built for breaking

Сколько времени проходит — он не знает. Сумерки постепенно сгущаются, пока яркие языки закатного солнца затапливают фасады домов за окном. Взгляд бесцельно скользит вдоль стены, наконец остановившись на кровати. Цукаса судорожно выдыхает и, оттолкнувшись рукой от пола, шатко подходит к постели. Устраивается на ней, свернувшись калачиком, вновь пытается осмыслить масштаб катастрофы. Не получается. Всё это — один нескончаемый кошмарный лабиринт с повторяющимися паттернами и событиями. Веки медленно опускаются, погружая внешний мир в непроглядную тьму. Измотанное тело ломает и ноет, желудок жалобно сводит. На мгновение Цукаса вспоминает свой первый день здесь. Совсем один, оторванный от остального мира, с осознанием собственной ничтожности перед лицом чего-то огромного. В тот день в его голове вертелись далёкие от приятных мысли. Вертятся и сейчас. Пальцы сжимают ткань спортивных штанов. За весь день ему никто не написал. Может, Тенма был прав в своих заблуждениях. Эта статья — последняя капля в бочку недоверия окружающих. Сейчас, когда вскрылось, что те слухи — не слухи вовсе, что о нём думают? Цукаса Тенма не только живёт в лав-отеле, по всей видимости, активно пользуясь услугами, но и крутится вокруг известного режиссёра, от которого недавно получил и место в труппе, и роль. Все кусочки пазла на своих местах. Да и… какая теперь разница? Он проиграл. Пора смириться. …из полудрёмы его выдёргивает негромкий клик ручки и едва слышный скрип двери. Цукаса с трудом разлепляет веки, ожидая увидеть кого угодно: хозяйку отеля, встревоженную его поведением, или журналистов, в конце концов. Но всё куда проще и сложнее одновременно. На пороге стоит Руи. Грудная клетка тяжело вздымается, будто он пробежал весь путь до отеля, глаза, широко распахнутые, близкие к панике, находят Тенму. В его руках вещи, оставленные мужчиной в гримёрке. Лишь тогда он вспоминает, что забыл забрать и ключи, и телефон, и верхнюю одежду. Обмен взглядами начинает затягиваться. Цукаса с трудом приподнимается на постели, приняв сидячее положение и свесив ноги на пол. Ему нечего сказать Руи — да и не хочется толком. Разве что стоит, наверное, поблагодарить за то, что режиссёр вернул ему вещи. Потому что дальше последует хорошо знакомый ему разговор. Про подорванное доверие, неоправданные ожидания, обман и последующий разрыв сотрудничества. Камиширо винить не за что, Цукаса сам вырыл себе эту яму. Мог ведь и отказаться от выставки, заранее представляя, чем это может обернуться. — Цукаса, — негромко зовёт Руи и ступает внутрь, прикрывая за собой дверь. Замок щёлкает, отрезая их от внешнего мира. Внутри вздымается ужас. Тенма не хочет оставаться с режиссёром один на один. Отводит взгляд и опускает плечи, скрестив руки на груди. — Оставь вещи на стуле, — едва слышно сипит он, ёжась. — Давай… Давай не будем поднимать эту тему. Я больше не появлюсь в твоём театре. В ответ молчание. Лишь стук каблуков и шуршание одежды, разрывающие затянувшуюся тишину. Цукаса продолжает кусать внутреннюю часть щеки, сдерживаясь из последних сил. С одной стороны, он испытывает почти извращённую радость: так действительно проще. Для всех. С другой — ему невероятно… обидно, что Руи молчит. Ни возражений, ни вопросов. Ничего. Однако вместо того, чтобы развернуться и уйти, режиссёр приближается и останавливается в нескольких шагах от постели. Цукаса не рискует поднять голову — боится увидеть, как на него сейчас смотрят. Видимо, по-простому не получится. Комок нервов внутри резко распутывается и натягивается, подобно струне. Цукаса не готов — знает, что не готов — слушать, как сильно Руи разочарован. И это после всех-то увещеваний о том, что актёр ни за что его не подведёт. Страх перерастает в злость. Пусть уйдёт. Пусть ненавидит. Пусть… бросит его, как он того заслужил. — Цукаса, — вновь зовёт Руи. — Пожалуйста, уйди. Оставь… — Он закрывает глаза руками, вдавливая в них запястья до мерцающий точек. — Оставь меня в покое. Хватит. Как предательски срывается голос. Разве так можно? Можно ли гнать человека, без которого и жизни представить не получится? Можно ли добровольно погрузиться с головой в то время, когда его голос, прикосновения и присутствия были за гранью достижимого? Цукаса с трудом глотает всхлип, не