built for breaking

Утром следующего дня Цукаса уже идёт обратно в театр. Всё так же чуть насупившись, уткнувшись носом в высокий ворот куртки, но в настроении таком окрылённом, что он пугает сам себя. То, как просто он согласился, как позволил себя уговорить. Но Цукаса Тенма — всего лишь человек, о чём приходится систематически напоминать. Особенно самому себе. Представление труппе — событие крайне волнительное. Цукаса пытается улыбаться, стоя подле Руи, пока тот объявляет грядущую замену на второстепенной роли, и ловит на себе взгляды актёров. Он знает, что они его узнают. Понимает это по перешёптываниям, по блеску в глазах. Однако пытается держаться. Ради данного обещания. Ради шанса выступить на этой сцене хотя бы раз. Ради Руи, в конце концов. — Вы как? — уже после справляется Камиширо. В кабинете царит привычная, едва тёплая атмосфера. Мужчина отрывает взгляд от пара, подымающегося от чашек, и возводит глаза к режиссёру. Тот участливо улыбается — правда интересуется, как Цукаса перенёс встречу с труппой. И хотя они никогда не говорили об этом, это очередное подтверждение тому, что Руи в курсе того, через что ему пришлось пройти в Штатах. — Нормально, — юлит он, прикусывая нижнюю губу. Старается контролировать голос, но дрожь предательски просачивается в него. — Даже лучше, наверное. Я Вас не подведу. — Я не об этом, — качает головой Руи и, помолчав, продолжает со вздохом: — Если Вас что-то тревожит, положитесь на меня. Как на режиссёра и друга. Как часто в их разговоре стало проскальзывать слово «друг». Цукаса и не знает даже, радоваться ли ему такому быстрому развитию в их отношениях и достаточно очевидным попыткам стереть проведённую ранее черту, или же пугаться, что Руи раз за разом бросается в этот чёртов омут в поисках… чего-то. Удивительно, откуда в этом человеке столько непреклонной решимости. — Как скажете. Он не собирается возлагать на плечи Камиширо ещё и это. Ни тревоги, ни свои опасения — всё это толпится в его душе вместе с неозвученными желаниями. Не пять же ему, чтобы постоянно искать помощи у посторонних. А если он не в силах справиться даже с этим, достоин ли он вообще подниматься на сцену вновь? Руи смотрит на него выразительно, чуть поджав губы. Тенма понимает, что тот ему не верит — да только кабинет погружается в тягостное молчание, где каждый предоставлен своим мыслям. Ни один, ни второй не поднимает эту тему вновь.

***

Через пару дней Цукаса получает на руки сценарий и расписание репетиций на ближайшие полтора месяца. Пробегается взглядом и уже прикидывает, как ему совмещать две работы. Перспективы, конечно, радуют мало, однако он старается смотреть на это позитивно. Тем более и роль у него действительно маленькая, почти незначительная. Камиширо не солгал в том разговоре, не заставил Тенму прыгать выше голове. Кажется, ему и правда было важно увидеть его на сцене, как прежде. На душе становится чуть легче, так, что можно поверить, будто не всё в этой жизни потеряно. …ключевое слово из всего этого, как оказывается, «старается». Потому что реальность, побаловав Цукасу немного, вдруг вспоминает, что его совершенно не любит. Проблемы начинаются ровно на следующий день после речи Руи. Когда Тенма возвращается в театр, тут же сталкивается с волчьими взглядами, предназначенными не кому иному как ему. Они сверлят спину, затылок и даже лицо, когда Цукасе начинает не доставать такта отвернуться. Мужчина знает, что заслужил. Знает, что актёры давно поняли, кого именно привёл в их театр режиссёр. И что теперь прошлое, старательно погребённое на время переезда в Японию, сейчас впивается в него с новой силой и напоминает: «Ты — разочарование, ничтожество и мусор». А Тенме и противопоставить этому нечего. Он старается улыбаться на репетициях, хвалит труппу сверх меры, когда они отыгрывают сцену, но получает лишь редкие кивки и большие пальцы вверх. Лучшее отношение, на которое он может рассчитывать, — это вязкое равнодушие. Никто не говорит этого в лицо, но Цукаса более чем уверен, что его присутствие на сцене и такое быстрое введение в труппу обсуждается в гримёрках после. Он не раз ловит на себе взгляд Руи. Внимательный, изучающий. Напоминает о разговоре в кабинете, будто подначивает обратиться за помощью. Только Тенма стоически терпит. Зачем? Ответить и сам не может. Снова и снова закрывает глаза, отворачивается или разыгрывает блаженное невежество — будто что-то едкое внутри настаивает, что лёгкого выхода из ситуации он попросту не заслуживает. Разве что мужчина в очередной раз удивляется, как режиссёр не вмешался сам, учитывая его линию поведения до этого момента. Точкой кипения становится очередная репетиция. Она назначена на утро — намного раньше обычного времени, и Цукаса, проснувшись задолго до будильника, не придумывает себе занятия получше, чем направиться в театр. В голове крутятся мысли о сцене, о возможности отыграть её в одиночку, пока никого нет. Пальцы перебирают подаренные ключи, мелодично звеня ими в кармане. Театр встречает его почти оглушающей тишиной, свидетельствующей о том, что добрался он сюда действительно первый. Мужчина выдыхает, чувствуя некое облегчение, стаскивает куртку и вешает на спинку одного из кресел в первом ряду. Вздымает голову и тянет носом воздух, прикрывая веки. Сердце медленно ухает в грудной клетке, заполняя её чем-то, близким к искреннему спокойствию, а в голове выстраивается план действий: переобуться, сменить одежду на более свободную и немного размяться. Если память ему не изменяет — а такое происходит крайне редко, — сегодня очередь наконец дошла до его выступления. Событие невероятно волнительное, граничащее с предвкушением и мандражом. Но Тенма признаётся сам себе: он рад. Несмотря ни