторонним нельзя там находиться! — Так Вы и не чужой мне. Прошу. Кто-нибудь, угомоните этого неуёмного человека! Со звоном отставив чашку, Цукаса еле-еле поспевает за Руи, равняясь с ним плечом к плечу уже в коридоре. — А как же Ваши механизмы? Вы же, вроде, хотели мне их показать? — он предпринимает последнюю попытку сохранения хоть какой-то этики. — Все на сцене. — А в кабинет мы, простите, для чего шли? — Попить чай. — Камиширо поворачивает голову и вдруг останавливается, поправляя рубашку. Тенма тут же тормозит рядом, чувствуя, как вместе с возмущением к горлу подступает ещё что-то. — И прежде чем Вы начнёте меня ругать, господин ревизор, у моей труппы был перерыв. Так что нет, я не прохлаждаюсь тут с Вами вместо работы. К тому же, — он подпирает ладонью щёку и делает немыслимое — подмигивает, — я тоже на очень и очень важном задании. — Вы просто… — шёпотом произносит Цукаса, перехватывая взгляд. Однако губы всё равно трогает улыбка, и эти глупые попытки Руи свести ситуацию в шутку, такие схожие с прошлым манеризмы и тактики… — Невероятный. — Что ж, это уже лучше, чем «невыносимый». Вижу, Вам немного лучше. Тенма ловит своё отражение в зеркале, расположенном за стеклом, и понимает, что Камиширо прав. Выглядит он действительно на порядок лучше: на щёки вернулся румянец, апатичная дымка спала с глаз, а вид у него больше взбалмошный, немного запыхавшийся, но такой живой. — Вы правы. Спасибо. Они идут всё теми же коридорами, что и в тот день, направляясь к закулисью. Порой им попадаются актёры и ответственные за оборудование работники: они вежливо здороваются с Руи и одаривают любопытствующим взглядом его спутника. Цукаса прячет глаза. Подобное внимание со стороны незнакомых жалит, в груди шевелится страх. Вот-вот узнают, поймут — и всё начнётся заново. Шаг замедляется, сбивается с ритма. Несколько раз запнувшись о собственные ноги, Тенма почти раздражённо фыркает. Руи оборачивается, чуть сбавляя ход, но вопросов не задаёт. То ли из жалости, то ли из чувства обходительности — Цукаса не знает. Он уже вообще ничего не знает. Из мыслей его выводит пристальный взгляд. Прямо на уровне глаз. На достаточно почтительном расстоянии и всё же так близко, что чужое дыхание мазками расходится по лицу. Щёки горят. Тенма выдерживает лишь несколько секунд, прежде чем резко отступить назад, врезавшись и чуть не опрокинув спиной несколько коробок. — Я Вас звал, звал… — будто себе в оправдание отзывается Руи и выпрямляется. — А Вы, кажется, совсем в себя ушли. — Д-да, я… — запнувшись, Тенма отворачивается и поправляет коробки. — Простите. — Вы много извиняетесь. Цукаса успевает вовремя прикусить язык, прежде чем очередные слова сожаления соскользнут с него. И правда, когда он стал… таким? — Репетиция сейчас начнётся, — между делом продолжает Руи и поднимает руку, указывая пальцем куда-то под потолок. — Систему освещения и механизм кулис полностью разработаны мной. Смотрите, видите те крепления? Цукаса поднимает голову следом и чуть щурится, всматриваясь в совершенно непонятный ему механизм. — Выглядят знакомо. — Это улучшенная версия тех, что мы использовали в «Phoenix Wonderland». Прожекторы оснащены датчиками движения, позволяющими фиксировать движения актёров. Таким образом… Цукаса честно пытается поспеть за потоком мысли, но в какой-то момент режиссёр начинает разгоняться и добавлять таких слов, о существовании которых мужчина даже не знал. В конце концов он просто опускает руки и решает слушать, не прерывая поток мыслей. Всё-таки видеть Руи таким ему не доводилось со времён колледжа — и он, честно, скучал по этому. — …что скажете? — М-м? А! — Точно, ему ведь нужно что-то ответить. Он честно признаётся: — Мне было трудновато уследить за Вашим потоком мысли, но… Вы выглядите счастливым, когда рассказываете о своих изобретениях. Если Вы не против, я бы хотел посмотреть чуть ближе. Камиширо довольно вскидывает брови, а в глазах мелькает тот давний, буйный огонёк. Губы растягиваются в широкой улыбке, и он кивает: — Конечно. Я с радостью покажу Вам их позже. А сейчас… — Он делает шаг навстречу и встаёт рядом, обращая взгляд ко сцене. — Почему бы нам не понаблюдать за магией из закулисья? — Знаете ведь, что говорят про фокусников и их трюки. — Знаю. И всё равно настаиваю на том, чтобы Вы увидели всё своими глазами. — Не боитесь, что после этого вся магия пропадёт? — Напротив, — понизив голос до заговорщицкого шёпота, Руи поправляет очки, — уверен, Вы очаруетесь ещё больше. Актёры выходят на сцену один за другим, вставая на отмеченные крестами позиции. Руи делает отмашку, давая понять, что он здесь, и акт начинается. Цукаса