представляя иного выхода из ситуации. Пусть уйдёт. Пусть убедится, насколько Тенма ничтожный и жалкий — давно перешедший грань спасения. Сидит на несуразно большой кровати и только и делает, что плачется о своей горькой доле. Кому бы не стало противно? — Я знал. Мир замирает. Слова повисают в воздухе свинцовым грузом, вдавливаясь в плечи Цукасы. Он поднимает голову, едва приоткрыв рот. Ловит взгляд, не мигая, и затравленно отодвигается прочь. — В каком… В каком смысле «знал»? Брови Руи сходятся на переносице. Он переступает с ноги на ногу, прикрывая веки, и каждое мгновение его молчания — агоническая пытка для Тенмы. Сердце бьётся быстро. Так, что становится больно. — В каком смысле «знал»? — повторяет он снова, срываясь на крик. Не нужно кричать. Нельзя. Кто в своём уме укусит добрую руку дающего? И всё равно Цукаса ничего не может с собой поделать. Реакции его тела: крупная дрожь, обжигающий горло ор, ногти, до боли впившиеся в ладони, — слова, мысли. Всё это за пределами его контроля. Взгляд прожигает Камиширо насквозь. Слепо, ненавистно. — Со второй нашей встречи, — твёрдым голосом отвечает Руи, не шелохнувшись. Лишь скрещивает руки на груди, едва сминая пальцами рукава пальто. — Уже тогда я знал, где ты остановился. Мир Цукасы продолжает рушиться. То немногое, что от него вообще осталось. Ярость умирает в груди, её резкий всплеск превращается в отстранённость и опустошение, наступающие вместе с огромным проигрышем. Губы трогает кривая, горестная ухмылка. Из горла рвётся хриплый смешок. — Вот как… Он был прав. Сколько ни брыкайся, ни делай вид, что ты — обычный человек, это всё бесполезно. Внезапно вся эта шарада кажется такой большой тупостью со стороны Цукасы. Какой во всём этом смысл? Почему он вообще здесь? Для чего пришёл? — П… Прости, — тихим, глухим голосом продолжает мужчина. Задавливает внутренний вопрос — понимает, что знать это уже не хочет. Не надо. Взгляд устремляется в одну точку, в дальний тёмный угол, мимо. Он не сможет смотреть, как его… Руи уходит из и без того пустой жизни актёра снова. Это разобьёт его окончательно. Даже если заслужил. Даже если так надо. — Уходи, пожалуйста. Я не хочу… — Нет. Цукаса вздрагивает, чувствуя, как матрас проминается под чужим весом. Короткий мазок взглядом — Руи совсем рядом. Упирается ладонью в одеяло, чуть подавшись вперёд. Как нелепо он смотрится в этом обилии красной, дешёвой ткани. Решимость Тенмы тает. Во рту сохнет. Он позволяет себе задержаться на лице Камиширо совсем ненадолго, прежде чем опустить глаза на собственные холодеющие руки. И всё его нутро, жалкое и зависимое, кричит: «Не уходи, пожалуйста! Не оставляй меня одного!» Выжигает остатки здравого смысла. Недостаточно быстро, Цукасе хватает сил воли выплюнуть: — Я не хочу тебя видеть. — Цукаса. — Проваливай! «Не надо. Пожалуйста, не надо». — Цукаса, я… — рвано, не дав себе подумать, выпаливает Руи. Его глаза лихорадочно блестят, пальцы сжимают одеяло. Цукаса вдруг отчётливо замечает, как дрожит чужая нижняя губа. И его насильно кидает обратно в прошлое. Весенний день, ближе к выпуску, ровно такое же выражение лица друга. Словно он сдерживается из последних сил, прикусив язык. Мужчину пробирают те же эмоции, что и в прошлом. Страх перед неизвестным. Тревога. Надежда. Нет. …Цукаса делает то, что у него получается лучше всего. Сбегает. Резко отворачивается и открывает рот прежде, чем Камиширо успевает закончить предложение: — Почему ты мне не рассказал?.. — Что?.. Руи выглядит искренне удивлённым. Коротко сморгнув, он опускает глаза и горько усмехается. Будто корит самого себя за то, что пошёл на поводу навязчивых мыслей. Он часто так делал раньше — Тенма знает. — Я не думаю, что нам стоит говорить об этом сейчас. — Почему? — с нажимом повторяет Цукаса. Слышит чужой побеждённый вздох. — Ты всячески избегал разговора, поэтому я не касался этой темы. Мне казалось, у тебя есть достаточно веские причины молчать. — А что, если… — Актёр сглатывает, прежде чем продолжить. Голос звучит слабо, ядовито, будто какая-то мерзкая часть внутри Цукасы до сих пор пытается доказать всему свету, что он не заслуживает даже толики понимания или сожаления. — Что, если в статье писали правду? Что, если я сплю за роли? Пальцы зарываются в волосы, вдавливая