built for breaking

Цукаса выдыхает, пряча улыбку в чашке с ещё не допитым чаем. Очередное шмыганье носа, покалывание в растёртых глазах не способны испортить ему этот момент. То, как сильно старается Руи… это не передать словами. — И что мы будем делать… на частных репетициях? — помедлив, справляется Тенма. Немало сил уходит лишь на то, чтобы скрыть взбудораженный огонёк. Ему действительно любопытно, что именно Камиширо может придумать. Как изменились его методы режиссуры, какие он применит в отношении Цукасы? Что скажет, увидев его в отданной роли? Волнение переходит в кончики пальцев покалыванием. Да так, что мужчине приходится отставить чашку на столик, чтобы не перевернуть на себя. Руи не торопится. Отпивает немного кофе, задерживая на языке, и негромко объясняет, словно обращаясь в никуда: — Сперва я хочу разобрать парочку моментов, которые, уж прости за грубость, не устраивают меня, как твоего режиссёра. — Не… не устраивают? — И мигом мандраж предвкушения превращается в липкое осознание реальности. — Если мне нужно что-то исправить… — Мы не будем заниматься этим сегодня, Цукаса, — мягко перебивает Камиширо и с негромким звоном ставит свою чашку на стол. Тенма чувствует на себе его взгляд, но что-либо сказать не решается. Кажется, его начинает бить дрожь на нервной почве. Он так не хотел расстраивать Руи, так стремился оправдать каждое его ожидание… Неужели снова просчёт? Снова потянулся к солнцу и бесцельно сгорел в своих амбициях. — Я хочу, чтобы ты перевёл дух. — Это крайне непрофессионально. Если ты сомневаешься в моём состоянии, то не надо. Я могу отыграть роль. Я в состоянии, — лихорадочно выдаёт Цукаса, поворачиваясь к Руи. Диван проминается и чуть скрипит под его весом, однако мужчина совершенно не обращает на это внимание. Его взгляд устремлён исключительно на режиссёра. — Ты выдал мне огромный кредит доверия, не оправдать который я просто не могу. — Тебе не нужно передо мной я оправдываться. Я прекрасно понимаю, что… — Но откуда в тебе столько уверенности? За исключением отрывка из сцены с Ромео ты не видел моего выступления уже много лет. Не мне тебе рассказывать, насколько сильно отличается кино от театра. Там совершенно другие методы, разные точки интереса… Руи, первый год я вообще не вылезал из курсов переподготовки. Поэтому я спрошу ещё раз: почему ты так рвёшься поставить меня на эту роль? Руи хмурится. Тон разговора явно перестаёт ему нравиться. — Ты сомневаешься в моём выборе? — Нет. Но я всё равно не могу отделаться от мысли, что личный фактор играет куда большую роль, чем ты говоришь. В таком случае тот актёр прав, и твоё решение действительно продиктовано предвзятостью. — Цукаса замолкает, сцепляя пальцы в замок. Оттенок печали в глазах Руи словно принадлежит ему самому. — А я не хочу, чтобы это было так. — Я ведь уже говорил… — Как и я, — не уступает Тенма. — Только моё присутствие в труппе действительно подрывает твой авторитет. В их глазах бездействие — лишь подтверждение худших догадок. Я знаю, ты хочешь как лучше, но это не выход, а отсрочка. Режиссёр вздрагивает, едва вскинув брови. Впервые за долгое время ему действительно нечего сказать. Жёсткость сменяет пристыженность, проглядывающая сквозь полуопущенные ресницы. — Ты… Ты прав. Прости, я слишком увлёкся. — Ты ведь всегда горел идеями, Руи. Стоило тебе вбить что-то в голову, как любая преграда исчезала с твоего пути. Цукаса окидывает его тоскливым взглядом, вспоминая, как раньше накрывал его ладонь своей, аккуратно поглаживая запястье. Небольшой жест, служивший короткой паузой для них двоих. Что-то за гранью достижимого сейчас. — В какой-то момент пришлось научиться их отпускать, — горько откликается Руи. Мгновение, оторванное пересечением взглядов. Искренностью, доступной только им двоим. Мужчина перед ним вдруг предстаёт в немного ином свете, уязвимом. — Что-то мне подсказывает, что я уже знаю ответ, но… Что ты собираешься делать дальше? — Выступать на твоей сцене, — не дав себе возможности подумать, говорит Тенма. С густой резью на языке, мимо здравого смысла: — Если ты не забыл, я был и остаюсь… актёром. Для меня важно выложиться на двести процентов, где бы я ни находился. Кислая ухмылка на губах Руи постепенно перерастает в нечто более трепетное, расслабленное. Он осторожно подпирает рукой щёку и кивает, прося продолжать. — Ты ведь до сих пор настаиваешь, что взял меня в труппу благодаря моим актёрским способностям, так? — Так. На этот раз голос звучит твёрже, чем прежде. Шум крови в ушах затихает, уступая место благозвучию мыслей. Решимость выбивает из головы всё лишнее, что и позволяет Цукасе подбирать слова более громкие, чем прежде. Пускай он звучит, быть может, дерзко и в чьей-то системе мира сойдёт за пустослова — его это не волнует. Всё внимание собрано в одной точке: внимательных, участливых глазах напротив. Той, где собраны десятки эмоций, но попробуй выведать хоть единую — и потерпишь неудачу. Однако же в одном Цукаса всё-таки уверен. Руи смотрит на него уже иначе. Не как на фарфоровое изделие или вызывающую жалость дворняжку. Нет. Как режиссёр на своего актёра. С восхищением. — В таком случае я выступлю на этой сцене сегодня, как ты того хотел. Отыграю свою сцену, покажу всем на свете, что ты, Руи Камиширо, непревзойденный гений. Если ты действительно увидел во мне что-то той ночью, то… — Мужчина коротко усмехается. — Я хочу постараться ради тебя. — Цукаса… — Или же ты сможешь с чистой душой уволить меня, если я провалюсь. Это… тоже вариант. — Ты не провалишься. И разве может он бороться с этим течением? Боже, о боже, на что его толкают эти волны. — Что ж, в таком случае, мне придётся выложиться на двенадцать тысяч процентов. Ерунда-то какая, — пожимает он плечами под тихий смешок Руи. — Но, мне кажется, я начинаю вспоминать, как выглядит настоящая магия театра. — О? И какая же она в твоих глазах? — Очень личная. И… получается, снова тесно связана с тобой. Камиширо порывисто выдыхает и сплетает пальцы, плотно сжимая ладонь. Самые кончики белеют от напряжения, заставляя Цукасу переживать. Не перегнул ли с пламенными речами? Не так давно ему самому нужна была поддержка, а сейчас он с остервенением доказывает, что готов. На месте Руи он бы себе не поверил, это точно. Но это рвение ему необходимо. До сбитого в глотке дыхания, но так нужно. Возможно, он немного заступил за рамки дозволенного в разговоре, однако и корить себя за это не получается. Правда на то и правда, и, согласившись выступить в театре Руи, он тем самым обязал себя на титанический труд. Добровольный, но преуменьшать его значимость для самого себя Цукаса не собирается. — Я бы хотел… — после короткого молчания продолжает Цукаса и опускает глаза. Жмётся, сам не знает отчего, но всё-таки продолжает: — И дальше выступать рядом с тобой. Взгляд Руи находит его. Подцепляет, заставляет посмотреть в глаза. И Тенма чувствует, как замирает сердце. Как оно сжимается и бьётся чуть чаще при одном лишь виде немного смущённой, но гордой улыбки. Той, о которой он страстно мечтал по возвращению в Японию. — Как и я, — одними губами шепчет Камиширо. Этого более чем достаточно. Цукаса улыбается ему в ответ и тихо смеётся, наконец чувствуя опору под ногами. Он вернётся на эту сцену и встанет перед труппой. Отыграет так, как не играл давно, вложив в мизерную роль все силы и чувства, что от него требуются. — Разве что… — М-м? — Предлагаю тебе сначала умыться, — беззлобно добавляет Руи и поднимается с дивана. — У тебя всё лицо красное. Негоже будущей звезде моего театра подниматься на сцену в таком виде, не думаешь? — А? Да… Да, ты прав, конечно. Они возвращаются в зал через пару минут. Репетиция продолжается своим чередом, и даже несмотря на предшествующую этому ссору актёры более не позволяют себе выказывать недовольство. Цукаса кидает взгляд на труппу, подмечая, что Хоши среди них уже нет, и после возвращается к Руи. На лице того не осталось и намёка на прежнее добродушие. То давно сменилось на суровый, впечатляющий профессионализм. Именно таким он, должно быть, представал на первых полосах и в интервью. В сравнении с ним Тенма ведёт себя, как школьник. Старается подстроиться под его шаг, жутко нервничает, перебирая вязь свитера, и пытается смотреть вперёд, перед собой. Это