built for breaking

Путь до выставочного зала отнимает не так много времени, как предполагал Цукаса. Подперев рукой подбородок, он поглядывает то в окно, на проносящиеся мимо здания, то на Руи. Любопытно, насколько разным он бывает в разных обстановках. Сухим и серьёзным на репетициях, игривым и мягким один на один, собранным и излишне молчаливым сейчас. Взгляд останавливается на тонких пальцах, сжимающих руль, и смещается чуть выше, к его лицу. — Ты такой серьёзный, Цукаса. О чём задумался? — вырывает из мыслей голос. Тенма вздрагивает, цепляясь за чужое внимание, и качает головой. — Да нет, я так… И вообще, следи за дорогой! — О? Но до выставочного зала осталось всего ничего. — Руи! — Я же говорил, что хорошо вожу. Откуда столько недоверия? — Это не повод не смотреть на дорогу! — М-м, ладно-ладно. Безопасность превыше всего, — сдаётся режиссёр с укромной улыбкой на губах. Цукаса только и рад соскочить с темы, на самом-то деле. Не очень хочется рассказывать объекту своих мыслей, о чём именно он размышлял пару минут назад. Неправильно это. Он вздыхает, вновь отворачиваясь к окну. Район кажется ему смутно знакомым. Быть может, бывал здесь во времена учёбы в колледже, когда их приглашали на сцены побольше. Здания тут явно не для среднего класса: высотки, рекламные билборды, застеклённые магазины, рестораны. Нечто подобное было неотъемлемой частью жизни актёра всего год назад. По спине пробегает холодок, едва мужчина вспоминает неудобные костюмы от-кутюр, тяжёлые украшения на шее, макияж, норовивший попасть в глаза. И всё это в жаркой, душной обстановке, пронизанной тем тонким ядовитым настроем, поймать который у Тенмы никогда не получалось. — Наверное, там будет много людей… — через силу выдавливает Цукаса, заставляя себя оторваться от неприятных размышлений. Разговор клеится вяло, но это лучшее, на что он сейчас способен. — М-м? — Я про выставку. — Сегодня проходит закрытое мероприятие для узкого круга людей, — немного помолчав, объясняет Руи. Автомобиль сворачивает с основной дороги, направляясь в сторону большого кубического здания. — Инвесторы, знакомые, знакомые знакомых… Думаю, ты знаешь, как это проходит? — Угу. Даже слишком хорошо. — В любом случае, большинство проводит время на фуршете, так что залы будут предоставлены нам двоим. — А тебе, случаем, не нужно быть на нём? — Нужно. — Руи, я не уверен, что моё присутствие там пойдёт на пользу твоей… репутации, — полым голосом откликается Цукаса. Ладони потеют, в груди зреет комок дурноты. Ему совершенно, совершенно не хочется представать перед людьми, которые, он более чем уверен, в курсе его истории. — Тебе и не нужно в этом участвовать. Машина плавно тормозит на полупустой парковке, и Руи, ловким движением отстегнув ремень, разворачивается к Тенме. Выразительный взгляд останавливается на подрагивающем кадыке, прежде чем подняться к глазам актёра. Цукаса сглатывает и опускает веки, избегая зрительного контакта. Ему нездоровится. — Я бы никогда не потащил тебя на такие бесполезные мероприятия, ты же знаешь. Мы здесь лишь для того, чтобы насладиться выставкой в спокойной обстановке, да? Мужчина слабо кивает. Порой он искренне презирает себя за то, сколь легко ему верится в подлости со стороны Камиширо. Вот и сейчас, не сомневаясь ни секунды, он вообразил себе самый ужасающий сценарий из существующих: режиссёр тянет его за собой, вполоборота прося улыбаться пошире, и вот уже через несколько минут они в просторном зале, где воздуха всё равно категорически не хватает, в компании инвесторов и прочих больших шишек, игнорировать которых категорически нельзя. И даже окружённый людьми, хохотом и улыбками, Цукаса чувствует себя смертельно одиноким. Руи, кажется, подмечает затянувшееся молчание. Меж бровей залегают морщинки, в глазах сгущается тень беспокойства. — Я возьму на себя скучную часть, так что можешь гулять по выставке без зазрения совести. — Один? — не моргнув, уточняет Тенма. Ловит чужой взгляд и всё равно не отворачивается. Кто бы знал, откуда в нём столько непреклонной решимости в этот момент. Уголок чужих губ едва дёргается. Короткий миг растерянности, словно Руи ожидает услышать нечто другое. Только надтреснутость голоса, сквозь которую проглядывает вящее одиночество, не остаётся без внимания. Взгляд Камиширо смягчается, улыбка становится чуть проще, искреннее. — Лишь первые тридцать минут. Дальше я весь твой. Последние слова занимаются трепетным огнём внутри груди. Тенма наконец позволяет себе выдохнуть и немного расслабить плечи, расплываясь в почти идиотской улыбке. Его сомнения — всего лишь беспочвенные догадки, подрывающие доверие к окружающему миру. Так странно: он никогда не испытывал ничего подобного к тем, кто не заслуживал его расположения. — К тому же, я предупредил, что ты будешь моим плюс один. Не называя имени, конечно же. Все залы в твоём полнейшем распоряжении, — как ни в чём не бывало продолжает Руи. — А, и если проголодаешься, обязательно напиши. Я украду тебе тарелочку канапе. — Ещё этого не хватало, — на выдохе ворчит Тенма. — Прошу тебя, не надо ничего красть. Избавь нас от проблем. — Как насчёт «одолжу на неопределённый срок»? — И одалживать тоже ничего не надо. — Хм, жаль. Канапе правда вкусные, — невозмутимо улыбается Руи и, заглушив двигатель, открывает дверь, впуская в тёплый салон промозглый осенний воздух. Цукаса морщится, теряя желание покидать удобное насиженное кресло, но за режиссёром покорно следует. — Ничего не надо. Просто… — Они останавливаются друг напротив друга. Один — воплощение спокойствия, второй — комок искрящихся нервов. — Присоединяйся ко мне как можно скорее, ладно? Улыбка на лице Руи становится такой широкой, что лицо, кажется, вот-вот треснет.