ногти в скальп. Собравшиеся в уголках глаз слёзы оказываются размазаны по щекам, оседая неприятной влагой на коже. Так надо. Так надо. — Ты не стал целовать его в тот день. Отпрянул, потому что не хотел этого? — спустя некоторое время тихо спрашивает Камиширо. А затем — лёгкое прикосновение. Кончики пальцев скользят по тыльной стороне ладони. Осторожно, с бережной нежностью. Вопрощающе. Тенма медленно отнимает одну руку, смотря на Руи сквозь пелену слёз. — Цукаса, ты думаешь, я поверю, что ты спишь за роли? — Н-но… — Я знаю, что ты не изменился. Знаю, что ты всё тот же человек, горящий актёрской игрой, — мягко говорит Руи, легонько обвивая чужие пальцы. — И я знаю, что ты никогда бы не опустился до подобного ради того, чего можешь добиться собственными силами. Что-то в Цукасе ломается. Он судорожно мотает головой и обхватывает ладонь режиссёра обеими руками, прижимаясь к ней лбом и заходясь в плаче. Надрывном, исполненном боли — тем, что больше похож на вой. Камиширо тихо выдыхает и подсаживается чуть ближе, сокращая расстояние между ними. Свободная ладонь аккуратно опускается на спину актёра, оглаживая в успокаивающем жесте. Едва ощутимое давление побуждает Цукасу податься вперёд. Всё так же не выпуская ладонь Руи из собственных рук, он утыкается в чужое плечо. Не чувствуя отвращения, не содрогаясь, он позволяет себе утонуть в знакомом тепле — и сквозь всхлипы, сквозь судорожную икоту, сбивающую дыхание, он шепчет: — Не уходи… Не уходи, пожалуйста… Умоляет больше. Позволяет себе большую искренность и слабость, чем прежде. Ту, за которую когда-то презирал себя — до сих пор презирает. — И не думал. Он цепляется за Руи так, словно умрёт, выпустив его. На плотной ткани пальто расползается тёмное влажное пятно. Голова безвольно соскальзывает вниз, тело ослабевает, и всего за долю мгновения Цукаса понимает, что висок оказывается на чужом бедре. Порывается встать — не успевает. Холодная ладонь аккуратно ложится на волосы, проходясь кончиком указательного пальца вдоль виска. Где-то на закорке сознания стучит мысль: надо оттолкнуть. Прекратить это всё. Это неправильно. Но вместо этого Цукаса расслабляется под прикосновениями. Льнёт, тает, чувствуя, как страх, цепкими лапами расковыривающий мозг, разжимает хватку и наконец отпускает. Ему тепло рядом с Руи. Так хорошо, так правильно. Его пальцы аккуратно поглаживают Цукасу по голове, бережно распутывая прядки. Ни в одном жесте не чувствуется резкости или желания навредить. Наверное, так касаются чего-то драгоценного и дорогого. В очередной раз загоняя себя в угол этой дилеммы, Цукаса наконец может с полной уверенностью признать: он никогда больше не станет сомневаться в Руи. Что бы ни случилось, как бы ни повернулась жизнь, эти отношения — это бесконечное доверие со стороны режиссёра — не пошатнутся. Губы трогает слабая улыбка. Лишь когда плач перерастает в тихие всхлипы, когда влажные ресницы слипаются, а веки опухают так, что Цукаса едва может открыть глаза, он разрешает себе ещё несколько секунд покоя. Сквозь мутную пелену он различает выражение лица Руи, полное боли и тревоги. За него. Молчание затягивается в минуты. Взгляды сплетаются, выражая то, что не смогло бы передать ни одно из слово. Тишину перебивает лишь редкое шмыганье носа и шорох одеяла под их телами. Хочется сказать что-нибудь ещё. Извиниться за своё поведение, проблемность — за то, что одно его присутствие усложняет жизнь Руи в десятки раз. Но язык прилипает к нёбу. Усталость разливается по телу, лишая всякой возможности продолжать разговор. — Засыпай. Поговорим утром, хорошо? — В глазах мелькает паника. Утром, когда Цукаса откроет глаза и неизбежно останется один? Он в состоянии пересилить себя — открыться, вывалить остаток правды и избавиться от груза вранья. Однако его потуги встречены шутливо-строгим взглядом и коротким прикосновением к плечу, укладывающим обратно на колени. — Я никуда не уйду. Обещаю. Тенма ему верит. Не может иначе. Медленно кивнув, он вновь закрывает глаза и расслабляется, проваливаясь в дыру подсознания. Мысли ускользают прочь, ощущения сосредотачиваются на лёгких прикосновениях. Как раньше. Перед ним моментально проносится недавний сон, где Цукаса точно так же лежал на коленях своего друга. А-а… как же он скучал по этому.