стоит рядом с Камиширо, жадно следя за движениями актёров. Ловит интонации, подмечает, насколько безупречно король Лир передаёт трагический тон, не сбиваясь и не выводя в пафос, как это любят делать многие актёры. Он… просто живёт этим горем, позволяя ему убить себя и растоптать сердце. И Цукаса чувствует, как вместе с чужим сердцем топчется и его собственное. И это… актёры запасного состава? Он поворачивается к Руи — и замечает, что вместо сцены он наблюдает за ним. — Вы… — чувствуя жуткую сухость в горле, выдавливает Цукаса. — Разве не должны смотреть за актёрами? — О, я и смотрю, — тем же тихим, не предназначенным для чужих ушей тоном отвечает тот. — И, поверьте мне, я вижу ровно то, что хочу видеть. — А-а, — Тенма моргает несколько раз подряд совершенно глупым образом и поворачивается обратно к сцене, всеми силами избегая этого невыносимо тёплого взгляда. Он не может быть обращён к нему. Просто не может. — Как Вам репетиция? — спустя некоторое время возобновляет разговор Руи. Актёры спешат мимо, в сторону гримёрок, в то время как пара отходит к самой стене, отдаляясь от общей суеты. Цукаса провожает их, что уж там, полным зависти взглядом, прежде чем включиться в беседу: — Невероятно. — Не разочаровались в магии театра? — Нет, я!.. — чуть не задыхается он. — Вы были правы. Я очень… очень скучал по ней. Руи одаривает его мягкой улыбкой. — Не хотите прийти завтра? — Руи. — Ненадолго. Посмотреть на репетицию из зала. Мне бы хотелось узнать Ваше мнение. Тенма поворачивается и долго всматривается в него. Сумасбродный человек, толкающий на невозможное. И незнание делает с мужчиной удивительные вещи. — Зачем? — Зачем? — повторяет Руи так, будто пробует слово на вкус. — Мне нравится слушать, как Вы рассуждаете. — Я Вас не понимаю. — И не надо. Просто… — Режиссёр замолкает, словно следующие слова даются ему с большим трудом. Пальцы стаскивают запястье. — Просто будьте там. Пожалуйста. Тенма забывает и моргать, и дышать. Этот очередной проблеск слабости, хрупкости рядом… Мужчина понимает, что безоружен. — Хорошо…

***

И это «хорошо» не голословно. Цукаса приходит на следующий день. И днём после. Слёзно отпрашивается у тётушки, обещает отработать всё после… а та, кажется, совершенно не возражает. Лишь машет рукой и, растягивая звуки, бросает: «И-иди-и!» Что он и делает. Бежит по улицам, хватая ртом холодный воздух, ощущая, как он закрадывается под слои одежды. И всё равно бежит. Туда, где его снова и снова ждёт Руи. Это превращается в своего рода рутину: они пьют чай в кабинете — больше обсуждают работу Руи и правки, которые он собирается внести — после чего идут в зал. Труппа продолжает смотреть на них с разжигающимся интересом, и, честно, Тенма может их понять. Руи проводит в его компании много времени и даже позволяет присутствовать на закрытых репетициях — он бы и сам на их месте начал строить теории. Какие слухи ходят в гримёрках, он и знать не хочет. Какое-то время у него даже получается держаться от всей этой истории подальше. До одного дня. — Что это? Он не мигая смотрит на протянутую связку ключей. Они снова стоят в кабинете под предлогом какого-то важного разговора. И ни в одном из сценариев Цукаса и вообразить не мог такое. — Копия ключей от театра. — Простите?.. — Копия ключей, — всё тем же тоном продолжает Руи. Судя по его лицу, шутить он сегодня не в настроении. — Это я понял. Зачем Вы отдаёте их мне? — Хочу, чтобы они у Вас были. — Это я тоже понял! — взрывается Цукаса и вскидывает голову, ввязываясь в безмолвное сражение взглядов. — Послушайте, если Вы не собираетесь ничего объяснять, то лучше не надо. Я не могу взять ключи и… — Почему не можете? — перебивает режиссёр своим упрямством. Мужчина смотрит на него уж совсем обескураженно. — Вы… У Вас всё в порядке? — Да. — Значит, не в порядке у меня, — бормочет Тенма, отворачиваясь. Это галлюцинации. Он просто сошёл с ума, делов-то. — Цукаса, — но голос за его спиной более чем настоящий. Позади раздаются шаги, и Тенма явственно чувствует чужое присутствие рядом. Содрогается — от примеси страха и чего-то будоражущего. — Я принял это решение не одним днём. Поверьте, за ним стоит не один час размышлений и множество причин. — Рассказать о которых Вы мне не можете? — Мужчина скрещивает руки на груди, продолжая смотреть вперёд. — Да. Короткий вздох. — Простите, но почему я вообще должен их брать?.. — Потому что это сделает меня счастливым. Просто невероятно. Цукаса резко оборачивается, ожидая увидеть хитрую улыбку, дополненную прищуром, но нет. Руи всё так же серьёзен — и всё так же протягивает ключи. Снова вздох. …Цукаса берёт их вопреки здравому смыслу.