его первое публичное выступление почти за год. Подумаешь, какая глупость. Ведь раньше приходилось отыгрывать роли похуже и побольше, второстепенный персонаж в новогодней истории — сущая мелочь. Да и не он ли бил себя в грудь не так давно, утверждая, что со всем справится? Что ж, господин Тенма, молодец, добились своего. Теперь соответствуйте. Одна из актрис замечает приближение режиссёра самая первая. Она нервно стискивает руки и, оглянувшись на нескольких коллег, кивает им. Не успевает Цукаса и глазом моргнуть, как их снова обступают полукольцом. Сердце неприятно ухает в груди, словно предвещая очередной скандал. Однако… Актриса низко кланяется, и остальные, следуя её примеру, делают то же самое. — Господин Камиширо, позвольте принести Вам глубочайшие извинения от лица всей труппы! Пожалуйста, знайте, что слова Хоши никак не отражают то, как мы Вас видим! — громогласно начинает девушка. — Мы ни в коем случае не поддерживаем его выходку. — Вы подарили нам дом и возможности, о которых прежде мы и мечтать не могли, — подхватывает другой. — Увидели то, чего не видели другие. Мы ни за что не посмеем сомневаться в Вашем суждении. Взгляды падают на Цукасу. Нутро неприятно сжимается под пристальным вниманием, и мужчина уже готовится слушать очередные нападки. Руи-то им начальник — хороший, безусловно, но начальник. Перед ним приходится исполнять долг, даже если он не прав. А вот с Цукасой разговор другой и более короткий. — Господин Тенма, пожалуйста, примите и Вы наши извинения, — с неподдельной жалостью говорит всё та же актриса. — Если господин директор утвердил Вас на роль, значит, у него были на то причины. Каждый член труппы не понаслышке знает о Вашем таланте, многие из нас посещали ваши выступления в «Phoenix Wonderland». Мы росли и вдохновлялись Вами наравне с господином Камиширо — простите мне мою прямоту, правда простите, но благодаря Вам я поняла, что хочу быть актрисой. Играть с Вами на одной сцене — огромнейшая честь. Актёры несмело выпрямляются, обмениваясь застенчивыми взглядами. — Ха-ха, поддерживаю, — откликается кто-то из толпы. — Помнится, я прибежал домой после просмотра «Феи кристального озера» и заявил маме, что буду выступать на сцене. За этим следует ещё несколько возгласов. Выступления разные, но все они состоялись на Чудо-сцене в своё время. Кто-то познакомился в «WonderlandsxShowtime» в совсем юном возрасте, кто-то — будучи постарше, незадолго до отъезда Цукасы в Америку. Тенма удивлённо раскрывает рот, затаив дыхание и пытаясь осмыслить всё это. Вдохновлялись… им? Но ведь это было так давно, в совершенно отличное от этого время. Когда актёр стоял на сцене и ткал сказку вместе с друзьями. Понимал ли он тогда, что оставит какой-то след на маленьких зрителях? Надеялся, конечно, но… это совершенно другое. И вдруг, всего на долю мгновения, он видит перед собой не взрослых актёров, а детей и подростков с горящими глазами. Восторженных победой главного героя над злодеем. Восторженных им. Перепуганный, сбитый столку взгляд находит Руи. Тот украдкой кивает и добавляет: — Это действительно так. Многие актёры стремятся попасть в труппу из-за уважения и трепетной любви к тому, чем мы занимались раньше. Этот театр, как и Чудо-сцена — наше наследие. — И вдруг понижает голоса до едва слышного шёпота, обращённого исключительно к Цукасе: — Надеюсь, теперь ты это видишь. Тенма слабо кивает и немного иначе смотрит на своих будущих коллег. Быть может, их холодность и никогда была не неприязнью, а лишь невозможностью подобрать правильные слова. Мужчина чувствует себя полным дураком. Осторожность ему не повредит, особенно после событий раннего утра, однако искренние слова актёров находят путь в его сердце. — Что ж, признаюсь, вы все меня приятно удивили, — уже громче продолжает Руи и проверяет время на наручных часах. — Если поторопимся, нагоним. По местам. На чём остановились? — Третья сцена первого акта. — Начнём её с самого начала. Акио, помнишь, о чём говорили вчера? Фуми, на пару слов, пока на сцену не вышла. И-и вот уже всего этого собрания как и не было. Цукаса очарованно наблюдает за Руи в работе. Сколько ни смотрит, всё не может унять восторга перед тем, насколько естественно он смотрится в этой стезе. — Господин Тенма, следующая сцена Ваша, — окликает один из актёров и кивает в сторону ступенек, вырывая из мыслей. Цукаса коротко кивает, резко выдохнув через рот, и торопится к закулисью, параллельно прогоняя в голове строчки. Их не так много, на самом деле, здесь мужчина играет скорее эпизодического злодея, нежели какую-то ключевую фигуру, но для начала вполне себе неплохо. Он стягивает свитер, оставшись в одной рубашке, переобувается в удобные кроссовки и зачёсывает волосы назад. Вот оно. Стоя в тени, он испытывает совершенно иные чувства. Не те, что сдавливали тисками грудную клетку, когда он находился перед пустым залом. Сейчас на него вешается ответственность. Сейчас он должен показать и доказать, что Руи не просчитался. Что он достоин находиться здесь. Он не позволит себе разочаровать тех, кто когда-то видел в нём кумира. Вдох. Выдох. Он покидает убежище кулис и плюхается на стул, залихвацки закинув ногу на ногу. Роль его действительно донельзя простая: падкий на деньги, грубый и ядовитый начальник, снова и снова топчущий самооценку главного героя. Выбор Руи, конечно, крайне интересный. Не сказать, что Цукасе сильно нравится ощущать себя в шкуре такого человека, однако это никак не умаляет актёрского интереса. Каково это, быть такой личностью? Мысли тут же виляют к до тошноты знакомым рожам режиссёров. Их поведение, привычки, тон — повторить всё это он может. Разве что можно добавить туда капельку импровизации и театральности — и получится готовый образ. Тенма делает вид, что крайне увлечён разглядыванием ногтей, когда в «комнату» стучится главный актёр. Он низко кланяется, лебезит и постоянно заикается при виде начальника. Цукаса презрительно кривит губы и поднимается на ноги, чинно заложив руки за спиной. Прогуливается подобно хищнику, кружа вокруг подчинённого. А затем… следует кульминационная точка их диалога. Главный герой просит выдать ему премию в преддверии зимних праздников и просит отпустить пораньше на семейный ужин. Даже приглашает начальника присоединиться, упомянув жареную утку, приготовленную женой — на что получает громкий, схожий с поросячьим смех, переходящий в визг. Цукаса смеётся так сильно, согнувшись пополам и хлопая себя рукой по бедру, что в уголках глаз выступают слёзы. Его мимикрия должна быть безупречной. — Ну ты скажешь так скажешь! — в звенящей тишина восклицает Цукаса и усаживается обратно на стул, разведя ноги в стороны. — Ты, может, в цирк пойдёшь подрабатывать с таким номером? Посмеялся я знатно. — Господин, но… — «Господин», — ядовито передразнивает актёр — как когда-то слышал в свой адрес. Сердце сжимается при нахлынувших воспоминаниях, но Цукаса насильно прогоняет их прочь, бросая всё внимание на сцену. Он сводит брови к переносице и пренебрежительно взмахивает рукой. — Возвращайся с идеями поинтереснее, вот что я тебе скажу. Ты уже придумал, как нам план закрывать? — Послушайте… — Если нет, то иди. Я тебя наслушался. — Но… — Про-щай, — чеканя каждый слог, Тенма снова заходится в безудержном лающем смехе и, дождавшись, когда дверь закроется, тихонько подхватывает стул и удаляется за кулисы, пока главный актёр продолжает отыгрывать остаток сцены. Едва оказавшись в тени, он прикладывает руку к груди, слыша, как рьяно колотится сердце, и наконец широко улыбается. Получилось! У него получилось! Справился… И как волнительно это чувство! Как давно он чувствовал себя настолько живым, отыгрывая что-то. Цукаса поворачивается обратно к сцене, дождавшись, когда та опустеет, и лишь затем выходит в зал — где его уже встречает лучистый, но бесконечно довольный взгляд и негромкие аплодисменты. И наконец Тенма оглядывает людей, с которыми ему предстоит работать, и понимает, что они не видят в нём помеху или человека, который попал в их любимый театр незаслуженно. Они видят достойного коллегу. Поддавшись этому чувству, Цукаса низко кланяется и, набрав в грудь побольше воздуха, объявляет: — Для меня тоже большая честь выступить с вами на одной сцене! И это правда. До последнего слова.