***

Когда Цукаса открывает глаза в следующий раз, события вечера доходят до него не сразу. Голова лежит на подушке, как и всегда, взгляд блуждает по укрытому мраком потолку. А затем — осознание. Едва очнувшийся разум простреливает паника. Он точно помнит, что засыпал не так. Он был с Руи. …мужчина переворачивается на бок, холодея от подступающего ужаса. И замирает, задержав дыхание. Напротив, всего в паре десятков сантиметров, он замечает лицо Руи. Безмятежное, расслабленное. Голова покоится на второй подушке, стёганое красное одеяло подмято под бок. Чуть приоткрытый рот, мерное дыхание, вздымающее грудь. Несколько прядок падают на глаза, обрамляя лоб. Цукаса сглатывает и поджимает губы. За окном давно стемнело, отсутствие часов в комнате оставляет лишь гадать, который час. Сколько времени прошло с их разговора? Почему… Руи лежит рядом? В голове крутится много вопросов, только Тенма не собирается копаться в них слишком долго. Едва ли в его груди хватит места иному чувству, кроме безмерной радости. Руи остался, как и обещал. Улыбка медленно расцветает на измождённом лице. Из горла рвётся тихий вздох, пока актёр, ведомый благодарностью и… наивным счастьем, аккуратно берёт Камиширо за руку. Едва слышное ворчание сквозь сон, забавная морщинка меж бровей, исчезнувшая так же быстро, как и появилась, — Цукаса с трудом сдерживает исполненный нежности смешок. Он действительно… нечасто проговаривает, сколь большую роль играет Руи в театре его жизни. И если уж судьба столкнула их спустя столько лет, если сам режиссёр нашёл в себе силы простить Цукасу за всё, быть может, пора бросить попытки оттолкнуть его прочь? Тенма прикрывает веки и, чуть вытянув руку, сжимает чужую ладонь. Раз уж он летит в эту бездну, почему бы не насладиться падением?

***

Утро позднее. Наступившее с головной болью, глухим пульсирующим покалыванием в губе и ноющим телом, сопутствующим сну в неудобной позе. Кряхтя, Цукаса нехотя размыкает веки и осознаёт себя в пространстве. Комната и комната, всё как обычно. …разве что с двумя незначительными, но заметными отличиями. В воздухе витает едва различимый запах тёплой еды. Желудок сводит, во рту собираются слюни — укоряющее напоминание, что вчера мужчина ни пообедал, ни поужинал. А за столом сидит Руи. И если первое Тенма ещё может хоть как-то списать на игры воспалённого происходящим сознания, то вот второе — не очень. В таком случае придётся брать в расчёт крайне скверный расклад дел. Пружины матраса едва скрипят под телом, заставив режиссёра обернуться. Он немного помятый после сна — румянец расцветает на скулах, едва Цукаса вспоминает, как они засыпали вместе, — заметно уставший, но довольный. В глазах занимаются огоньки, уголки губ трогает приятная улыбка. — Доброе утро, Цукаса, — произнесено таким мелодичным, исполненном ласки тоном, что Тенма мог бы провести остаток своей жизни, слушая простые приветствия каждый день. Смущение захватывает его с головой, заставляя потупить взгляд. Хотел бы соврать, что причин подобной реакции не знает, да от себя уже толком не убежишь. — Доброе утро, — отвечает он и встаёт с кровати, неспешно приближаясь к столу. Взгляд цепляет раскрытый на середине сценарий, несколько контейнеров с запотевшими пластиковыми крышками и чашка кофе. Где Руи нашёл последнюю — Цукаса даже предположить не берётся, ведь в комнате посуду не держит. — Я заказал нам завтрак, — как ни в чём не бывало продолжает режиссёр, указывая рукой на стол. Цукаса не без любопытства изучает, на что именно пал выбор Камиширо. Здравый смысл, правда, всё-таки берёт верх, и мужчина усаживается напротив, одарив Руи полным сомнения взглядом. — Ты уверен, что… заказывать на своё имя в лав-отель — хорошее решение? — Он ведёт плечами, отмахиваясь от подступающей к горлу горечи. — Особенно после статьи. — М-м, я договорился с хозяйкой, так что моя личность останется в секрете, — всё тем же голосом отвечает Руи и, подцепив