***

Руи говорил правду, в коридорах действительно никого нет. Так, что звук шагов эхом прокатывается вдоль стен. Первые пару минут Цукаса почти бесцельно разгуливает вдоль коридора, то и дело поглядывая на экспонаты. Подвешенные в различных положениях брёвна, игра теней, замысловатые картины, камни, проволока — и это только то, что попадает в поле зрения. Однако сколько мужчина ни старается погрузиться в искусство, попытки пустые. Взгляд то и дело виляет в сторону выхода, сознание отсчитывает секунды. Есть внутри и ещё одно чувство. То, чей голос не умолкает в Цукасе уже почти год. Вина и страх быть узнанным, пойманным в этом месте, хотя он, по факту, и не делает ничего дурного. И всё же раз за разом, стоит только показаться, что сзади раздаётся скрип половиц или затворки двери, как первой реакцией становится не радость встречи с Руи, а загнанный страх зверька. Цукаса ненавидит себя за это. Обхватив руками плечи, он насильно заставляет себя отвлечься от этих липких ощущений и принимается разглядывать подвешенные брёвна. Со стороны ничего такого, брёвна и брёвна. Да, выкрашенные в белый цвет, скрюченные совершенно не так, как того желала природа. До зевоты обыкновенно, может подуматься. Однако чем больше Тенма разглядывает инсталляцию, тем больше находит в ней необычного. Узоры и тени складываются в единую картину — принадлежащую только его воображению или всему миру, он ещё не знает. Лишь через пару минут внимательного рассматривания он вдруг замечает, что одна из коряг удивительным образом напоминает ему робо-Нене. Губы трогает улыбка, стоит тёплым воспоминаниям прежних дней заполонить мозг. Вместе с тем воображение рисует картину дальше, широким мазком. Две других ветки складываются во что-то, отдалённо напоминающее Чудо-сцену. Тенма, правда, не очень понимает, радоваться ли ему таким мыслям или пугаться, что он начинает сходить с ума. Решает не принимать решение сейчас. Не горит всё-таки. Вместо этого он отворачивается и бредёт дальше, с новым запалом рассматривая картины на стенах. Какие-то представляют из себя роспись акриловых мазков, назначение которых можно понять только после прочтения описания, другие — различные фотографии с остросоциальным подтекстом. В самом конце висит чёрно-белый снимок. Цукаса останавливается напротив несмотря на пробирающую тело дрожь. Замирает, не в силах ни моргнуть, ни отвернуться. Перед ним сырой тротуар, усеянный неглубокими лужами. Несколько жухлых листов, чьи-то ноги, едва попавшие в кадр размытым пятном. А в самом центре, едва в фокусе, тельце бабочки. Одно крыло — красивое, украшенное плавным узором. Свет ровным лучом пробивается сквозь тонкий хитин, сплетённый прожилками. Второе лежит рядом подобно мусору. Смятое, разорванное, истоптанное чьей-то подошвой. Тонкие ножки замерли в предсмертной агонии, и Цукасе кажется, что на долю мгновения они едва подёргиваются, словно в такт хриплому дыханию — будь оно у бабочек. Во рту болезненно сохнет. С трудом сглотнув, актёр переводит взгляд на табличку, упираясь в простое название. «Built for breaking». Ему противно смотреть на бабочку — и в то же время он не может заставить себя уйти прочь. Сам не знает почему. Не хочет знать. — Вижу, ты так и не закончил с первым залом? — тихий голос касается правого уха. Цукаса даже не вздрагивает, не делает попытку обернуться, лишь молча кивнув. Дрожь ресниц и плотно стиснутые кулаки — вот и всё, что предаёт его внутреннее замешательство. Он не должен чувствовать такую личную связь с насекомым. — Созданная для того, чтобы быть сломанной, — продолжает Руи, останавливаясь совсем рядом и вглядываясь в фотографию. — Грустное, хоть и