***

Репетиция оканчивается во второй половине дня, когда солнце начинает медленно скрываться за горизонтом. Актёры бурно обсуждают события прошедшего дня, и одна девушка даже предлагает Цукасе пройтись до гримёрок и показать ему собственный столик. На что мужчина с радостью соглашается. Обернувшись, он ловит на себе взгляд Руи, обменивается кивком и торопится следом, чувствуя себя на своём месте. Хотя настороженность рядом с труппой не исчезает окончательно, по крайней мере сейчас Тенма понимает, что смог завоевать их расположение. А это уже дорогого стоит. Кто-то угощает его печеньем, кто-то предлагает сходить выпить после пятничной репетиции, на что мужчина отвечает неловким отказом. Мол, уже есть планы, однако он обязательно сходит в следующий раз. С замирающим сердцем Цукаса выходит в коридор. Не успевает, правда, и пары шагов сделать, как перед ним предстаёт знакомая фигура. Мужчина невольно вскидывает голову и улыбается, следуя за приглашающим жестом. Они покидают здание театра плечом к плечу, размышляя каждый о своём. Первым не выдерживает Тенма. Вопросы вихрятся в голове, и не задать их он не может. — Слушай, Руи… — немного помедлив, начинает он, отведя взгляд к проносящимся мимо машинам. Камиширо отвечает задумчивым мычанием, спрятав руки в карманы пальто. Они неспешно бредут вдоль тротуара, порой ступая по сухой жёлтой листве. — Почему ты утвердил меня на такую роль? — Какую именно? — Отрицательную. — О-о? — Во взгляде Камиширо вспыхивает огонёк. Мужчина едва поворачивает голову, краем глаза рассматривая своего собеседника. — Мне казалось, что тебе понравится. — Почему? — Цукаса наконец-таки отрывается от созерцания машин и решает посмотреть «страху» в глаза. Даром что глаза у этого страха хитрющие и необычайно красивые под лучами осеннего солнца. — Есть какая-то особая причина? — Догадайся, — лукаво тянет Руи. Порой Тенме тяжело поверить, что директор театра и тот, кто идёт сейчас рядом, — один и тот же человек. Настолько много несоответствий в его поведении вызывают диссонанс и желание докопаться, какая из личностей ближе к настоящей. — А сам ты мне не расскажешь, да? — Где же в этом интерес? Тем более… — Он обрывает сам себя, запрокидывая голову и позволяя ветру взъерошить короткие волосы. — Я хочу узнать, насколько хорошо ты понимаешь мое видение. Цукаса ворчливо выдыхает себе под нос. Только так, беззлобно. Больше деланно повозмущаться, нежели обидеться. Однако, погладив подбородок, он скрещивает руки на груди и погружается в размышления. До этого момента он как-то и не думал толком, что Руи отдал ему роль мелкого антагониста в своей постановке. Да, это всего три сцены на всё выступление, однако в прошлом Цукаса играл далёкие от подобного роли. Его герои всегда были светлыми, трагичными личностями. И лишь переехав в Штаты, мужчина пару раз пробовал себя на второстепенных ролях подобного характера. Без большого успеха — в те времена он ещё пытался показывать характер, и если сценарий казался ему не шибко вдохновляющим, порой выходил за установленные рамки, больно при этом получая по рукам. Да, сцена получалась намного лучше, это признавала и съёмочная группа, но после Тенме ни на секунду не давали забыть, что он лишь инструмент в чужих руках. А у инструментов, как правило, права выбора немного. Цукаса выдыхает через нос и решает остановиться на этой догадке. Лучше у него всё равно не найдётся, да и любопытно узнать, как именно Руи ответит на подобное. Пусть это будет своеобразный обмен мнениями на этот счёт. — Полагаю, ты тоже следил за моей деятельностью в те годы? — несмело начинает он, касаясь особенно болезненной темы. Без этого, правда, никак. На слове «тоже» улыбка на губах Руи становится совсем уж близкой к чеширской, однако он быстро прячет её в напускной серьёзности. — Верно. — В таком случае ты должен знать о моих первых ролях. — Знаю. — Беря в расчёт всё, сказанное ранее, думаю, ты хочешь вытолкнуть меня за рамки комфортной зоны и позволить мне отыграть роль мелкого антагониста так, как угодно мне, не вмешиваясь в процесс. Сегодня я отыграл её немного иначе, не совсем сходясь с твоим изначальным видением, однако ты ничего не сказал и не попросил прогнать сцену ещё раз. В таком случае остаётся лишь два варианта: либо ты мягкотел — что уже отпадает, я видел, как ты общаешься с актёрами, — либо я действую ровно по твоему плану. К концу немного пылкой речи Цукаса начинает задыхаться. Понимает, что даже шаг ненароком ускорил, пока выкладывал цепочку своих размышлений. Щёки горят, мужчина более чем уверен, что на них проступил яркий задорный румянец, характерный прошлому ему. Его глаза находят Руи — и снова видят в них то неуловимое чувство, буквально ставящее печать под подписью «Ты прав». — Браво, — мелодично хвалит Руи и наконец позволяет себе улыбнуться. Он поворачивает голову, и взгляд Цукасы неожиданно цепляется за небольшую серебряную серёжку в правом ухе. Давний подарок на выпуск. — Весьма проницательное суждение. Тенма отвечает ему гордой ухмылкой — и вдруг останавливается, осознав, что они давно покинули район театра. Заговорились так, что Цукаса чуть было не пошёл обратной дорогой по пути к лав-отелю. Было бы крайне неловко. Откашлявшись, он снова поднимает глаза к Руи. — Спасибо тебе за… за сегодня, — неловко бросает, скребя пальцами по куртке. Поднимать тему снова не хочется, но и Цукаса себя не простит, если не донесёт свою благодарность. — Не стоит. Если кого и стоит благодарить, так это тебя. — Меня? — Видел бы ты, какими большими глазами они смотрели