***

Эти ключи становятся настоящим запретным плодом. Мужчина пилит их взглядом без конца и понимает, что бессознательное вступает в бой с сознательным. Ожесточённый, тот, исход которого Цукасе почему-то известен заранее. Он держится день, и даже два, и три. Но на четвёртый решимость начинает ослабевать. Руи тоже молчит, но по брошенным взглядам, о смыслах которых известно только Цукасе, и так всё понятно. Будто он знает — это лишь вопрос времени, не больше. На четвёртый день бороться с самим собой уже практически невозможно. Тенма погружается в работу с головой, особенно тщательно драя полы, но мысли всё равно крутятся вокруг ключей, носить которые он решил в кармане штанов. Постоянное присутствие рядом и неподвластное ему самому желание посмотреть на театр одному — всё это выше его сил. И на пятый день Цукаса всё-таки ломается. Ближе к вечеру, к тому часу, когда актёры покидают театр, а Руи находится у себя в кабинете — мужчина знает наверняка, становясь тому свидетелей всю последнюю неделю, — он принимает решение. Ключи едва заметно звякают, с трудом попадая в замочную скважину, и Цукаса оказывается сразу в закулисье, там, где находятся служебные помещения. Сердце бешено бьётся в груди, и он ощущает себя больше вором, нежели приглашённым гостем, однако не позволяет этому чувству себя остановить. Он и так пришёл сюда, осталось сделать всего несколько шагов. Он лишь посмотрит, не больше — и потом сразу уйдёт. Будто его никогда и не было здесь. Руи никогда не узнает — а он никогда не расскажет об этой маленькой слабости. Лишь один взгляд со сцены. Несколько моментов, принадлежащих ему одному. Шаг, другой. В зале пусто и темно, за исключением нескольких аварийных светильников. И так тихо, что любое неосторожное движение расходится эхом по стенам. Цукаса останавливается посередине, ровно у самого края, и поворачивается к «зрителям». Ощущения совершенно другие, чем в тот день, когда он стоял рядом с Руи. Сейчас он может не думать о том, что его кто-то увидит. Он делает несколько пробных движений, заходя на широкий круг, и вновь останавливается. Чувствует себя немного неловко, глупо даже, и всё равно продолжает. Взмахивает рукой, вспоминая, чему его учили в колледже. Отгоняет старые привычки, привитые агентством, не пытается улыбаться. Душа просит чего-то простого и в то же время трогательного. В голове неожиданно всплывает их с Руи разговор о Шекспире и ретеллингах. О том глупом втором акте, разыгранном в старшей школе. Тенма прикрывает глаза. На то, чтобы вспомнить строчки, уходит с минуту, но после он — Ромео. Окончательно и бесповоротно. Перед ним сад, залитый лунным светом. Промозглая ночь, огонёк в единственном окошке. Актёр возводит глаза и позволяет слезам собраться в самых уголках. — Меня укроет ночь своим плащом. Но коль не любишь — пусть меня увидят. Мне легче жизнь от их вражды окончить, чем смерть отсрочить без твоей любви, — начинает он тише, чем стоит для такой роли. Но этот зов, эти слова идут от самого сердца. Пропитаны такой невыразимой тоской, от которой воет само нутро. Сознание заполняет пустоты, актёр слышит голос Джульетты. Не женский, нет. Другой. Тот, что звучал много, много лет назад. Он не против. Пускай будет так. Актёр тянет воздух носом, говоря всё громче и громче. Окончательно забывая, где он и что ему бы, по-хорошему, не давать знать о своём присутствии. Но эта сцена, это одиночество и порыв, рвущийся из самой души — чистое счастье, утерянное много лет назад. Он хочет быть на этой сцене. Он должен быть на этой сцене. — Клянусь тебе священною луной, что серебрит цветущие деревья… — взывает он в пустоту. — О, не клянись луной непостоянной, — вдруг раздаётся из-за спины. Цукаса вздрагивает, выходя из роли, и понимает, что это уже не его воображение. Голос… настоящий. — Луной, свой вид меняющей так часто, чтоб и твоя любовь не изменилась. Он медленно