на что, шанс выступить под этими софитами уже официально, глядя в глаза Руи и понимая, что прошлая динамика отношений снова на месте — непередаваемая эйфория, затмевающая собой всё остальное. Телефон в кармане вибрирует. Зная, что связь с ним поддерживает всего один человек, Тенма без промедления вытаскивает мобильник и с лёгкой улыбкой вчитывается в полученное сообщение. Руи, кажется, давно вошёл во вкус, присылая пожелания доброго утра. Разве что сегодня, вместе с тем, он с почти комичной ворчливостью жалуется на закрытие кофейни, куда он часто захаживал, и предупреждает, что придёт на собрание чуть позже, чем собирался. Цукаса тихо усмехается и, набрав короткий ответ, прячет телефон обратно. Судя по тому, о чём говорил Камиширо, в этих вопросах он довольно избирателен. Кто знает, сколько времени уйдёт на то, чтобы найти подходящего бариста, готового терпеть его «снобизм». Вереницу мыслей прерывает открывающаяся дверь и гомон, следующий сразу после. Тенма тут же напрягается, расправляя плечи и невольно делая шаг от сцены. Взгляд виляет в сторону актёров и тут же возвращается к полу. Внутри становится неуютно, и назревавший внутри покой разбивается с почти реальным звоном. Душно. Мужчина оттягивает ворот и порывается к выходу, придумывая с десяток причин, куда ему можно отлучиться. До этого момента ему ни разу не приходилось оставаться с труппой один на один, без присмотра Руи. И если он упрямо отказывался обращаться за помощью напрямую, то даже такая косвенная поддержка играла огромную роль. Что будет сейчас — он не знает. Не хочет оставаться и узнавать. Нетвёрдой рукой он подхватывает куртку и делает несколько несмелых шагов к выходу. — Эй, ты куда собрался? — летит в спину. Цукаса замирает на месте и, тихо выдохнув оборачивается. Взгляд цепляет трёх актёров, устроившихся на креслах у самой двери. — Господин Камиширо скоро придёт. Только взяли, уже прогуливать повадился? Ц-ц, дурная этика. — Я за кофе, — придумывая на ходу, отвечает Цукаса. Кожу пробирает мороз. — Руи… Господин Камиширо сказал, что приедет чуть позже из-за… из-за личных обстоятельств. Актёры переглядываются, едва заслышав обращение по имени. Мужчина понимает, что допустил очередную ошибку, только вида не подаёт. Улыбается ещё шире и смотрит куда-то мимо, старательно избегая прямого зрительного контакта. Так проще. Он… так умеет. — А ты, значится, за кофе нашему режиссёру собрался? — Да. Они усмехаются. Так, как усмехались журналисты, выслеживая его у виллы. Как выспрашивали истории про режиссёров, как пытались выпытать, сколько раз он подставлял собственную задницу и опускался на колени в поисках роли. Тенма чувствует на себе те же липкие взгляды — и вдруг явственно вспоминает, с какими именно слухами его выгнали из индустрии. — На главную роль нацелился, м-м? — издевательским тоном продолжает один из актёров. Чуть сузив глаза, он отталкивается ладонями от подлокотников и вскакивает на ноги, стремительно сокращая расстояние. — Я тебя первый и последний раз предупреждаю, Тенма. Держись от него подальше. — Я не… я не собирался… — Он давится словами. Потому что не может заставить себя продолжить. У него и в мыслях не было…. «спать» с Руи. Тем более за роль. Тем более… в таких отношениях. — Я всего лишь хотел купить ему кофе. В знак… признательности. Он стискивает зубы, приказывая себе смотреть на актёра. Отведёт взгляд — проиграет. Покажет, что за душой у него действительно есть что-то нехорошее. Эта труппа — гордость Руи, его детище и достояние. Цукаса ни за что не поставит его под удар. — В таком случае тебя не затруднит и нам по чашечке прихватить? — присоединяется ещё одна актриса, вставая по правое плечо от коллеги. Она аккуратно заправляет прядку за ухо и мило улыбается. — Раз уж ты всё равно собрался до кофейни, чего нам бегать, правда? — Мина… — Ну а что? — искренне удивляется та. — Господин Тенма уже идёт в кофейню, а мы так торопились на утреннюю репетицию, что не успели взять по чашечке. Разве это плохо? — Пф, действительно, — присоединяется первый актёр, взирая на Цукасу сверху вниз. И продолжает с издёвкой: — Господин Тенма, изволите? А то нечестно как-то получается, не находите? Вы ему кофе, он Вам — роли. Так и до слухов недалеко. А если мы скажем, что купили Вы от труппы, это совсем другой разговор, м-м? Раз уж стали актёром нашего театра, надо соответствовать. Поддерживать общий дух, так сказать. — Пожалуйста, господин Тенма, — подхватывает Мина. — Если у господина Камиширо появятся любимчики, это сильно ударит по настрою в труппе. — Особенно такие любимчики. — Как будто вы вдвоём ему в друзья не набиваетесь, — из ниоткуда показывается третий актёр, вставая по другое плечо и с любопытством разглядывая столпотворение. — Ты, милая моя, вообще бы про любимчиков молчала. Кто там нашего звёздного режиссёра на свидание звал? — Тебя только не хватало. И не свидание, а деловую встречу, будь добр! Господин Камиширо выглядел подавленным, не могла же я оставить его одного. Мне на него не плевать, отличие от Вас, придурков. И вообще, — отмахивается девушка, — ты-то чего тут забыл? — Слышал, наш новенький за кофе собрался. Вот и подумал, что надо воспользоваться шансом, — мужчина подмигивает и широко улыбается. Так, что внутри открывается огромная дыра, не предвещающая ничего хорошего. Цукаса вяло кивает и старается поддерживать храбрый вид. Слова о свидании ворошат в его душе что-то странное и противоречивое. — Это замечательно, что у нас в коллективе завёлся такой добродушный парень. А то от этих только сплетни и шпильки, ничего толкового. Тенма не знает, как ему реагировать на подобное. Он опасливо переводит глаза на актёра повыше, ловит на себе его яростный взгляд, и украдкой