на твоё выступление. Прямо-таки загорелись, не меньше, — с негромкой усмешкой констатирует Руи. — А благодарить тебя стоит за повышение КПД в труппе. — Я не… не очень понимаю, о чём ты. — Ну вот, как ветром сдуло всю твою проницательность! — театрально сокрушается Камиширо, приложив руку ко лбу. — А я-то думал, ты понимаешь меня как никто другой! — Понимаю. Но не когда ты говоришь загадками. — О, горе мне, несчастной и непонятой душе! — Руи, боже мой… — На этот раз уже Цукаса не может сдержать смеха. — Ближе к сути, пожалуйста. — Всё куда проще, чем тебе кажется. Меня-то они уже подустали удивлять, а вот с тобой им поинтереснее. Кому не захочется показать себя как следует под чутким вниманием вернувшегося кумира? Должен сказать, твоё выступление действительно было невероятно. — Ты… Ха-а… — Мужчина тихо усмехается в ответ на шутливые слова Руи. Поразительный человек. — В чём-то ты совершенно не меняешься. — А с чего ты решил, что я вообще менялся? Между ними повисает молчание, обрывая несерьёзную атмосферу. Хотя Руи продолжает улыбаться, что-то в его глазах всё равно отдаёт печалью и глухой болью. Невыразимой, той, о которой он предпочитает молчать. И всё же… почему Цукаса так настойчиво вбивал себе в голову, что этот Руи Камиширо — совершенно другой человек? Потому что так было бы проще? — Я не… — запнувшись, признаёт Тенма. Видимо, сам себе больше. — Не знаю. — Поразмышляй об этом на досуге. — Камиширо склоняет голову вбок и снова размыкает губы, будто о чём-то вспомнив. — О, и завтра можешь не приходить на репетицию. — Что? Почему? — А-а, нет-нет, не подумай ничего такого. — Руи тут же примирительно вскидывает обе руки на уровне груди и мотает головой. — Завтра я хочу поработать над хореографией движений основных актёров, так что твоё присутствие не требуется. Запретить приходить я тебе не могу, конечно, но, думается, есть способы провести пятничный день немного интереснее. Цукаса хотел бы возразить, да только вспоминает, что у него, так-то, и вторая работа есть. И несмотря на то, что тётушка проявила большую благосклонность, отпуская его чуть раньше обычного и предоставив удобный график, подводить её он не хочет. А раз у него освободилось время перед встречей с Тойей, видимо, занятие себе он уже нашёл. — Я напишу тебе с деталями частной репетиции немного позже, — добавляет Камиширо, снова привлекая к себе внимание. Тенма вновь всматривается в его суховатые черты лица и кивает, чувствуя, как внутри распаляется любопытство. Что именно взбрело в голову гениальному режиссёру — тут остаётся только гадать и ждать.

***

Пятничное утро начинается ничуть не лучше — но, справедливости ради, стоит добавить, что и не хуже — чем любое другое утро. Цукаса просыпается незадолго до будильника, немного маринует утопающее в неге тело, наслаждаясь парой минут покоя, и встаёт с кровати. Впускает в комнату уже несущий в себе отголоски зимы ветер, принимает душ и одевается. Несколько часов работы должны повлиять на него благотворно. По крайней мере он уже не задыхается, как прежде. Тётушка окидывает его пристальным взглядом, широко зевнув, и отдаёт ему несколько ключей в руки. — Как закончишь, повесь на местечко. Не жди меня. Мне на пересменку сейчас придёт девочка, ровесница твоя как раз, отчитаешься перед ней. Ну, ты и сам парень взрослый, чего мне тебе лекции читать. Методичные действия приводят мысли в порядок. Пока Цукаса скребёт пол, не мигая разглядывая мыльные разводы, он не может перестать думать о вчерашнем разговоре. Всё это время Тенма так упорно вбивал себе в голову, что жизнь двинулась дальше, что когда-то близкие ему люди стали другими и оставили прошлое в прошлом, а по факту получается совершенно иначе. Что Руи, что Тойя хоть и изменились внешне, при разговорах напоминали ему о давних временах, когда они вместе учились в колледже. Может, изменился сам Цукаса? От подобной идеи бросает в холодный пот. Мужчина выжимает тряпку и ненадолго замирает, усевшись на полу. Он стал другим, этого отрицать нельзя, но настолько ли, что он готов оборвать любые прошлые связи всего лишь на основе этого? С губ срывается вздох. Ему не нравятся подобные рассуждения. Потому что в конце концов они утыкаются в семью. И если Цукаса грубо просчитался — а пока всё указывает именно на это, — то он не просто исчез из их жизней, но ещё и держал в неизвестности несколько месяцев. От всего этого горько. Невыносимо вяжет на душе, подначивая взять телефон и вбить до сих пор знакомые цифры номера мамы. Что бы она ему сказала? А папа? Саки? Картины настолько живы в его голове, что сознание и тело, оголодавшие по простой семейной ласке, сводит болезненной судорогой. В носу свербит, и мужчине приходится вскинуть голову и несколько раз сморгнуть, заставляя себя прийти в чувства. Сейчас не время для… для всего этого. Однажды, когда он встанет на ноги, когда перестанет жить в лав-отеле и начнёт представлять из себя того, кого можно звать достойным человеком, он обязательно напишет. Только сейчас он никак не подходит под этот шаблон. После он задумывается о предстоящем разговоре с Тойей. Пытается представить, о чём они могут поговорить, что обсудить. Цукаса помнил его ещё со времён школьной скамьи, помнил нелюдимого, словно озлобленного подростка, смотрящего на мир с вызовом. Помнил и улыбки, и обсуждение театральных постановок, музыки, совместную готовку и ночёвки. Его тихий, благозвучный смех. Сохранилась ли эта мягкость под фасадом взрослого, холодного мужчины, с которым ему довелось встретиться вчера? Это он скоро узнает.