поэтичное название. Как думаешь, почему господин Кишимото выбрал для снимка именно его? Лишь тогда Цукаса поднимает глаза, встречаясь взглядом с режиссёром, и медленно качает головой. Ему правда интересно. Разве бабочке… можно вот так умирать в грязи? Чувствует ли она холод сырого тротуара? Безразличие окружающих? Ладно, последнее — совсем уж бред. Бабочки на то и бабочки. У них нет таких чувств. Не должно быть. — Бабочка ненастоящая. Господин Кишимото заказал идеальную копию у известного мастера-лепидоптеролога исключительно ради съёмки. Насколько мне известно, от неё избавились сразу после. — Мне казалось… — с трудом разлепив губы, не своим голосом откликается Цукаса. — Мастера должны любить свои изделия. — Он не знал, для чего была создана эта модель. Отсюда и название. У этой бабочки изначально не было будущего. — Она и не была настоящей бабочкой, — горько усмехается Тенма и отворачивается от фотографии, чувствуя вязкое послевкусие разговора. Глаза пробегаются по выставочному залу, и в голове что-то кликает, осознавая истинную природу этих инсталляций. Всё это — преступления против природы. Даже те ветви-бревна, возле которых он простоял огромное количество времени, разглядывая их и пытаясь найти смысл в странном расположении, с самого начала показались ему неестественными не просто так. Однако, оказавшись в этом фальшивом куполе, окружённый не чем иным как подделками на жизнь, Цукаса не чувствует себя лишним или обделённым. Его охватывает пугающий покой. Прояснившийся взгляд находит Руи. Тот больше не улыбается, отвечая с выразительной серьёзностью. Быть может, он и не врал про продолжение репетиции. Быть может, Цукасе нужно было это увидеть. — Пойдём в следующий зал? — вместо слов благодарности срывается с губ. Знает — последние излишни, Камиширо и так всё понял. Не мог не понять. Взгляд за стёклышками очков становится на порядок теплее, и он кивает в сторону большого арочного прохода со словами: — Веди. Другие залы представляют из себя меньший интерес для Цукасы. Не потому, что инсталляции там плохие или ему стало скучно, нет. Просто мыслями он всё ещё в конце того белого коридора. Руи, кажется, догадывается, что именно терзает мысли актёра. За исключением редких комментариев к процессу создания того или иного экспоната, он сопровождает Тенму молча, за что тот испытывает безмерную признательность. Наконец они достигают конца очередного коридора. За дверью — последнее, что может предложить это здание: игра цветов и воображения. Внутри царит приятный полумрак, сопровождающийся негромкой эмбиент музыкой. Кажется, что даже температура внутри на несколько градусов холоднее, чем во всех остальных залах. Цукаса, честно, никогда не был большим фанатом искусства подобного рода. Глаза без излишней заинтересованности проходятся по экрану. Множество цветов переливаются и сливаются в новые, преобразуясь в узоры. В этом нет ничего загадочного или умопомрачительного, однако Цукаса вдруг понимает, что уходить никуда не хочет. Взгляд упирается на небольшую сидушку напротив экрана, в горле сохнет. Возможно, он был прав ещё в самом начале, когда его нога только ступила на территорию выставки. Безумие ближе, чем ему кажется. — Мы можем задержаться здесь ненадолго? — спрашивает тихо, возводя глаза к Руи. В полумраке комнаты, единственным источником света в которой служит этот цветастый экран, режиссёр выглядит словно неземное создание. Нежный прищур прокладывает несколько морщинок в уголках глаз, когда тот кивает. Они усаживаются на подушки бок о бок. Цукаса чувствует, как чужое бедро прислоняется к его, но не предпринимает попытки отодвинуться. Не только потому, что