сглатывает. Он хочет уйти отсюда. Как можно скорее. Рука в кармане начинает дрожать. Он выслушивает целый ряд заказов. Половину приходится записать в заметки — мужчина не уверен, что вспомнит целый лист ингредиентов, стоя перед несчастным бариста. — А господину Камиширо возьми капучино. Здесь за углом такой делают… И душу продать можно. — С ума сошла? Ты когда его последний раз с каплей молока в кофе видела? — фыркает актёр. — И ты ещё удивляешься, почему он тебя морозит. Внимания у тебя — но-о-оль. Я бы тоже с тобой на свидание не пошёл, отравила бы. — А я тебя никуда и не приглашала. Раз такой умный, сам и предлагай! Я хочу как лучше! — Возьми американо, — на этот раз слова адресованы Цукасе. — И посмотри, чтобы бариста нормальный был. Господин Камиширо и так сварливый с утра. Если с кофе промахнёшься — он нам всем головы открутит. Не завидую тем, чьи сцены сегодня будут прогонять. Тенма лишь вежливо улыбается и кивает. Что-то внутри хочет воспрянуть и ткнуть их носом в то, что они даже любимый кофе режиссёра не знают. Но молчит. Потому что знает — до добра не доведёт. А слухов о том, что Цукаса попал сюда исключительно по старому знакомству или, чего хуже, через постель, ему ой как не нужно. Жизнь только-только начала вставать на ноги, он не может снова оказаться в той гадкой выгребной яме. Скромно улыбнувшись, он прячет телефон в карман и быстрым шагом покидает здание театра. Холодный ветер становится приятной переменой. Шаг немного сбивается с ритма, пока Цукаса тянет воздух носом. Всё это так глупо. Так… неправильно. Он не хочет драться за внимание Руи с другими актёрами. Не хочет возвращаться обратно и встречать отравленные злобой взгляды. Словно он что-то должен. Словно он в чём-то виноват. …однако, вспоминая, через что Камиширо прошёл, чтобы добиться этого выступления на сцене, его взгляды, жесты, заботу, Тенма не может отрицать, что к нему проявлена особая чуткость. Та, быть может, что он не заслуживает. И с совестливым уколом начинает сомневаться, не правду ли говорят актёры труппы. Ноги несут его к небольшой кофейне, расположенной в паре улиц отсюда. Если память не изменяет, она открылась задолго до времён его учёбы в средней школе и до сих пор имела вполне себе большой успех. Настолько, что даже проскальзывала в ленивых разговорах с тётушкой. Та страшно нахваливала место и говорила, что многие её «клиенты» зачастую проводят время там. Место действительно приятное. Как район, так и само помещение. Цукаса не без любопытства рассматривает большие окна и довольно длинную очередь внутри, проверяет время и, немного помявшись, всё-таки заходит внутрь под мягкий звон колокольчика. Никто не обращает на нового посетителя внимание. Внутри царит лёгкий гомон, смешанный со звоном посуды и ненавязчивой музыкой, льющейся из спикеров в углах. Одни постояльцы о чём-то болтают, другие — задумчиво попивают кофе, уткнувшись в ноутбук. Странно, время ещё раннее, а они уже в работе здесь. Цукаса никогда толком не понимал, что именно могло выманить этих людей на улицу в такой час — учитывая специфику их работы. Он вдруг одёргивает себя, прерывая размышления. Вспоминает, куда именно уходит эта противная привычка судить и обсуждать, вспоминает лица режиссёров и скривлённые в ухмылках губы менеджеров рядом с курилками, и содрогается всем телом. Он уже не там. Не тот человек. Он останавливается в очереди и решает, что рассматривать окружающих дальше — уже просто верх бестактности. Вместо этого он бессознательно тянется к телефону и щёлкает из приложения в приложение, пытаясь делать максимально заинтересованный вид. Получается у него, наверное, крайне плохо. Новых сообщений от Руи нет — что, естественно, мало удивляет, учитывая, что раздражение последнего было почти осязаемо. За исключением нескольких спам-писем ему и проверять толком нечего. Мужчина делает ещё шаг вперёд и замирает, едва не врезавшись в спину стоящего перед ним клиента. Благо успевает вовремя притормозить и неуклюже поднять голову, прежде чем слова срываются с губ… и умирают где-то глубоко внутри. Конечно, ему может просто показаться. Мало ли, сколько таких людей живёт в Токио. Всего лишь похожи, не больше. Взгляд скользит ниже, вдоль линии позвоночника и аккуратно стянутых в хвост волос, изрядно отросших за то время, что они не виделись. И прежде, чем Цукаса успевает себя одёрнуть — или хотя бы просто развернуться и уйти… — Тойя, — одними губами шепчет, беспомощно протягивая руку. Дышать становится невероятно тяжело, и Тенма несколько раз усиленно смаргивает, предотвращая весьма неприятную сцену. Человек впереди заметно напрягается и немного медлит, прежде чем обернуться. Но это он. Правда он. Всё те же строгие черты лица, будто выточенные из камня. Острый взгляд светлых глаз, длинные пушистые ресницы. Разве что сейчас он выглядит чуть более уставшим и апатичным, чем прежде, но это всё ещё он. Тот самый Тойя. Первое время мозг будто не совсем догоняет, что происходит. Аояги опускает голову, долго всматриваясь в Цукасу — так сурово и сухо, что тот уже начинает думать, что окликать его было огромной ошибкой. Но… — Это ты… — наконец выдыхает он, и на губах появляется светлая, печальная улыбка. Тойя делает шаг вперёд, сокращая то немногое расстояние, что оставалось между ними, и чуть не бросается на Цукасу с объятиями. Пытается, по крайней мере, и вовремя останавливается, заметив, как школьный друг почти иррационально отступает назад, будто собираясь броситься прочь. Эта заминка становится коротким глотком воздуха и возможностью собрать мысли вместе. — Не думал встретить тебя здесь… — неловко начинает Цукаса, пробуя улыбнуться. Криво, как было при встрече с Руи. — Когда ты вернулся из Кореи? — Несколько