***

Когда Цукаса показывается в дверях кафе, Тойя уже сидит за столиком лицом к нему. Едва их взгляды пересекаются, как на губах последнего появляется тёплая улыбка. Тенма вторит жесту, только его выражение отдаёт почти физической виной. Сколько ни готовил себя к этому моменту, а всё равно ничего поделать с собой не может. Он усаживается напротив, сцепив пальцы в замок, и почти через силу выдавливает: — Привет. — Здравствуй, — подхватывает мужчина и указывает на меню. — Я ещё не заказывал, думал дождаться тебя. Выбирай, я схожу куплю. — Ты ведь платил в прошлый раз, как-то нехорошо получается, — тут же откликается Цукаса. Как-то ему не льстит идея, что за него собираются заплатить уже не в первый раз. — Пустяки, я же тебя пригласил. Понимаю, ты, наверное, занят, так что я поставил тебя своей просьбой в неудобное положение. Это меньшее, что я могу для тебя сделать. — Да нет… Вовсе… — Цукаса ловит на себе такой воодушевлённый взгляд, что дальнейший отказ встаёт поперёк глотки. У него никогда не хватало силы воли на то, чтобы говорить младшему другу «нет». Что ж, наверное, приятно знать, что одна вещь так и осталась прежней. Он всё ещё неимоверно слаб перед энтузиазмом Тойи. — Ягодный чай. Любой, разницы нет. Аяоги кивает с серьёзностью человека, которому доверили крайне важное дело, и встаёт из-за стола. Цукаса провожает его спину взглядом, в очередной раз наткнувшись на того самого бариста, что принимал заказ вчера утром. От глаз не ускользает, что и улыбка его становится чуть шире при виде Тойи, и румянец играет на скулах. Буквально книжная картинка очарованного человека. Мужчина мягко улыбается и, подперев рукой подбородок, устремляет взгляд в окно. Телефон трогать совершенно не хочется, а занятия получше пока не предвидится. Голова вновь забита вариантами предстоящего диалога. Они, конечно, теперь не такие страшные, как прежде, однако Цукасе все равно приходится переступить через себя — несколько раз, как повелось — чтобы не начать разговор с пачки извинений. Такое себе вступление, признаться честно. — У них продают сезонный чай, — из мыслей вырывает Тойя, ставя перед сложенными на столе руками красивую чашку из белого фарфора. Мужчина разглядывает причудливый напиток, слушая дальше: — Цитрусовый с мёдом и мятой. Ак… Бариста порекомендовал, сказал, что вкус передаёт атмосферу поздней осени, а сам чай обладает согревающим эффектом. Надеюсь, ты не против? — А-а, нет, конечно нет. Спасибо, — Тенма тепло улыбается и устраивает ладони по обе стороны от чашки. Приятно — до покалывания в подмёрзших пальцах. Сладкий, умиротворяющий аромат щекочет кончик носа, производя поистине чудотворный эффект. — А на что пал твой выбор? — Эспрессо. Не люблю эксперименты и добавки. — Слышал бы тебя Руи, — по-доброму подхватывает Цукаса, подув на напиток и делая небольшой глоток. Что ж, бариста действительно умеет не только продавать, но и рекомендовать. Будь у мужчины выбор, он бы только и пил это до конца своей жизни. — Его притязательности кто хочешь позавидует. — Вот как, — Тойя задумчиво крутит чашку в руке, опуская глаза. — Значит, вы снова наладили общение? Приятно знать. — Встреча вышла случайной, — продолжает Цукаса. — И, честно говоря, если бы не его настойчивость, не уверен, что мы бы продолжили разговаривать. Что уж говорить о театре… — Понятно. Рад слышать, что у вас всё хорошо. Аояги поджимает губы и касается ими края чашки. Актёр виновато смотрит на него и вдруг понимает, что Руи ни разу не упомянул Тойю в их разговорах. Вывод напрашивается сам собой. — Скажи… — М-м? — Вы больше не поддерживаете связь? В голове проносятся воспоминания из старшей школы. Хотя, чего таить, Тойя всегда был ближе к Цукасе и именно к нему обращался в случае нужды в помощи, так уж завелось, что Руи всегда находился где-то рядом. То просто сидел под боком, ковыряясь в каком-то механизме, то неспешно перебирал палочками обед, слушая их разговоры вполуха. Казалось, что ему просто приятно чувствовать себя частью компании, хотя участвовать в разговоре он и не торопился. Так, порой вставлял слово или два, делился мнением или пожимал плечами, возвращаясь к своему занятию. — Нет, — немного помолчав, отвечает Тойя. — После твоего отъезда он был занят стажировкой, а после уехал уже я. Если тебя интересует, переписываемся ли мы, то да. Поздравляем друг друга с днём рождения, не больше. Признание проходится ножом по сердцу. Цукаса вздыхает, опустив ресницы и разглядывая ровную гладь чая. Он до последнего надеялся, что их маленькая школьная группа сохранит хотя бы тень. А так, получается, даже строить не на чем. Отъезд Тенмы разрушил не только труппу, но ещё и это. — Не расстраивайся, — качает головой Аояги и предпринимает попытку примирительно улыбнуться. — Как бы то ни было, мы всегда были из разных миров. Едва ли бы у нас нашлась тема для разговоров. Кроме тебя, конечно же. Однажды он, правда, прислал приглашение написать композицию для своей постановки… — И? Ты согласился? — Оставил без ответа. Мне тогда было не до этого. Занявшийся уголёк интереса тут же потухает. Тенма поджимает губы и делает очередной глоток. Разговор вяжется как-то уж совсем из рук вон плохо. — Значит, ты больше не занимаешься музыкой? — Почему же? Занимаюсь, — пожимает плечами мужчина напротив, барабаня пальцами по столу. — Только не так, как прежде. — О? — Я преподаю. В частном порядке. — А сам ты уже не играешь?.. — Цукаса хочет дополнить вопрос, да только осекается, заметив, как помрачнело лицо Тойи. Тема музыки всегда была для него болезненной, и Тенма искренне жалеет, что ему в очередной раз не хватило такта смолчать и сдержать любопытство. — С другой стороны, можешь не отвечать… Сам не понимаю, зачем спросил. — Крайне редко. Когда есть настроение. Судя по тону голоса, настроение это бывает только в исключительных случаях. Цукаса кивает и поджимает губы, ища, на какую тему переключиться. — Не думал, что ты появишься на сцене так скоро, — ни с того ни с сего бьёт Тойя. Мужчина вздрагивает и перехватывает чужой взгляд. Вопреки ожиданиям там нет ни насмешки, ни яда, лишь сухая серьёзность и иная эмоция, граничащая с нежностью. — Честно, я и сам удивлён. Не думал… что вообще там окажусь. — Полагаю, за это тоже стоит благодарить Руи? Вместо ответа Цукаса кивает. Чем чаще тема возвращается к режиссёру, тем большее беспокойство он ощущает внутри. Всё-таки надо было написать, дозвониться, обозначиться в жизни Тойи хоть как-то. Он открывает рот и, глупо помолчав пару секунд, всё-таки выдавливает: — Тойя, прости. Я не… не думал скрывать от тебя… — Не надо, — тут же обрывает тот и резко качает головой. А затем, словно одёрнув себя, немного смягчается: — Если ты думаешь, что я на тебя обижаюсь, это не так. Я понимаю твою ситуацию и требовать что-либо не собираюсь. Это было бы крайне эгоистично с моей стороны. — И всё-таки… — Я рад, что ты вернулся, — тихо добавляет Тойя. — И что у тебя всё хорошо. Цукаса прикусывает внутреннюю сторону щеки и криво улыбается. Слова трогают что-то ещё незажившее, но важное внутри него. Нужное. Он сглатывает и кивает. — Я тоже… тоже рад вернуться, — шепчет он в ответ. И даже не лжёт в этот раз.