двигаться толком некуда, нет. Мириады цветов, заигрывающих с воображением, и тёплая близость Руи толкают его в состояние транса. Он зачарованно следит за всем, что происходит на экране, отрываясь от реальности всё больше и больше. В голове мелькают те же мысли, что и в машине. Воспоминания о сегодняшнем утре, о живом трепете в груди. Как… Руи отреагирует, если он снова возьмёт его за руку? Он ведь предлагал сам и до последнего настаивал, что всё это — часть репетиции. Так почему бы и нет? Цукаса несмело поворачивается к нему, подметив, что Камиширо с тем же очарованием разглядывает перелив цветов. Интересно, о чём он сейчас думает? — Руи? Режиссёр тут же переводит взгляд на него, едва вскинув брови. Они сидят так близко друг к другу, невозможно трепетно и жарко одновременно. Короткий, судорожный вздох касается лица Тенмы. Руи ждёт. С греховной жадностью готовится ловить каждое его слово. — Могу я взять тебя за руку? Что-то в чужих глазах вспыхивает лихорадочным блеском. Камиширо меняется в лице. Едва заметно, неуловимо. По едва приоткрытым губам, дрожи ресниц, сомкнутым пальцам Цукаса догадывается, что шок от услышанного перебивает в нём все остальные мысли. И в следующее мгновение — тот же жест. Уверенный, плавный, дающий инициативу. Руи приподнимает руку ладонью вверх и предлагает ему очередной шанс. Тенма задерживает дыхание, чувствуя неровное биение сердца в грудной клетке, и мягко обхватывает чужую руку. Несильно сжимает, позволяя их теплу смешаться, разлиться по телу. Его охватывает странное, неудержимое чувство правильности. То, что приносит с собой негу, граничащую с сонливостью. И будь они в других отношениях, других обстоятельствах, другом… всём, быть может, Цукаса поддался бы этому чувству и уткнулся виском в чужое плечо, позволив себе прикрыть глаза. Но не сейчас. Не так. Вместо этого он опускает глаза на их сцепленные руки и молча улыбается. Ему нравится быть здесь. Этого более чем достаточно. — Мы можем посидеть так ещё чуть-чуть? — едва слышно спрашивает мужчина. В ответ — чуть сжатые пальцы Руи и тихий смешок. Пропитанный чем-то, что Цукаса начинает осознавать. Медленно, неохотно, но начинает. — Конечно, — вкрадчивый шёпот в полутёмной комнате тонет в негромкой музыке. — Столько, сколько тебе нужно. Это страшные слова. По-настоящему страшные. Потому что Цукаса и сам не знает, сколько ему нужно. Где пролегает та грань, переступая за которую он рушит всё то, что построил до этого момента? В голове вспыхивают картинки их прошлых отношений. Что-то, ходящее по опасной грани дружбы и чем-то большим. Что-то, что он так и не осмелился переступить. Не то время, место, не тот настрой… Предлогов-то, на самом деле, так много. И сколько бы это чувство ни терзало сердце, Цукаса предпочёл сокрыть его и украдкой лелеять вдалеке ото всех. Как бы его режиссёр ни смотрел на него, на какие бы выходки ни соглашался, его, кажется, вполне устраивал порядок дел. А зачем рушить то, что и так прекрасно работает? И вот сейчас Тенма вновь оказывается в закутке похожих мыслей. Отношения с Руи для него вновь подступают к той опасной грани, как и прежде. К своему стыду мужчина может признаться, что так и не смог шагнуть дальше юного себя. Так и не смог перерасти глупые, ненужные чувства. И если прежде у него хотя бы была почва под ногами, то вот теперь их с Камиширо отношения даже дружескими назвать нельзя. Прошло недостаточно времени для того, чтобы забыть и залатать дыры, оставленные отъездом. Да и… не хочется надеяться. В жизни Цукасы и так слишком много разочарований, это может стать последним. Лучше вообще не начинать. Зачем рушить то, что и так прекрасно работает?