лет назад, — немного потерянно отвечает Тойя и тут же мотает головой, приводя себя в чувство. — Подожди, как давно ты в Японии? Я думал, ты остался в Штатах? — А-а, я-я… — Он запинается, подбирая слова. — Я на хиатусе. Вот и решил… вернуться обратно. — Понятно. Они снова погружаются в неловкое молчание. Очередь движется дальше, пока пара, наконец, не оказывается перед кассой. Тойя галантно приподнимает руку, уступая своё место ему, и Цукаса благодарно кивает, подходя ближе. В глаза тут же бросается бариста с волосами и удивительно бодрой улыбкой для час-пика — Тенма даже как-то теряется от такого чрезмерного дружелюбия. Взгляд незнакомца заинтересованно виляет от Тойи к Цукасе, и у последнего закрадывается подозрение, не знакомы ли они. — Доброе утро, — здоровается мужчина, набирая что-то на экране. — Что будете заказывать? Такой бодрый с утра, Тенма даже завидует. Интересно, любит ли этот человек свою работу настолько, что выглядит довольнейшим из ныне живущих даже в ранний час? — Доброе… Доброе утро, — отзывается Цукаса и, вспомнив, какой у него список пожеланий, жалеет, что вообще убрал телефон в карман. — Подождите секунду, я сейчас… Ему немного стыдно задерживать очередь. Вместо того, чтобы бесцельно листать сообщения Руи, мог бы запомнить заказ чуть получше. — Один трипло, — вспоминает он и выдаёт самым первым, пролистывая до нужной заметки. Бариста кивает и, забив начало заказа, слушает дальше. — Тыквенный фра… фрапу… — Фрапучино? — Да! Да, спасибо, — выдыхает Тенма, растирая ложбинку между бровями. Боже, помоги ему озвучить этот список до конца. — На обезжиренном молоке, с карамельной крошкой и холодной ванильной пенкой. Половина из того, что он говорит, для него в принципе за гранью понимания. Но он методично читает строчку за строчкой и изредка поглядывает на бариста. Тот невозмутимо вбивает весь заказ и на его лице нет и намёка на шок или усталость. Остаётся только похлопать этому человеку: сколько странных заказов ему пришлось переслушать, раз даже это уже не вызывает в нём никаких эмоций. — Что-нибудь ещё? Печенье? Сэндвич? Не хотите попробовать наш фирменный круассан? — А-а, нет, спасибо. Это всё. —Три тысячи шестьсот сорок один. Оплата картой или кьюар-кодом? Цукаса криво улыбается, опуская взгляд на значительную сумму на экране, и тянется за кошельком. Всё это время Аояги рядом переминается с ноги на ногу, скрестив руки на груди и теребя пальцами вязь на свитере. Мужчине немного стыдно, что он больше молчит и не может ничего толком сказать своему другу. Казалось бы, всего несколькими неделями ранее он представлял, как может состояться эта встреча, но реальность получилась куда более скучной и обыденной, чем могло бы быть. Они просто молчат. Будто и не было никакой истории, связывающей их прежде. — Картой. Он уже прикидывает, как сильно это скажется на его бюджете на месяц. Возможно, придётся взять чуть побольше комнат — что-то внутри подсказывает, что актёры труппы не расплатятся с ним за заказ. Из вязких размышлений вырывает тихое звяканье аппарата, оповещая об успешной операции. Цукаса оборачивается — как раз вовремя, застав, как Тойя убирает карточку в карман под совершенно обескураженный взгляд бариста. — Тойя, не стоило… Тот качает головой, мол, всё в порядке, и отходит к окну, где к нему вскоре присоединяется Цукаса. Он виновато смотрит на друга и, пожевав губу, всё-таки поднимает больную тему: — Прости, что не написал тебе. Я правда хотел, но… — Не надо, — отрезает тот и едва качает головой. Удивительно, как быстро его черты лица преображает словно чуждая им мягкость. — Скажи, у тебя всё хорошо? Поперёк горла встаёт ком. Тенма с трудом кивает и чуть отводит взгляд, прикрывая веки. Вся эта история с труппой сильно выбила из колеи, и такие простые слова заботы с утра трогают его за живое даже больше обычного. — Д-да, я в порядке. В полном. — И, будто пытаясь развеять остаточные сомнения, добавляет: — Я работаю у Руи в театре. Временно, но… — Он знает, что ты здесь? — Да. Мы встретились… случайно. — Вот как. — Тойя громко выдыхает и наконец опускает руки. — Не хочешь позавтракать вместе? У меня есть час свободного времени, и если ты не против… Цукаса почти деревянно качает головой. Ему больно отказываться. Очень больно. Сказать честно, ему самому жутко интересно, что произошло в жизни друга за это время. Но он не может. Время поджимает, неумолимо напоминая, что ему пора возвращаться в театр. Да и бариста уже объявляет о готовности заказа громким: «Заказ для господина Тенмы». Слишком быстро — что и должно быть положительным фактором, оправдывающим популярность места, только сердце всё равно рвётся на клочки. Тенма берёт в руки капхолдер с четырьмя чашками, с трудом удерживая их на весу подрагивающими руками, и вновь поворачивается к Аояги. Ловит на себе его полный блёклого ожидания взгляд и чувствует нужду оправдаться: — Скоро начнётся утренняя репетиция, на которой мне нужно присутствовать, но… — Он выдыхает и собирается остатки сил в кулак. — Давай встретимся в другой день? — Завтра, — подхватывает Тойя с живой заинтересованностью. — Я свободен завтра. Ты сможешь? Завтра у него выходной. Тот, что он планировал провести либо наедине с собой, либо снова в театре, с Руи. Но со всем ныне происходящим… возможно, подобная смена обстановки действительно пойдёт ему на пользу. — Да. — Как насчёт четырёх? Здесь же? — речь у Тойи сбивчивая, совершенно не вяжущаяся с его строгим внешним видом. Цукаса улыбается ему и снова кивает. За столько лет он совершенно отвык от того, что за ледяным фасадом кроется добрый, немного взбалмошный человек. Хотя встреча состоится скорее, чем Тенма рассчитывал, пусть будет так. Отказывать Аояги ещё раз он