пальцами палочки для еды, откидывается обратно на спинку, задумчиво расковыривая упаковку. — Да и до слухов по поводу моей личности мне особого дела нет. Тенма открывает рот. Хочет возразить — правда хочет, с учётом всего происходившего и происходящего, — но от идеи быстро отказывается. Взгляд утыкается на ближайший контейнер с едой, и Цукаса принимает волевое решение отложить все разговоры до тех пор, пока в желудке не окажется хоть что-то. Завтрак проходит в комфортном молчании. Тенма занят поглощением еды, впервые за долгое время испытывая по-настоящему зверский голод. Будь то стрессовый день или ещё какие факторы, думать о которых желания нет, однако он съедает добрую половину заказанного, прежде чем почувствовать сытость. Быстро оказывается, что вместе с кофе Руи позаботился и о чае. Перед глазами появляется знакомая чашка со звёздочками, вызывая улыбку о обоих мужчин. Укромную, тихую, предназначенную для них двоих. Лишь после того, как еда перестаёт быть главным приоритетом Цукасы, и он, извинившись, отлучается в ванную на несколько минут, чтобы привести себя в порядок, Камиширо вновь открывает рот: — На самом деле, я рад, что ты затронул тему статьи сам. Как раз о ней я и хотел поговорить. Настроение тут же пропадает. Актёр знает, что поговорить об этом так-то надо — и что страх вызван далеко не реакцией Руи или его словами, а лишь привычным напоминанием о том, какой мир за стенами этой комнаты. — Прости, что так получилось… — замявшись, тихо произносит Цукаса. — Я не хотел доставлять тебе столько неудобств. — Поверь, это не худший скандал, который мне приходилось улаживать за время существования театра. — «Улаживать»? — К сожалению, госпожа Мэй немного поторопилась и преподнесла новость немного не так, как я того хотел, — виновато улыбается Руи, вертя чашку в руках. — Дело в том, что я хотел обсудить это сразу после репетиции, но решение труппы немного разошлось с моим, о чём я узнал намного позже. — Я… не понимаю. Чашка со звоном опускается на стол. Режиссёр складывает руки перед собой, чуть склонив голову и окинув Цукасу взглядом. Внимательным, понимающим — тем, что пробирается в самую душу. Не для того, чтобы разделать по кусочкам, нет. Узнать получше. — Спустя час после этого… проявления бескорыстности вышло официальное опровержение от меня. К тому же, я подал иск за клевету, и мой юрист уже занимается этим делом, — Камиширо устало растирает бровь, пытаясь улыбнуться. Получается крайне криво. — Во время перерыва я как раз созванивался с ней и пытался сгладить несколько моментов. Узнай я обо всём раньше, то приехал бы намного быстрее. Прости. — Опровержение? — Одно издательство решило изобразить из себя стервятника и нажиться на слухах о наших отношениях. Тезис строился на пустых доводах, интервью якобы свидетелей наших встреч и фотографиях с подогнанными ракурсами. — Руи передёргивает плечами и с явным раздражением щёлкает языком. — Честное слово, как будто заняться больше нечем… Тенма медленно смаргивает. Слушает с замирающим сердцем, неосознанно сжимая чашку в руках. Едва тёплые стенки греют ладони, даруя хоть какое-то осознание реальности происходящего. Потому что… потому что актёр не верит. Две совершенно одинаковые ситуации — и два совершенно разных исхода. Он и подумать не мог, что когда-либо заслужит подобное. — Руи, ты не… — ляпает первое, что приходит на ум. Не обдумав даже, насколько уместно будут звучать эти слова. — Должен был, — перебивает тот. Упрямо, резковато, но с полной верой в то, что он прав. Чуть сузив глаза, режиссёр рассматривает Цукасу и вновь качает головой. Ладонь прикрывает глаза в отстранённом жесте, и лишь тогда мужчина замечает под ними залёгшие тени. Следы усталости, бессонницы или тревоги, он не знает. Но сердце обливается кровью — ровно таким же Руи выглядел и во времена учёбы, разве что проблемы у него были куда проще и понятнее. — Я ведь уже говорил, что стою за своих