***

Руи отвозит его к небольшой аллее, где состоялась их первая встреча. Цукаса немного медлит, почти неохотно расстёгивая ремень безопасности, и краем глаза следит за режиссёром. Тот постукивает указательными пальцами по рулю, активно о чём-то размышляя. Он всегда излишне тихий, когда в голове слишком много мыслей. — Думаешь о выставке? — М-м? — Камиширо вздрагивает, словно только приходя в себя, и поворачивается к актёру. Его сбитый с толку взгляд, немного стеклянный, будто он только проснулся, придаёт ему нехарактерную миловидность. — А… Да, можно и так сказать. Цукаса приподнимает бровь. Весьма расплывчатый ответ, но, чего уж там, с Руи никогда не бывает просто и прямо. — Очередная загадка от тебя? — на этот раз в театральность уходит Тенма. Впечатления после выставки у него исключительно положительные, настолько, что он готов закрыть глаза на невесёлые мысли. — Боюсь, ты мог переоценить мою проницательность. — Какие страшные слова я слышу от звезды. — В сердце что-то ёкает при этих словах. Он не слышал подобного обращения в свою сторону… слишком долго. По крайне мере с такой подоплёкой. Цукаса боится признаться самому себе, насколько приятно ему это слышать — до дрожи в коленках. — Но нет, это не загадка. Так, несколько отрывочных мыслей. — Непохоже на тебя. — Что я могу сказать? Не все сырые идеи готовы покинуть пределы моей головы. К тому же… — Руи выпрямляется и вдруг улыбается самому себе. Тенма замечает мелкую дрожь в его руках. — Я поделюсь с тобой размышлениями, когда доведу их до ума. Мужчина начинает чувствовать, как пухнет голова. Конечно, он как-то подумал, что общение с Руи иначе не происходит и в этом его неоспоримый шарм, но порой он скучает по прямой, без уловок и додумок, речи Тойи. Что ж, он всё равно получит свой ответ со временем — гадать в этот раз будто бы и бесполезно, у Цукасы нет ни единой наводки, о чём мог размышлять режиссёр настолько долго и серьёзно. — Пусть будет так, — драматично вздыхает актёр и запрокидывает голову, водя взглядом по потолку. Ему не хочется покидать машину и заканчивать встречу, но, к сожалению, все дороги неимоверно ведут к этому. — Цукаса? — М-м? То, как тихо, уязвлённо звучит голос режиссёра, заставляет мужчину опустить глаза. Дыхание сбивается, предвкушение наливается в грудной клетке, грозясь пробиться наружу. Тенма смотрит на него, находя предлог внимательнее изучить чужое лицо. За неподдельной тревогой скрывается эгоистичный интерес, в чём Цукаса признаваться не хочет. Лишь недавно он клялся, запрещал себе увлекаться Руи по новой, зная, что ничем хорошим это не закончится. Не может закончиться, когда Камиширо смотрит на него вот так. — Спасибо, что согласился поехать со мной на выставку, — вопреки всему ровным голосом произносит режиссёр. — И за то, что поддержал мою идею с репетициями. — Я… «Не был против»? — звучит слишком уж грубо в сложившейся ситуации. «Хотел этого» — отчаянно и жалко. Цукаса сглатывает ком в горле и едва-едва кивает, всё больше и больше утопая в золоте глаз. Нельзя. Не начинай. Не надо. Все эти слова он мог бы кричать самому себе в лицо. Всё это огромная ошибка с его стороны, шаг в ловушку, из которой он едва вылез. Разумно ли бросаться туда головой вниз? «Нет. Неразумно», — кивает Цукаса и делает добровольный шаг ей навстречу.

***

Оказывается, жизнь умеет быть спокойной. Почти. Утро понедельника на редкость доброе, мысли о грядущей репетиции приносят исключительный трепет, а не ужас, как прежде. Пролистав сценарий ещё раз, Цукаса делает несколько заметок, задумчиво покусывая кончик карандаша. Сегодня его сцен нет, однако ему любопытно глянуть, как именно главный актёр отыграет сцену встречи с Духом прошлого. Его всегда интриговала эта тема: увидеть это на сцене, в исполнении одной из лучших трупп страны — всё равно что мечта, воплощённая в реальность. Из творческого процесса его вырывает вибрация телефона. Тенма подцепляет его с кровати и рассматривает уведомление, расплываясь в улыбке. Тойя. Содержание его сообщения по-настоящему трогательное. [18 октября, 8:01 Доброе утро. Ты в порядке? Пожалуйста, напиши мне как только сможешь.] Такая забота со стороны друга не может оставить равнодушным. Наверное, действительно стоило написать ему немного раньше, но со всеми событиями выходных и пролетевшим совершенно незаметно воскресеньем, Цукаса даже телефон толком не трогал.

[18 октября,

8:02

доброе утро, Тойя!]

[18 октября,

8:02

я в полном порядке, спасибо за заботу :)]

[18 октября,

8:03

желаю тебе хорошего дня!]