уже не в силах. Они коротко прощаются, и Цукаса проходит мимо, чувствуя на себе взгляд друга. Всё это так странно. Так непривычно. Картинки прошлого накладываются на настоящее, и Цукаса в очередной раз ловит себя на мысли, сколь многое упустил за время пребывания в Штатах. Открытие театра Руи, становление Нене примой, Эму, занявшая руководящую должность в «Phoenix Wonderland». Теперь к этому списку присоединяется ещё и Тойя. Это угнетает. Ничтожество. Идиот. Зачем он вообще вернулся? Зачем показался хоть кому-то на глаза? Чтобы пристыженно молчать? Прятать глаза при каждом упоминании прошлого, а после сбегать как последний трус? Губы сохнут. От вящего стыда, от презрения. Прежний Цукаса никогда бы не оставил Тойю позади. Он бы не обременил Руи, нашёл бы подход к труппе. Сделал бы что-то получше услужения, как мальчик по вызову. Стеклянный взгляд обращается к тёмной стене. Давя отстранённую улыбку, мужчина ставит заказ на небольшой столик в бэкстейдже и отступает назад. Одна чашка, заметно меньше остальных, остаётся при нём. Он хотел отдать её Руи после. Когда тот придёт. — Вот, — глухим голосом привлекает к себе внимание. — Как вы просили. Актёр постарше поворачивается к нему и, несколько секунд поизучав чашки, презрительно фыркает. Вместе с тем оборачиваются и два других участника труппы — те самые, что отправили его до кофейни. Только вот принесённое никто не трогает. Воцаряется какое-то странное, тягостное молчание. Словно никто и не верил, что Тенме хватит мозгов дойти и что-то им купить. Тот переминается с ноги на ногу и снова открывает рот, чтобы завести разговор. Не может — слова не подбираются, и в голову ничего не приходит. Только это всё и не нужно. Цукаса не успевает сообразить, когда расстояния между ними становится настолько непростительно мало. Так, что актёр теперь нависает, впиваясь взглядом в его лицо. — Ты вообще ничего не понял, да? — шипит он. Внимание мимолётно сосредоточивается на сжатой в руках чашке, прежде чем вернуться обратно. — Нахер твой кофе тут никому не упёрся. Как и ты сам. Тенма продолжает улыбаться. Как-то на автомате больше, как делал на интервью. И снова ждёт, когда это всё закончится. Когда от него отстанут, и получится вздохнуть полной грудью через колючую вязь осознания. Он считает в голове секунды. У него всегда хорошо получалось. — Думаешь, раз тебе в лицо это никто не говорит, тебя рады тут видеть? — продолжает актёр, обдавая горячим дыханием кончик носа. — Как будто мы забыли, из-за кого это всё началось. — Я не понимаю. — Ага, конечно. Мы, думаешь, тут все дебилы? Угнал в свою Америку, обосрался по полной программе, а теперь сюда приполз? Ты чё добиваешься, я ума не приложу? — Вокруг воцаряется такое мрачное молчание, что каждое произнесённое шёпотом слово отскакивает от стен эхом и вонзается в мозг. — Сначала WxS, потом себе карьеру по одному месту пустил с агентством вместе, а сейчас к нам приполз. — С агентством? — не своим голосом переспрашивает Цукаса. Для него это действительно новость. Волосы на загривке встают дыбом из-за дурного предчувствия. Ладони влажные, сердце оглушительно стучит внутри, забивая рёбра до истёртости. Вываленное, словно мусор у его ног, прошлое отбирает остаток сил. — Я не знал. Я правда не… — Я тебя умоляю, хватит в отсталого играть. «Я не знал», — передразнивает актёр, входя в кураж. Его слова пропитаны ядом и словно личной обидой. Только Тенма не знает, за что именно. Ему он… ничего плохого не сделал. — И по имени ты к нему обращаешься, и о планах его в курсе самый первый, и кофе, по всей видимости, любимый знаешь. Удивительно, как у таких людей наглости хватает обратно возвращаться? Не угомонишься, пока всем нам жизни по одному месту не пустишь? Он знает последующее развитие диалога. Потому что уже оказывался ровно в такой же ситуации прежде. Часом ранее. — Ты мне ответь вот на какой вопрос. Вы как давно спите, м-м? Я просто вообще не понимаю, откуда ты тут взялся. Или подожди, у меня есть поинтереснее: как ты его вообще уломал? На месте господина Камиширо я бы тебе вмазал хорошенько. За то, что свалил. О, или ты с кем повыше потрахался? Тогда понимаю, почему личико ещё… — Он пригласил меня сам! — уже не выдерживает Тенма, давясь подступившей к горлу обидой. Он не виноват! Ни в чём не виноват! Хватит делать из него козла отпущения во всём! Руки сдавливают стаканчик с такой силой, что тёмная жидкость заливает пальцы. Цукаса совершенно не обращает на это внимание, делая шаг вперёд и со слепой ненавистью прожигая актёра взглядом. — Я и сам понимаю, что меня тут быть не должно! Я понимаю, что собственными руками сломал нашу мечту! Я знаю! Голос срывается в конце. И тело пробивает неконтролируемая дрожь. Коротко выдохнув, мужчина отступает назад и опускает глаза на стаканчик с кофе. Несколько капель срываются с кончика указательного пальца и летят вниз, на половицы. Обида душит. Несправедливость тянет на дно. Проговорился. Позволил слабости взять верх. А это обычно плохо кончается. — Пф, так ты ещё более жалок, чем я думал. Ледяные слова цепляют за душу. Больно. Страшно. — Эй, ты палку перегибаешь, — одёргивает кто-то рядом опасливым тоном. — Скажи ещё, что я не прав. Если тебе так стыдно, будь добр, откажись от роли и дай дорогу тем людям, которым не плевать на театр, в отличие от тебя… — Достаточно. Актёр вздрагивает и, распахнув глаза, чуть не отшатывается назад. Повисает такая гробовая тишина, в которой можно расслышать даже биение сердца. Цукаса знает наверняка — слышит своё. С трудом обернувшись, он замечает за спиной Руи. Поджатые губы, вытянувшееся бледное лицо и страшные, страшные глаза. Каких Тенма никогда не видел. — Прошу повторить претензию ещё раз. Мне в лицо, — всё