***

Остаток встречи проходит в достаточно мирной обстановке. Тойя рассказывает про проживание в Южной Корее и консерваторию, пока Цукаса жадно ловит каждое слово и задаёт дополнительные вопросы. Не для галочки и поддержания вежливого разговора, а потому что ему действительно интересно. Под конец они заказывают по круассану и, закончив с ужином, выходят из кафе вместе. Несмотря на все опасения, Тенма ловит себя на мысли, что рад был провести время со школьным другом. Да, в общении он стал более сух и, возможно, более прямолинеен (если то вообще было возможно), однако от взгляда Цукасы не ускользают мелкие трещинки в его фасаде, сквозь которые проглядывает более мягкая, тёплая натура. Перед тем как распрощаться, мужчина, поддавшись какому-то порыву, вдруг предлагает: — Моё выступление состоится в декабре, ближе к Рождеству. Если у тебя нет никаких планов, то… я бы хотел тебя пригласить. О! — немедля подхватывает, вспоминая. — За билеты не беспокойся, пусть это будет мой тебе подарок. Тойя расплывается в улыбке и кивает, пряча руки в карманы. — С удовольствием.

***

По дороге домой Цукаса вбивает номер Тойи в телефон и отсылает ему несколько забавных смайликов, выуженных из далёких школьных времён. Приятно знать, что в его контактном листе нашлось место для ещё одного человека. Он просматривает уведомления и замечает сообщение от Руи, доставленное парой часов назад. [15 октября, 16:23 Надеюсь, твой выходной проходит замечательно :З Но расслабляться рано, завтра утром я буду ждать тебя в театре на личную репетицию. К 11, если время тебя устраивает.] Цукаса давит смешок, разглядывая глупый смайлик. Он не видел его… уже много лет. Поразительно, что Руи до сих настаивает на его использовании несмотря ни на что. Иногда контраст между внешностью и поведением Камиширо сбивает с толку, а иногда, вот как сейчас, даже забавит. Мужчина тут же набирает ответ.

[15 октября,

19:03

да, вполне! мне нужно что-нибудь взять??]

[15 октября, 19:04 Только себя ;)] Боже, что за человек. И вопреки всему Тенма возвращается обратно в отель с улыбкой на лице. Такой широкой, что начинает сводить скулы. Не раздеваясь, он плюхается поверх одеяла и подтягивает к груди подушку, обнимая двумя руками. Его переполняет столько светлых, приятных чувств, что мужчина и не знает толком, куда себя деть. Впервые за долгое время они не связаны с работой или успешным предложением, а с чем-то личным и близким сердцу. Но, наверное, ему уже стоило привыкнуть к этому. Едва ли это последнее такое «потрясение» в ближайшее время. …порой ему кажется, что один из богов проклял его, даровав возможность предсказывать будущее. Иных объяснений своей проницательности у него просто нет. На следующее утро он просыпается в приподнятом настроении. Будь то избыточные остатки тёплых чувств после вчерашней встречи или же предвкушение новой, с Руи — он утверждать не берётся. Однако, собираясь, он тихонько напевает себе под нос, как делал раньше. Тёмная футболка, свитер поверх и плотные спортивные штаны — на репетицию готов. Вопрос до сих пор стоит ребром, и загадочность Руи только подбивает интерес. Всё-таки не каждый день и не каждому директор и режиссёр постановки протягивает руку помощи лично. — Ты прямо-таки светишься, — присвистывает хозяйка, завидев его у стойки. — На пробежку, что ли, собрался в таком спортивном? Цукаса кусает зерновой батончик и качает головой, слизывая кончиком языка крошки из уголка губ. — Утренняя репетиция, вот и всё. — Репетиция? — Глаза женщины тут же вспыхивает, и она, подперев двумя руками щёки, лукаво смотрит на мужчину. — Дай-ка угадаю, с кем и где. — Я-я не… — Тенма смаргивает, смущённо почесав затылок. Как-то из головы вылетело, что тётушке про свою вторую работу он не рассказывал. Даром что времени у него сейчас не так много, но он обязательно займётся этим вечером! — Я расскажу обо всём, как только вернусь. Честно. — Да верю я тебе, верю, — отмахивается тётушка и машет рукой. — Беги давай, а то друг твой тебя заждётся. Тенма кусает губу, испытывая совершенно странный всплеск чувств при этих словах, и выходит на улицу. Его ждут где-то. Снова. Как необычно…

[16 октября,

9:43

доброе утро, Руи!]

[16 октября,

9:44

я скоро буду]