оборачивается. Недалеко, у самого края кулис, стоит фигура. Он знает, кому она принадлежит. Знает, кто подхватил эту сцену. — Так чем поклясться? — хрипло шепчет он, не смея ни моргнуть, ни отвести глаз. Руи делает шаг навстречу. — Вовсе не клянись. Иль, если хочешь, поклянись собою. Самим собой — души моей кумиром, — и я поверю, — заканчивает совсем рядом, взирая сверху вниз. Между ними повисает тишина. Цукаса знает, что дальше следует его реплика, но не может заставить себя её произнести. Остаётся лишь беспомощно стоять на месте, замерев, как олень в свете фар. И смотреть в эти очаровательные светлые глаза. — Вы невероятны, — наконец заговаривает Руи первый и позволяет себе улыбнуться. Его голос — не громче шёпота, предназначенный и принадлежащий одному Цукасе. — Простите, что прервал Вас. — Нет, это мне… — Он сглатывает, чуть приоткрывая рот. — Это мне нужно извиняться. Я не должен был тайком пробираться на сцену. — Именно для этого я и дал Вам ключи. — Вы знали, что я приду? — Надеялся. Снова молчат. Цукаса вслушивается и, кажется, слышит своё и чужое сердце, заходящиеся в грудной клетке. Дышать тяжело — но в этот раз не от страха или стыда, нет. Это чувство другое, более требовательное и давящее. Он хочет доиграть эту сцену до конца. Здесь. С Руи. — Цукаса, — тихо зовёт режиссёр и подходит ещё ближе. Их обволакивает полумрак зала, и каждый звук ощущается иначе, проходясь по спине сотнями мурашек. Создавая совершенно иную, не похожую на прочие, атмосферу. Цукаса может сравнить это разве что с тем давним сном — но сравнение это крайне странное, не к месту. И всё-таки… — Выступите на моей сцене. — Я-я… Я не могу, — и в этот раз подступает страх — волной тошноты к самому горлу. Нижняя губа подрагивает так сильно, что приходится её закусить. Тенма рвано выдыхает. — Руи, я не могу. — Но Вы ведь хотите. — Это не имеет значения, я… — Иначе Вы бы не пришли сюда, — продолжает настаивать Камиширо. — Не приходили бы на репетиции. Отказались бы от билета. Ну почему, почему он настолько очевиден в своих намерениях? Цукаса готов клясть свою простоту до скончания веков. Потому что каждое слово Руи задевает его. Вытаскивает те мысли, что он таил всё это время. Несмотря на всё, вопреки всему, через что пришлось пройти, он всё равно хочет выступать. Хочет стоять рядом с Руи. Хочет быть его актёром — и только его. — Вы пожалеете об этом… — срывается с губ. Потому что это правда. Потому что его желания не принадлежат никому, кроме него. И он лишь дурное знамение для всех, кто оказывается в его жизни. — Нет. — Нет? — Нет. Дыхание перехватывает в глотке. Перед глазами всё плывёт. — Все эти годы я и мечтать не смел увидеть Вас на своей сцене. Но если Вы решитесь, если поймёте, что можете довериться мне как режиссёру и, в прошлом, другу, я не позволю Вам разочароваться в магии театра вновь. — Вы играете нечестно. — Простите, но я привык добиваться своего. — Даже вопреки моим желаниям? — Отнюдь, — качает головой Руи и медленным движением снимает с носа очки, убирая их в нагрудный карман. — Но если Вы скажете мне «Нет», я больше не подниму эту тему без Вашего разрешения. Обещаю. В том-то и дело, что он не может отказаться. Как бы сильно ни кричал здравый смысл, тоска и одиночество, скопившееся за семь лет, продавливают своё, почувствовав наконец кусочек безграничного, настоящего тепла. Цукаса с трудом унимает дрожь в руках и опускает голову, бегая глазами по полу. Он уже знает ответ — сам не понимает, от чего пытается скрыться. — Хорошо, — наконец шепчет он и вновь ловит взгляд Руи. Несмотря на всю серьёзность, глаза его выдают нервозность лёгким, тревожным блеском. — Но только на одно выступление. Руи тихо смеётся и тут же кивает. — Да… Да, я Вас понял. — И на его лице наконец расцветает та улыбка, которую Тенма счастлив видеть. — Я Вас не подведу. Даю слово. Цукаса знает это. Всегда знал.