тем же голосом продолжает он и делает очередной шаг вперёд, оказываясь прямиком перед актёром. Но тот, кажется, решил идти ва-банк. Одарив Цукасу очередным обвиняющим взглядом, он наконец смотрит на Руи и выпаливает: — Скажите, что я не прав! Скажите, что Ваша труппа не развалилась по его вине. — Это всего лишь стечение обстоятельств. — Такое «удачное», что разошлись вы сразу после его отъезда? Ха, простите, с трудом верится в такие совпадения! — Ближе к сути. — Если по его вине закроется и наш театр, господин Камиширо… — Пустые слова. Он не виноват ни в чём из того, что ты перечислил. — Руи складывает руки за спиной, и Цукаса отмечает, как ногти впиваются в тыльную сторону ладони, будто в попытке контролировать себя. — Все твои аргументы не имеют под собой никакого основания. Спрашиваешь, почему я взял его на роль? Или ставишь под сомнение моё решение, Хоши? — Я ставлю под сомнение Вашу непредвзятость! — не унимается актёр. На этот раз обвинительный жест направлен на Камиширо. — При всём уважении, господин режиссёр, но не я один думаю, что ему не место в нашей труппе. Его присутствие здесь ударит не только по нашему коллективу, но и по репутации театра. И Вы готовы пойти на это ради… ради чего собственно?! — Хоши, я предупреждаю тебя в последний раз. — А то что? Мы имеем право знать! Что такого удивительного в этом актёре, что его роль не может отыграть кто угодно другой? — Хоши всплёскивает руками, вдруг получая несколько утвердительных кивков из толпы. И когда только они успели собрать вокруг себя столько зрителей? — Если это не предвзятость, тогда что? — Ещё одно слово, обращённое к господину Тенме в подобном ключе, и я буду вынужден прервать наше сотрудничество. Сегодня же. — Хоши… Брось, оно того не стоит… — Вы так говорите, потому что сказать больше нечего. Вы это знаете — и затыкаете мне рот. — Актёр делает непозволительное: отворачивается от Руи во время разговора и шагает прочь. — Может, это я захочу разорвать наше сотрудничество. Сегодня Вы по «старой дружбе» ему второстепенную роль отдали, а завтра что? Главную впихнёте? А если мы все возмутимся — уволите скопом? Ну так и останется у Вас театр одного лоха. Удачи с этим. Цукаса в ужасе вскидывает голову, переводя взгляд с Руи на актёра и обратно. Худший из сценариев тут, разворачивается прямо на его глазах. Если труппа уже ставит под сомнение авторитет режиссёра и, по совместительству, директора театра по его вине — дальше будет только хуже. — Руи. — Нет. Не надо, — не оборачиваясь, отрезает тот. Сухим, едва надтреснутым голосом. Впервые с начала этого разговора он звучит настолько уставшим. — Я тебя услышал, Хоши. Приступайте к репетиции. Первый акт, третья сцена. — А планёрка? — Позже. — Господин Камиширо!.. — Я сказал — позже. Цукаса замечает, как Руи растирает переносицу — и вдруг разворачивается, пересекаясь взглядом. Это длится всего пару мгновений, прежде чем он одними губами произносит: — Пошли. И Тенме ничего не остаётся, кроме как увязаться следом, чувствуя направленные в спину взгляды. Ёжится, но иначе вида не подаёт. — Извините, — едва оказавшись внутри кабинета, тихо вздыхает Руи. Не глядя прикрывает за спиной дверь и защёлкивает замок, даруя иллюзию приватности. — За это… недоразумение. — Не надо. Это изначально было плохой идеей. Мне не стоило соглашаться. — Цукаса… — Давайте, скажите, что тот актёр не прав. Скажите, что наша труппа не развалилась по моей вине. — Голос дрожит из-за слёз. Тенма яростно растирает глаза и заставляет себя говорить дальше: — Попробуйте привести хоть аргумент против! — Цукаса, я прошу… — Не можете! Он был прав! Чьё место я занял? — срывается он. — Почему Вы вообще меня взяли? — Если Вы позволите мне объясниться… Руи делает отчаянный шаг вперёд, мигом оказываясь перед Цукасой. Протягивает руку — и вдруг ловит на себе звериный испуг, едва кончики пальцев касаются чужого плеча. Мужчина дёргается прочь, обнимая себя за плечи и глядя так затравленно, с таким неподдельным страхом… Налетает бедром на край стола и шипит. Смятый стаканчик кофе наконец летит на пол, разбрызгивая остатки на ковёр. Глухой звук — единственное, что разбивает гнетущее молчание. Цукаса озирается, сбивчиво отступая вбок, и продолжает: — Что ты от меня хочешь? Что тебе надо? — кричит так, что начинает драть горло. Пальцы впиваются в плечи с такой силой, что, он уверен, после останутся следы. — Зачем я тебе? Скопившаяся за это время фрустрация наконец находит выход. Он буквально пилит Руи взглядом, пытаясь вывернуть наизнанку эту душу, да только всё тщетно. А к горлу подступает комок, и мужчина делает ещё один шаг назад. Его снова колотит. — Ты правда думаешь, что я взял тебя исключительно из-за прежних отношений? — чуть оправившись от шока, тихо спрашивает Руи. Он больше не предпринимает попыток сократить дистанцию, вместо этого сложив руки перед собой и внимательно всматриваясь в лицо напротив. Одному ему и известно, что именно он пытается там высмотреть. — Правда не понимаешь, почему… почему я так поступаю? — Не понимаю, — надрывным голосом хрипит Цукаса. — Я ничего, ничего не понимаю. Тот актёр был прав. Мне нет места на твоей сцене. — Нет. Камиширо вытягивает руку, преграждая путь. Их взгляды вновь сцепляются в немой борьбе. За что — до сих пор непонятно. — Тогда приведи… приведи мне хоть один аргумент. — В голос вплетаются стальные нотки, сливаясь с дрожью. — Почему я должен ставить под удар тебя своим присутствием здесь? — Я уже говорил. Я хочу видеть тебя на своей сцене. — Это не аргумент. — А что тогда? — В том и дело, что я не знаю! А ты даже не пытаешься мне объяснить! — Цукаса делает несколько шагов навстречу и вскидывает голову, всматриваясь в глаза за стёклышками