Ответ вновь не заставляет себя ждать. [16 октября, 9:45 Доброе утро, Цукаса. Отлично, я тоже почти на месте.] Цукаса улыбается и прячет телефон в карман, дуя на пальцы. Доехать на автобусе было бы намного проще и быстрее, но он не торопится. Да и лишних денег у него не то чтобы много, чем не повод пройтись пешком? Мужчина вспоминает, что раньше любил гулять. Специально выстраивал путь подлиннее, идя домой после школы и колледжа. Ходил через парки, красивые старые улицы и часто покупал мелкие подарки для сестры или друзей, стоило чему-то зацепить глаз. Теперь, конечно, без последнего пункта, но гулять ему до сих пор нравится. Театр встречает выходной тишиной. За исключением охранника и парочки людей из закулисного персонала внутри никого не оказывается. Тенма здоровается с ними и проходит в зал, где его, к огромному удивлению, уже дожидается Руи. Сидит на самых ступеньках, в позе, непозволительно расслабленной для человека его статуса. Цукаса даже припомнить не может, видел ли он Камиширо таким после возвращения в Японию. Руи вскидывает голову на звук открывшейся двери и тут же расплывается в счастливой улыбке. — Доброе утро, Цукаса! — здоровается он через весь зал, махая рукой. Мужчина вздыхает, но машет в ответ и шагает вглубь. После того, как они перешли на обращение по именам, Руи, кажется, всё никак не может отпустить это и постоянно обращается к нему так. Даже когда они разговаривают наедине или обмениваются сообщениями, режиссёр нет-нет да позовёт его по имени. Так, как умеет, наверное, лишь он один. Вся задумка с «господинами» кажется теперь таким несусветно глупым фарсом, боже. Камиширо поднимается с места и делает несколько шагов навстречу, встречаясь с актёром у кромки кресел первого ряда. — Доброе утро… — И, замявшись на долю секунды, добавляет всё тем же тоном. — Руи. Подмечает блеск в чужих глазах и ничего поделать с собой не может. Он слаб — безоружен перед лицом своего величайшего «противника». — Давно меня ждёшь? — вдруг вспыхивает тревога. — Сказал бы, что придёшь пораньше, я бы доехал на автобусе. — Мне нравится сидеть в пустом зале. Открывает совершенно иной вид и поток мыслей, понимаешь? — как ни в чём не бывало тянет Руи, прикрывая рот ладонью. — К тому же, у меня была возможность заменить замкнувший провод. — А почему этим не занимаются работники? — Боятся. — Боятся? Тёплая улыбка сменяется виноватой, почти сочувственной. — Они доверяют мне как режиссёру и директору, но не изобретателю. Кхм… В первый год я случайно схлопнул всю проводку в театре. Здание было старым, а я настоял на полной замене, чтобы обеспечить безопасность сотрудников и актёров, но и в итоге сам получил нехилый такой разряд, пока разбирался со своим механизмом. Всё, конечно, обошлось, но осадок остался… Сам понимаешь, поддержание техники теперь на мне. Они к щитку ни на шаг. — Боже мой, Руи! Нельзя же так пренебрегать своим здоровьем. — О-о? Цукаса, неужто ты переживаешь обо мне? — Кому-то же надо, раз ты сам не хочешь, — глухо бормочет Тенма, подперев ладонями бока. Руи, однако, никак в лице не меняется. Должно быть, тот инцидент действительно прошёл бесследно. Вместе с тем в голову вторгается и другая мысль. Немного более безумная, чем первая, но всё-таки мысль, вызывающая усмешку. — Здорово, что ты относишься к этому с таким трепетом. Очень похоже на тебя. «Прежнего тебя», — добавляет про себя. С тех пор, как Руи будто невзначай бросил ту фразу, Цукаса всё старательнее высматривает в нём прежние черты. И чем больше их находит, тем светлее становится на душе. — Сейчас я более аккуратен в этих вопросах. Здесь такое обширное поле для экспериментов, предоставленное мне одному, правда, тогда я действительно откусил больше, чем смог прожевать, но… Сочту за комплимент. Они понимающе улыбаются друг другу. — Так… В чём всё-таки заключается твоя таинственная репетиция? — наконец спрашивает Цукаса. Забавные истории из жизни Руи ему действительно интересны, но терзающее его любопытство — далеко не добродетель. — А-а, вижу по блеску в глазах, что ты, Цукаса, заинтригован. — Это так заметно? — Более чем, — мягко кивает Руи и склоняет голову вбок. — Главное знать, куда смотреть. Однако же ты прав, пора и честь знать. Ты помнишь, о чём мы говорили в четверг? Цукаса слабо кивает, припоминая постистеричный разговор на диване с чашкой чая в руках. Малоприятное воспоминание, чего греха таить, но вместе с тем Тенма отчётливо воспроизводит в голове слова Руи. «Сперва я хочу разобрать парочку моментов, которые, уж прости за грубость, не устраивают меня, как твоего режиссёра». — Ты говорил, что тебя… не устраивает что-то в моей игре? — Не совсем так. То, как ты выступаешь, мне более чем по душе. В противном случае я бы не стал звать тебя в театр. Проблема заключается в другом. Могу я говорить откровенно? Что-то внутри передёргивает. Цукаса ловит его взгляд поверх очков и вздыхает, понимая, что дороги назад нет. Сбежать он всегда может, да только вряд ли простит себе это. — О чём? — В одной из будущих сцен главный актёр должен схватить тебя за грудки. Думаю, ты давно дошёл до того момента, так? — Тон голоса мгновенно меняется, становясь почти отрешённым и сухим. — Да, я… Я читал. И представлял почти с парализующим ужасом. Одна только мысль о том, что другому актёру придётся касаться его — и касаться достаточно грубо, — толкала на порог паники. Цукаса даже собирался поговорить об этом с Руи. Не напрямую, конечно, он бы никогда не поднял эту тему в лоб, но нашёл бы какой-нибудь достаточно весомый аргумент изменить сцену. А потом случилось… что случилось. И скрывать это дальше уже не получится. Один взгляд Руи, направленный на него сейчас, говорит о многом. — В таком случае позволь мне и дальше быть честным. Выбирая для тебя роль, я не учитывал твою реакцию на… — Руи опускает глаза, подбирая слова. — На прикосновения. Меньше всего я хочу видеть, как у тебя случается срыв прямо на сцене. — О-о, э-это… — запинается Тенма и скрещивает руки на груди. Говорит он с Руи, головой понимает, но всё равно не может отделаться от липкого и мерзкого чувства в груди. Будто его сокровенное снова растаскивают на части. — Я понимаю, что это большой удар по изначальной идее, и я бы не хотел ставить под сомнение твоё видение постановки… — Я могу переписать сцену, дело далеко не в этом. Однако я не хочу, чтобы ты довольствовался только второстепенными ролями и в будущем. — Но я… — Твой талант достаточно растратили впустую, — Руи непреклонно стоит на своём. Привычным жестом растирает переносицу и выдыхает. — Я не прошу тебя разобраться с этим сию секунду. — Ты хочешь, чтобы я перетерпел? — По крайней мере именно о таком просила менеджер, выслушивая переживания актёра. В отсутствие дублёра ему приходилось исполнять многое, на что бы он никогда не согласился в других условиях. Обязанный контрактом со студией, он как-то засунул руку в резервуар с пауками — режиссёр хотел запечатлеть искренний ужас на его лице, оттого и не рассказал обо всём заранее. Тенма до сих пор помнит, что его колотила нервная дрожь ещё несколько дней к ряду. Так что стерпеть подобное… он может. — Мне понадобится немного времени, но с достаточной подготовкой… — Я прошу, — с нажимом продолжает Руи, — положиться на меня. Как на режиссёра, директора или друга — выбирай то, с чем тебе комфортнее работать. — Я всё ещё не понимаю, почему, — Цукаса