актёров. Особенно если они ни в чём не виноваты. Цукаса тихо вздыхает, срываясь в смешок. На доверие он пообещал себе отвечать тем же. — Руи, на самом деле, есть ещё кое-что, о чём я не рассказал, — бормочет, на этот раз добровольно выискивая зрительный контакт. Руи смещает руку, подпирая её рукой, и кивает, готовый слушать. — Я не только живу здесь, но и… но и работаю. — Работаешь? — Помогаю убирать номера и слежу за порядком в коридорах. В обмен на это тётушка позволяет мне жить здесь за полцены. Ну и вообще… сильно выручает. Я ей многим обязан. Правда звучит не так грязно, как он то представлял. По крайней мере вместо отвращения или смеха он получает вдумчивый кивок. — Госпожа Канэко? Мне довелось поговорить с ней на днях. Крайне приятная женщина, и очень лестно отзывается о тебе, — с лукавыми нотками тянет Руи, сплетая пальцы. Указательный постукивает по тыльной стороне ладони, выдавая внутреннюю сосредоточенность. — Да и любой труд — дело похвальное. Мужчина садится совсем уж по-деловому и, немного помолчав, тянется к карману пальто, висящего на спинке. Перед Цукасой оказывается белый конверт. Актёр вскидывает брови, уже догадываясь, что именно находится внутри. — Я не нуждаюсь в финансовой помощи. — Это не финансовая помощь, а твоя зарплата. — Но я не работаю у тебя официально, — мотает головой Тенма и предпринимает попытку отодвинуть конверт. Чужая рука накрывает его, пригвоздив к месту. — И ещё не конец месяца. — Договор лежит в моём кабинете. Подпишем сегодня вечером, — не унимается режиссёр. Его лицо настолько безмятежно-спокойно, что кидать об стенку горох куда полезнее, чем пытаться достучаться до совести. — Считай, это не зарплата, а аванс. Прежде Цукаса считал себя достаточно упрямым человеком. Часто слышал в свой адрес «твердолобый», «глухой» и «баран», когда дело заходило совсем уж далеко, хотя сам актёр предпочитал простое «решительный». Сейчас же корону придётся отдать Руи: спорить с ним не просто бесполезно — это невозможно. С минуту Тенма просто пилит его взглядом. Пытается образумить хоть так, донести, что эти действия — неосмотрительные, как минимум. А Руи улыбается. Молча, выжидательно, словно согласие актёра — лишь вопрос времени. И он действительно прав. Цукаса вздыхает и притягивает к себе конверт, высвобождаясь из чужой хватки. Проверять сумму, правда, не рвётся. Без того предполагает, сколько там. Может, ему больше не придётся драить номера. Мысль мелькает быстро, несмело. Однако мужчина позволяет себе ухватиться за неё. Работа в театре будет приносить ему куда больше, чем труд в лав-отеле. Настолько, что он мог бы снять приличную комнату… или даже квартирку, если бы сильно захотел. Взгляд находит Руи. Тот едва приподнимает брови и молча кивает, словно догадывается, о чём сейчас размышляет актёр. Больше не давит — останавливается возле протоптанной грани и выжидает, когда Цукаса сам сделает шаг ему навстречу. — Я подумаю. Это наглая ложь. Думать-то тут и не о чём. Вариант, предложенный Руи, куда проще, легче — он вообще решает почти все проблемы в жизни Тенмы. Эгоизм мягко подталкивает в спину, нашёптывает, что нужно согласиться. Самоотверженность — та, что пустила глубокие корни в разум — кричит иное: подведёшь, бросишь, если выберешь себя. А так нельзя. Никак нельзя. Оттого приходится остановиться на двояком «подумаю». Время подваливает к одиннадцати. Мужчины перемещаются к кровати, усевшись на пол. Едва касаясь плечами, приникая в поисках тепла, они негромко обсуждают сценарий. Разговор возвращается в привычное русло, позволяя обрести опору под ногами. — Сцена появления духа? — Да! Конечно, она и сейчас выглядит прекрасно, но ведь её можно довести до совершенства. — Объясни. — Читая сценарий, я всегда думал, что дух появляется свыше. Действие, понятное дело, простое и изъезженное, но оно плотно связано с чем-то неземным или потусторонним, — Цукаса живо излагает мысль, подняв обе руки