Ответ приходит не сразу. Мужчина не сильно переживает по этому поводу. Всё-таки к этому времени Тойя уже должен находиться на рабочем месте, мало ли, что у него там произошло. К тому же, оттого приятнее от факта, что Аояги выделил минутку, чтобы написать. Цукасе очень повезло встретить таких людей, как Тойя и Руи, в своей жизни. Наконец мобильник отдаёт знакомой вибрацией. [18 октября, 8:11 Хорошо. Я искренне рад, что тебе уже легче.] Тенма отправляет ему ещё один улыбающийся смайлик и наконец встаёт с кровати. Сценарий сценарием, но ему предстоит уборка в нескольких номерах, после которой должна состояться репетиция. Между тем в голове крутятся мысли пригласить куда-нибудь Руи. Пусть даже под предлогом обсуждения предстоящего выступления — хотя это и не предлог вовсе, — однако, едва погрузившись в мотивы прошлой дружбы, Цукаса начинает вспоминать, почему проводил почти каждый день в компании Камиширо — и как сильно ему её не хватало все эти годы. Рука вновь отдаёт приятным покалыванием, заставляя смущённо улыбнуться. Пессимистичный настрой никогда не был ему к лицу. Быть может, именно с момента возвращения в Японию и начался его путь становления бабочкой! Тенма прыскает в кулак и заворачивает в ванную. Какая глупая мысль. Но, наверное, не совсем неправильная.