очков. — Руи, если из-за меня ты потеряешь театр… Если из-за меня твоя мечта снова… — Ты хочешь стоять на этой сцене? — медленно, чеканя каждое слово, спрашивает Руи после короткого молчания. — Я не понимаю, как это связано с… — Ответь на мой вопрос, — чуть грубее требует режиссёр. Цукаса запинается о собственные слова и прикусывает губу. Тишина. Потому что говорить, как ни стыдно, ему попросту нечего. Камиширо интерпретирует это по-своему. — Одно твоё молчание красноречивее всяких слов. Ты хочешь быть тут. — Какая разница, чего хочу я? Кому вообще есть дело до моих… — Мне. Мне есть дело, Цукаса. — Руи опускает руки и вздыхает. Пальцы уже привычным жестом стягивают очки и растирают переносицу, взгляд чуть смягчается, будто понимает: перегнул. Но именно подобной суровостью он порой и добивался лучших результатов. — Ты хочешь узнать, почему я пригласил тебя на сцену? Присутствует ли здесь личный фактор? — Да. — Присутствует, — наконец оглашает Руи, выдерживая паузу. И смотрит так пронзительно, что Цукаса не смог бы отвернуться, даже если бы захотел. В этом-то и проблема. Он не хочет. — И на первых порах я действительно добивался тебя только потому, что ты — это ты. — Вот… Вот как. Его одолевают смешанные чувства. С одной стороны, он крайне признателен Руи за то, что он был готов стоять за него просто потому, что искренне верил в Цукасу. Но с другой… он всегда свысока смотрел на бюрократию и получение ролей через связи. Настаивал, чтобы Сандра никогда не прибегала к подобным тактикам в его отношении. Уверял, что справится со всем сам — и справлялся. А теперь что получается? Столько в грудь себя бил, а сам-то?.. — Это не значит, что больше причин нет, — вырывает из потока мыслей чужой голос. Цукаса вздрагивает и приходит в себя, несколько раз сморгнув. — Я вижу в тебе огромный потенциал. Талант. Несломленный, неограненный, тот, которым ты всегда горел. И я знаю, что мне под силу дать тебе ровно те возможности для роста, которые ты заслуживаешь. Именно с тобой я наконец дотянусь до неба. Прикоснусь к звёздам. Его неожиданный поток откровений подобно ушату ледяной воды. Тенма смотрит на него, широко распахнув глаза, и перестает чувствовать почву под ногами. Настолько гипнотизирующий взгляд устремлён на него. Настолько много чувств написано на лице режиссёра. Его режиссёра. Цукаса делает ещё шаг навстречу. — Это правда? — тихо спрашивает он. — Чистейшая. — А театр? А твоя труппа?.. — Не имеет значения. Я ведь уже говорил тебе: я всегда добиваюсь того, чего хочу. Пока ты выступаешь на моей сцене, пока ты… — Он замолкает ненадолго, будто переводя дух. Решаясь. — Пока ты рядом со мной, я не позволю тебе разочароваться в магии театра. Между ними повисает молчание, липкой паутиной опутывая сантиметры, что разделяют их тела. Цукаса раскрывает рот, силясь что-нибудь сказать, да только не получается. В этой битве проиграл он. И, похоже, в войне тоже. Только особой печали по этому поводу он не чувствует. В груди трепыхается давно утерянное чувство. Оборачиваясь, Цукаса устремляет взгляд в метафорический угол и понимает, что больше не один. Потому что в этом мире нашёлся человек, готовый сражаться за него до самого конца. Вопреки всему. И вместо благодарности по щекам текут слезы. И губы дрожат в едва слышном: — Прости… Прости меня. Я не должен был уезжать. Руи лишь качает головой. Его рука замирает, так и не коснувшись чужого плеча. Понимает: нельзя, рано. Губы поддевает горькая улыбка. — Не извиняйся. Главное, что ты сейчас здесь. И с тем сняты последние маски. Больше нет ни показательной вежливости, ни отстранённого «Вы». Цукаса скрывает часть лица за рукой, тыльной стороной ладони вытирая влажные щёки. И поздновато замечает, что другая рука вся перепачкана в кофе. — Руи? — Да? — Можешь дать мне салфетки? Камиширо переводит озадаченный взгляд на ладонь актёра и вскидывает брови. Руки, однако, двигаются на автомате, и вскоре в поле зрения появляется цветастая упаковка. — Спасибо. — Мне казалось, ты не большой фанат кофе? Что-то изменилось? — Нет, это… — Цукаса тщательно протирает место между пальцев, убирая остаточную липкость, и со вздохом признаётся: — Это была твоя чашка. Хотел порадовать тебя с утра, раз уж твоё место закрылось. Ну и… «порадовал», получается. — В следующий раз сходим вместе, — сквозь улыбку подхватывает Руи и чуть склоняет голову вбок. — Всё-таки некрасиво получилось. — Да. Некрасиво… Снова молчат. Краем глаза Тенма подмечает, как режиссёр нервно теребит рукав рубашки — крайне нехарактерное для него действие. Видимо, что-то активно тревожит его разум. — Хочешь что-то сказать? — подсказывает он, буквально приглашая к разговору. — По поводу сказанного Хоши, — отмолчавшись, почти неохотно заводит Камиширо. Лицо становится заметно жёстче. — Я поговорю с ним сегодня вечером. — Нет, не надо. Они имеют веское право злиться на меня. Да и тем более, это лишь обычное недопонимание, не больше. — Он ставит под сомнение моё решение, — сухо отрезает Руи. Таким тоном, что Цукасе начинает казаться, словно он разговаривает с начальником, а не бывшим лучшим другом. — В будущем это создаст проблемы. Я готов закрыть глаза на многое, но не подобные выступления на сцене. Цукаса не может не согласиться с такими доводами. В конце концов, он знает наверняка, что режиссёр стоит до последнего за своих актёров. Случившееся сегодня — что-то из ряда вон выходящее, судя по реакции окружения. — Цукаса, я… — М-м? Тенма отрывается от методичного протирания руки и вдруг ловит на себе немного застенчивый взгляд. Поразительно, столько откровений он услышал за сегодня, но ни разу Руи не вёл себя так. Любопытство берёт вверх, и Цукаса с почти детским ожиданием ловит каждое последующее