в воздух и обрисовывая картину. — Если немного поиграться со светом и организовать появление актёра сверху, это произведёт умопомрачительный эффект. Я видел в бэкстейдже несколько тросов. Уверен, их можно приспособить под это. — О, это… замечательная идея, — дрожащим полушёпотом признаёт Руи, поджимая губы в сдержанной улыбке. Тенма довольно хмыкает в ответ — режиссёру ой как нравится его предложение. — Разве что есть одна загвоздка. — Какая? — Тросами не пользовались уже несколько лет. Боюсь, для полноценного выступления нужно провести полную проверку оборудования, а это невозможно. Ретивый юношеский огонёк вновь потухает в глазах Руи, сменяясь чем-то серьёзным и взрослым. Тем, во что ему пришлось вырасти, отказавшись от идей. — Невозможно? Когда в его лексиконе появилось это слово? Тенма озадаченно хмурится: раньше это «невозможно» становилось ступенькой к «идеально». Камиширо отводит глаза, рисуя пальцем узоры на деревянном полу. Цукаса неотрывно следит за ним, перебирая догадку за догадкой и порой напоминая себе, что дышать ему тоже, вообще-то, надо. — Я должен контролировать процесс от и до, — помедлив, всё-таки признаёт режиссёр. Он устало прикрывает глаза и по привычке тянется к переносице. Пальцы замирают в нескольких миллиметрах от носа, будто он вспоминает, что очков на привычном месте нет, и опускаются на бедро. — А для проверки троса мне нужен второй человек. Ни один из актёров не горит… желанием испробовать механизмы на себе, а я не вожу привычки заставлять. — Поэтому ты ограничился модификациями звука и света, — кивает Тенма и едва сдерживает печальный вздох. Несмотря на всю очаровательность постановки в театре Руи, ему с самого начала казалось, что в техническом плане они явно не дотягивали до того, что ставили сами «WonderlandsxShowtime» ещё в школьные годы. Вот и причина нашлась. — И если бы ты смог проверить трос, то, в теории, мы могли бы изменить сцену появления духа? — Да, но, как я уже говорил, едва ли передо мной стоит очередь из добровольцев. Не уверен, что… — Я это сделаю. — Э?.. — Я помогу тебе проверить тросы. — Цукаса выпрямляется и садится лицом к Руи, скрестив ноги. Сердце бьётся часто, напоминая, как давно он не говорил подобных слов. — Если всё, что тебя останавливает от достижения великолепного шоу, это отсутствие добровольца, я им стану. Камиширо едва раскрывает губы — и молчит. Удивлённо всматриваясь в лицо Цукасы, изучая. Выискивая что-то, известное ему одному. — Ты ведь понимаешь, что это опасно?.. — нехотя выдавливает он. Руки сжимаются в кулаки, когда Руи опускает голову. — Не считая нескольких обязательных проверок, они лежали без дела слишком долго. Цукаса, я не могу… — Ты ведь будешь контролировать процесс от и до? — на этот раз настаёт очередь Цукасы напирать. Одна мысль о том, что они могут сделать эту постановку во много раз эффектней, распаляет в нём огонёк прошлого себя. — В таком случае мне не о чём переживать. — Да, но… — А сомневаться в режиссёре, господин Руи Камиширо, между прочим, большой грех, — сдержать улыбку уже не получается. Цукаса прикусывает нижнюю губу, сдавливая смешок. По просветлевшему лицу Руи, по разгладившимся морщинкам на лбу и разжавшимся рукам понятно, что победа достаётся актёру. — В чьей системе мира? — притворно-серьёзным тоном спрашивает Камиширо и, наконец, разворачивается лицом к Цукасе. — Моей, — не моргнув, отвечает тот. И тут же, спохватившись, поправляет себя: — Нашей. Следует… несколько мгновений молчания. Таких звенящих, что Цукаса готов поклясться — он слышит чужое сердцебиение. А после — смех. Поначалу тихий, понятный лишь по дрожи плеч, но быстро перерастающий в нечто большее. Будто отпустив внутренний страх, Камиширо улыбается широко, до подёргивания в уголках губ, и качает головой, приложив ладонь ко лбу. — Ты… Ты просто невероятен, — томно шепчет он на выдохе и разворачивается к Цукасе лицом, позволяя себе немного податься