переводит дыхание посередине предложения, собираясь с силами, — ты это делаешь. Есть ведь решение куда проще, чем… возиться со мной ради маленькой сцены. — Как ты там говорил? Не выход, а лишь отсрочка? — Режиссёр выгибает бровь. — И сколько же ты сможешь терпеть? — Столько, сколько от меня потребуется. — Но я не хочу, чтобы ты терпел. Ты ведь можешь наслаждаться тем, что делаешь. — Это не отвечает на мой вопрос. Зачем ты берёшь на себя больше, чем нужно? — Потому что я взял тебя в труппу и дал роль. На мне же лежит ответственность за твоё состояние, Цукаса. Это… не такая уж неожиданность, признаться. Тенма выдыхает. Хочет позлиться, расстроиться или поспорить на крайний случай, но сил на это никак нет. Всё же в словах Руи нет ни подвоха, ни злого умысла, ни чёрствой личной выгоды. Предложение его, однако, пугает… как и интригует в ровных долях. — Хорошо. Допустим. И как ты собираешься решать… эту проблему? — По шагу за раз. — А после Камиширо выдаёт совсем уж обескураживающую вещь. Он ступает вперёд, оказываясь совсем рядом, и, убедившись, что Цукаса смотрит на него прямо, без тени загнанного ужаса, протягивает ему руку. — Я буду твоим партнёром на репетициях. Так, как это было раньше. — Раньше, правда, мы практиковались совершенно в другом. — Какая разница, если результат один и тот же? — Результат? В глазах Руи пляшут задорные огоньки. — Шоу, способное вызвать шквал эмоций у нашего зрителя и тронуть его до глубины души. Не в этом ли радость выступать? Цукаса опускает глаза на протянутую ладонь. Широкая, с длинными изящными пальцами и едва заметными шрамами на бледной коже. Интересно, такие же у него холодные руки, как прежде? Дыхание сбивается с ритма, он боится поднять глаза и посмотреть Камиширо в лицо. Только продиктован этот страх теперь иным чувством. Сможет ли он отказаться, поймав чужой взгляд? С замиранием сердца сверлит взглядом эту несчастную руку — и вдруг, плюнув почти на всё, осторожно протягивает собственную. Кончики пальцев замирают в нескольких миллиметрах от Руи, прежде чем коротко мазнуть по ладони. Секундно, почти невесомо, прежде чем Цукаса отдёргивается, прижимая руку к груди. Но ничего страшного не происходит. Совершенно. Тенма опасливо возводит глаза к режиссёру напротив и вновь ловит улыбку. — По шагу за раз, м-м? — повторяет он тихо. — По шагу за раз, — так же негромко вторит актёр. Кусает губу и, заметив, что Руи не убирает руку, вновь дотрагивается до неё. На этот раз контакт затягивается не несколько мгновений. Пальцы ложатся поверх немного шершавой, прохладной кожи, аккуратно проводят по ней… и осторожно обхватывают ладонь. Это, кажется, удивляет обоих мужчин. Руи сдавленно выдыхает, Цукаса поднимает к нему глаза, большие и круглые от осознания совершённого, прежде чем отстраниться. Это уже не шаг за раз, а целая пробежка, если судить про громогласному стуку сердца в ушах. — Прости, я не… — Нет, ничего, — поддетым хрипотцой голосом возражает Камиширо. Лёгкий румянец украшает его скулы. — Ты молодец. Цукаса судорожно кивает и опускает руки. Мир не закончился на коротком прикосновении, это факт. Мужчина сам не берётся вспомнить, когда и почему в нём развилась эта иррациональная нелюдимость, — всё ведёт в тёмные уголки прошлого, смотреть на которые он пока не готов. Меньше всего ему хочется представлять на месте Руи другого человека против собственной воли. — И это… вся репетиция? — немного выровняв дыхание, наконец интересуется Цукаса. — О нет, мы только начали. — Кажется, Камиширо тоже приходит в чувства. — Пойдём. — Что? Разве мы не будем прогонять ту сцену? Руи! — кричит Цукаса уже ему в спину и, пожевав губу, кидается следом. — Нам в другую сторону, если ты не забыл! — О нет! Ты меня раскусил! Меня поразила преждевременная потеря памяти! — сокрушается Руи, даже не думая сбавлять шаг. — Как же мне жить в этом страшном и жестоком мире, где даже собственный театр кажется совсем чужим местом… — Откуда ты тогда знаешь, что театр твой? — решает подыграть актёр. — Э-э… Догадался? Цукаса фыркает, сбиваясь в короткий смех, и качает головой. — Но серьёзно, Руи… Куда мы идём? — На выставку. — А репетиция? — Это она и есть. — Как-то… не сильно на неё похоже. — А сомневаться в решениях режиссёра, господин Цукаса Тенма, между прочим, большой грех. — В чьей системе мира? — Моей. Короткие беззлобные препирательства сопровождают их на пути к улице. — Ты уверен, что не воспользовался предлогом частных репетиций, чтобы пойти со мной куда-то? Что это за выставка такая? — Современного концептуального искусства, её организует один из моих инвесторов. Я решил, что тебе понравится. — Всё ещё не похоже на репетицию. И не думай увиливать от ответа, — ворчит Тенма. — Сойдёмся на том, что я совмещаю приятное с полезным? — Руи ухмыляется, запуская руку в карман. — Ты ведь уже согласился посвятить мне свою субботу, почему бы и нет? Да и я, кажется, обещал угостить тебя в ближайшее время. Вот и повод нашёлся. — Ты… мог бы сказать честно, — вздыхает Цукаса. Приглашение действительно прозвучало неожиданно, да и одет он не то чтобы для посещения выставок. С другой стороны, Руи тоже не в смокинге едет, так что, возможно, там нет строгого дресс-кода? Мысли заполняют голову одна за другой. Признаться, он позитивно заинтригован — современное искусство никогда не вызывало в нём высокомерного неодобрения. А тут ещё и концептуальное… Будет о чём поразмышлять. — А ты бы согласился? — Где-то я уже слышал это… Но да. Согласился. Руи удивлённо выдыхает, вскинув брови, и останавливается напротив машины. Та негромко сигналит в ответ на движение в кармане, и замок внутри двери едва слышно щёлкает. Цукаса останавливается рядом, окончательно потеряв нить их разговора. — Ты водишь? — Тебя это так удивляет? — Н-нет, но… Ты водишь? — Вот сейчас и узнаем. Садись. И во всех лучших традициях какого-нибудь мелодраматичного фильма он открывает перед Тенмой дверь пассажирского сидения. Тот замирает, как олень при свете фар, и глупо смотрит то на дверь, то на Руи. Тот забавно поджимает губы и качает головой: — Ну что же ты, Цукаса, совсем дурного обо мне мнения? Вожу я неплохо, к твоему сведению. — Да я просто… — Он жмурится, собираясь с мыслями, и всё-таки забирается в салон, благодарно кивнув режиссёру. — Театр, автомобиль… Завтра я узнаю, что у тебя и вертолёт есть? — М-м, мне отказали в правах на его обладание, — как ни в чём не бывало пожимает плечами Камиширо и закрывает двери прежде, чем Цукаса успевает сообразить смысл его слов. Понять, говорит он правду или нет — что-то из ряда фантастики. Едва Руи оказывается на соседнем сидении, как ловит на себе обескураженный взгляд. — Шут-ка, — усмехается режиссёр. — Не смог удержаться, прости. — Знаешь, я бы даже не удивился. С твоим характером и образом жизни… — Не удивился? Наличие у меня машины повергло тебя в шок. Боюсь, вертолёт закончился бы больницей. Они смеются в унисон, пока Цукаса застёгивает ремень безопасности, проваливаясь в мысли. Взгляд вновь падает на руку. Ту, что недавно касалась Руи. Мог бы он… подержать его чуть подольше? Погладить по тыльной стороне запястья, как раньше? Сплести пальцы? Внутри разгорается жар. Жадный, ненасытный. На удивление, оказавшись в спокойной, расслабленной обстановке и получив такую возможность, Цукаса не может уняться. Ему… очень хочется дотронуться до Руи вновь.