слово. — Я знаю, что все те слухи — чистая ложь. — А? Мужчина смаргивает и замирает на месте, забывая дышать. Сердцебиение с размахом ударяет по барабанным перепонкам, вызывая приступ дурноты. Они впервые говорят о прошлом. И разговор этот не с кем-то другим, а с Руи. То, чего он боялся сегодня утром. То, что ужасало его из дня в день. Прямое, как пощёчина, доказательство, что Камиширо прекрасно осведомлён о его жизни в Америки — и играть белого и пушистого уже не получится. Секунда, вторая — и лицо перекашивает в гримасе. Остаток сил уходит лишь на то, чтобы отвернуться. Прикрыть рукой лицо, впиться зубами в губу. Держаться. Крупные слёзы срываются с ресниц, катятся вниз и смачивают ладонь. Оседают горькой солью на губах. Сквозь пальцы рвётся судорожный всхлип — тело содрогается в беззвучном рыдании. Хриплый вздох, искусанная в кровь нежная часть щеки, морозная дрожь по конечностям. И мир, расплывшийся в отвратительном, аляповатом пятне. — Цукаса? Голос рядом — и где-то далеко, за пузырём. Волна тошноты подкатывает к горлу. — Прости… — сипит. — Прости, я-я… Я сейчас… Прекрати. Хватит. Он не плакал, когда увидел первые статьи. Не плакал, когда его прижали к стене и вытолкали на убой под щелчки затворов. Держался, смирился, склонил голову. В его вселенной не было и нет места слепому доверию. Словам о том, что слухи — лишь слухи, не более. С губ срывается болезненный скулёж. Гимн отчаяния и презрения к слабости. Остановиться не получается. Страшно. Гадко. Оказавшись на перепутье, Цукасе хочется лишь одного — броситься бежать. Однако… Что-то в глазах Руи, почти осязаемая, уверенная твёрдость, скользнувшая в них при тех словах, не даёт этого сделать. То ли осторожность, с которой он отнёсся к теме, то ли серьёзность, сквозящая в словах. Только мужчина совсем-совсем не хочет уходить из кабинета. И эта искренность подкупает так, что Тенма готов броситься в чёртов омут следом. Будь что будет. — Спасибо, — слабым, чужим голосом выдавливает он сквозь череду всхлипов. Размазывает по лицу слёзы, явственно ощущая, как горит лицо. Как дрожат губы, как на место озноба приходит слабость во всём теле. Однако всё равно благодарит. В который раз делит это молчаливое понимание на двоих и проникается к настоящему Руи немного иными чувствами. Раньше в них примешивался страх. Сейчас — готовность доверять. Потому что Камиширо дал ему больше, чем кто-либо за последние несколько лет. Потому что сделал куда больше, чем пять шагов навстречу: дошёл до самого конца и услужливо протянул руку. Меньшее, что Цукаса может сделать в ответ — попытаться принять этот жест. Как бы невыразимо больно ни скребло в душе, он готов постараться. Если не ради себя, то ради человека, на которого ему не плевать. За спиной раздаются шаги, и краем глаза Тенма замечает ту же самую упаковку салфеток. Едва сжимающие её пальцы и руку, согнутую аккуратно — лишь бы не коснуться его даже случайно. Мужчина понимает, как сейчас выглядит. Неприглядно, уродливо — отвратно, мягко говоря. Однако салфетки всё равно принимает и спешно вытирает лицо, стараясь как можно скорее привести себя в порядок. Не получается. Из груди рвётся очередной всхлип, слёзы срываются с ресниц, обжигая щёки. — Чай? — негромким, участливым голосом спрашивает Руи. — У-угу, — шмыгает, слабо кивая и прикрывая веки. Вместе с этим в голове вдруг просыпается и совесть. — Н-нет. Репетиция… Нас ведь… Тебя ждут. — Позже. — Но… — Потом, — с нажимом повторяет Камиширо и тихо выдыхает. — Не хочу видеть их сейчас. Цукаса жмурится и негромко высмаркивается. К вискам уже начинает подступать головная боль, сопутствующая почти истеричному рёву, но поставить это состояние выше грядущей репетиции он не может. — Это не вы… — Тогда порепетируем сегодня вместе, — неожиданно, перебивая Цукасу, продолжает он. — Без чужих глаз. Повисает звонкое молчание. — Руи. Так нельзя, — предостерегающе мотает головой мужчина. — Почему? — Почему? — ошарашенно переспрашивает Тенма и, на мгновение забыв о внешнем виде, поворачивается к режиссёру, ловя его взгляд. — Ты… ты забыл, что сегодня произошло? А если кто-нибудь узнает о частных репетициях? — Пускай. — Ты относишься к этому слишком халатно! — А ты — слишком серьёзно. — Камиширо упрямо поджимает губы. Молчит, выжидательно разглядывая актёра, но всё-таки уступает: — Посмотри на это с другой стороны: твой участливый режиссёр обеспокоен первым выступлением и решает подстраховаться, дав парочку частных уроков. Звучит лучше? — Руи… — Так тебе хочется возвращаться обратно в зал? — угрюмо щурится он. Признаться, нет. В ближайшее время так точно. Мужчина вяло качает головой и сдаётся. Если Руи вбил себе что-то в голову, плыть против течения уже не получится. Проще ему отдаться. Так он и поступает, последовав за приглашающим жестом режиссёра к дивану. Через пару минут на столике уже стоит знакомая чашка, нос щекочет едва уловимый аромат ромашки. Первый глоток обжигает кончик языка, но вместе с тем дарует приземлённость. — Так… для чего тебе частные репетиции на самом деле? — немного помолчав, всё-таки спрашивает Цукаса. День этот всё равно получился откровеннее всех предыдущих, так почему бы не попробовать свою удачу ещё чуть-чуть. К тому же, волна усталости накрывает его плотным одеялом, и если они и дальше продолжат молчать, актёр уснёт прямо так, с чашкой в руках. — Всему-то тебе нужна причина, — беззлобно парирует Камиширо. — Мне просто любопытно. Руи задумчиво улыбается, качнув головой вбок, и выдыхает. — Я ведь упоминал сегодня личный фактор, так? — Так?.. — Скажем, я хочу провести с тобой чуть больше времени. Разве это плохо? — Нет. Точно нет. Разве что для бедного сердца Цукасы. — Почему бы не совместить приятное с полезным?