***

…его встречают странные взгляды. Кто-то смотрит с пониманием, кто-то с насмешкой. Есть и искренний шок, как и настоящая жалость. Объединяет их лишь одно — Цукаса представления не имеет, что могло послужить почвой для таких реакций. Он окидывает взглядом гримёрку и наспех переодевается, начиная чувствовать себя не в своей тарелке. Пристальное внимание иглами впивается в спину. В четверг всё было в порядке. Что могло произойти всего за четыре дня? Неприятный холодок расползается вдоль позвоночника. Утренний настрой исчезает так быстро, словно его никогда не существовало. Первая часть репетиции проходит как надо. Актёры на сцене разыгрывают свои реплики, пока Руи задумчиво перебирает ручку в руках, внимательно следя за действом. Цукаса наблюдает за ним издалека, выбрав кресло как можно дальше от остальных. Он сыт по горло вниманием, и если у него есть шанс побыть наедине с собой и историей перед его глазами, он готов за него ухватиться. Через полтора часа объявляют небольшой перерыв. Тенма остаётся на своём месте. Устраивает сценарий на коленках и старательно делает вид, что у него есть важное дело. Даже если это не так. Глаза бегают по строчкам, но мозг противится новой информации. Мужчина доходит до конца страницы — и вновь возвращается в начало, понимая, что вместо прочтения занимается бесцельными догадками. Те весьма удобно устроились в его сознании и куда-либо уходить явно не собираются. Когда краем уха он улавливает звук чьих-то шагов, голову не поднимает. Ему слишком важно побыть одному. — Руи, — с едва сдерживаемым раздражением начинает он, — я не очень хочу… — Простите, — а вместо этого его приветствует негромкий женский голос. Цукаса удивлённо вскидывает голову, встречаясь взглядом с тёмными глазами высокой актрисы. Она кивает на соседнее кресло и коротко спрашивает: — Можно? — А? Да, конечно. Она изящно улыбается и садится рядом, теребя локон волос, собранных в высокий хвост. Видно, что ей неловко. — Вы что-то хотели? — Тенма решает заговорить первый. Ему крайне любопытно, хоть и боязно, что может последовать за этим вопросом. — Господин Тенма, позволите говорить откровенно? Цукаса с трудом убивает в горле смешок. Точно такие же слова он недавно слышал от Руи. — Пожалуйста. — Вы не кажетесь мне плохим человеком, — немного помолчав, выдаёт актриса. — Спасибо? — И я верю, что Ваше возвращение пошло господину Камиширо на пользу. А вот это уже нечто новенькое. Мужчина сам не замечает, как откладывает сценарий в сторону, обращая всё внимание к актрисе. — Что Вы имеете в виду? — Мы… давно замечали за ним достаточно… — Она с трудом подбирает слова. — Тревожные привычки. Простите, я не… Мне не стоило вообще поднимать эту тему. Тревожные привычки? Брови удивлённо ползут вверх. Цукаса нервно сглатывает и подавляет в себе импульс задать вертящийся на языке вопрос. Этот разговор лучше оставить на потом. — Я подошла к Вам не из-за этого, господин Тенма. Мне показалось, что… — Она достаёт из заднего кармана телефон и, немного покопавшись в нём, поворачивает экраном к Цукасе. — Вот. Тот подаётся вперёд, жадно вглядываясь в строки. Если это как-то связано с Руи… Нутро леденеет. С Руи статья действительно связана, только не так, как он мог подумать. Под кричащим заголовком [Бывший актёр Тенма Цукаса замечен в компании известного режиссёра Камиширо Руи! Воссоединение двух знакомых, переросшее в нечто большее, или хитро спланированные действия господина Тенмы, не гнушающегося даже «дополнительных» услуг в погоне за контрактами!] расположены несколько фото. Их фото. Как они выходят с выставки вместе, сидят в машине, разговаривают. И все кадры поставлены искусно, так, что любой желающий может истолковать их встречу иначе. А ниже — его публичная смерть. Фото того, как он заходит в лав-отель, и длинное рассуждение о том, для чего мужчина мог там оказаться. Оно, однако, упирается в достаточно скандальное разоблачение: Цукаса Тенма вновь взялся за старое. Там написано что-то ещё, он уже не может различить. — Вы выглядели таким растерянным целый день. Я подумала, что Вы ничего не знаете о… — раздаётся мутный голос. Тихо, словно из-за пузыря. Цукаса кивает в пустоту и на ощупь возвращает телефон. — Спасибо, — хрипит и, шатко поднявшись с кресла, направляется прочь. В сторону выхода. — Господин Тенма?.. — Мне надо… подышать. Всё… Всё нормально. Врёт. Он хочет сбежать. От позора. От взглядов. От всего. Глаза щиплет стыдливыми слезами. Сердце бьётся в груди быстро, под шум крови в ушах. К горлу подкатывает волна тошноты. Вот почему на него так смотрели. Он снова вернулся в тот январь. Снова остался без места. В театре, в свете, в жизни дорогих ему людей. В голове остаётся место только для одной мысли: он хочет лечь на дорогу и закрыть глаза. Понадеяться, что его просто переедут и вырвут из круга, самостоятельно разорвать который он попросту не может. Сколько ни доказывай обратное, прошлое не отпустит. В глазах общества Цукаса Тенма никогда не станет выдающимся актёром, хорошим другом или примерным старшим братом. Нет. Ему предназначено жить с клеймом. Перед глазами мелькают фотографии. Всего несколькими часами ранее та выставка казалась чем-то сокровенным, тем, что он мог бы разделить только с Руи. Интимные мысли, переживания, короткие мгновения, где он чувствует себя человеком. Ничего этого больше нет. Потому что теперь всё знают. Знают родители, Тойя, Саки, если им вообще есть какое-то дело до него. Зубы впиваются в нижнюю губу, пуская кровь. Разочарование. Ничтожество. Цукаса сам не понимает, каким образом добирается обратно до лав-отеля. Проходит мимо стойки, взбирается на пятый этаж и толкает плечом дверь, вваливаясь в комнату. Благо та оказывается не заперта. И просто стоит. Вперив пустой взгляд в стенку напротив, свесив руки. Не чувствуя ничего, кроме опустошения и глухой, сосущей боли в груди. Это место больше не кажется ему оплотом безопасности. Звуки и ощущения доходят до него сквозь толстую пелену апатии. Рот заполняет вязкая слюна, отдающая металлическим привкусом крови. Перед глазами всё расплывается. Цукаса ведёт головой из стороны в сторону, постепенно осознавая своё окружение, и медленно оседает на пол, поджав колени к груди и обвив их руками. Наверное, он должен злиться, плакать, пытаться добиться справедливости. Так, как делал это раньше, столкнувшись с первым крупным скандалом. Губы кривятся в презрительной ухмылке. Много ли пользы это принесло? Не проще ли просто… Мужчина прикрывает веки и безвольно утыкается лбом в скрещенные руки. С него хватит.