вперёд. Тенма чувствует, как улыбка медленно сползает с лица, превращая прежнее рвение в нечто другое. Взгляд скользит к серёжке, заправленной за ухо прядке волос и, мимолётно остановившись на губах, виляет к глазам. Кадык дёргается в жалкой попытке проглотить подступивший ком. Руи тоже не торопится. Молчит, позволяя моменту затягиваться. Смотрит нечитаемо и так знакомо одновременно. И Тенма замечает — проклинает себя за то, что заметил, — как чужой взгляд скользит чуть ниже — и тут же возвращается обратно. Наконец добегает и осознание, что они сидят близко. Куда ближе, чем того требует ситуация. Куда ближе, чем обязывают их отношения. Если податься вперёд, если отбросить страх, и сомнения, и всё остальное, что утягивает вниз… — Я совершенно забыл, каким решительным ты можешь быть. Что же мне делать, господин Тенма? Разве могу я отказать, когда ты просишь с таким настойчивым выражением лица? — Руи вновь нарушает тишину, чуть склонив голову вбок. Актёр ловит его дыхание на собственных губах и окончательно начинает терять связь с реальностью. Вместо внятного ответа он лишь медленно качает головой и снова сглатывает. Удары сердца отстукивают время в голове — и лишь спустя непростительно долгое время до погрязшего в тягучей атмосфере сознания доходит, что Руи ждёт ответа. — Так… не отказывай. Расширенные зрачки, приоткрытые губы, алеющие кончики ушей. Он сошёл с ума. Он сумасшедший. Так нельзя. Так нельзя. Цукаса резко отодвигается назад — так быстро, что чуть не падает на спину, — и несколько раз откашливается, пытаясь выдавить смех. Получается хрипло и скверно. — Как насчёт сегодняшнего вечера? — нарочито бодрым голосом спрашивает он и старательно находит предмет интереса в противоположной от Руи стороне. Правого уха касается вздох. Разочарованный. Либо Тенма окончательно сошёл с ума — что вполне возможно, он не отметает и такого порядка дел, — либо ему не показалось, и то, что происходило меньше минуты назад, не было односторонним. Но момент упущен, и вернуться в прошлое нельзя. Камиширо натянуто улыбается, едва поджав губы. — Конечно. Заодно заглянем ко мне в кабинет, если ты передумаешь по поводу работы. Цукаса кивает и, честно, готовится ударить себя по голове. Почему, ну почему он дал слабину так рано? Позволь он тому наитию руководить и дальше, к чему бы оно привело? Вот уж верно говорят: глупость — враг человеческий. Никогда прежде Тенма не ощущал себя настолько обманутым самим собой.

***

Они договариваются встретиться в театре вечером. Оставшись в комнате наедине с собой, Цукаса первым делом хватается за голову и сдавленно стонет. Не одно, так другое, честное слово. Он уже и сам не знает, стоит ли ему радоваться, что из скандала он вышел относительно сухим — или начинать сокрушаться, что в компании Руи он совершенно не контролирует свои реакции и действия. Где же тот хвалёный профессионализм, господин Тенма? А актёрская выдержка? Почему, смотря на бывшего лучшего друга, человека, которому он обязан многим, Цукаса испытывает не тёплый трепет благодарности, а нечто иное, из-за чего у него явно будут проблемы? Моя чашки в раковине, актёр не может думать ни о чём другом, кроме короткого момента на полу. Ещё влажные подушечки пальцев прижимаются к губам под едва уловимый вздох. Он попал. Безостановочно, бесповоротно попал.

***

Цукаса приезжает в театр ближе к семи. День прошёл мутно, незаметно, почти не отложившись в памяти. Тенма пересилил вязкую усталость и написал Тойе, поблагодарив за его участливость, после чего спустился на первый этаж. Изначально он собирался лишь отдать чашки и вернуться к себе в комнату, но пристальный взгляд тётушки пригвоздил к месту, усадил на диванчик и вытребовал у него все подробности. Вместе с тем Цукаса нарушил собственное правило: никогда не смотреть статьи, посвящённые ему. Но интерес куда сильней, а оброненные Руи слова лишь подогрели его. Официальное заявление обнаружилось достаточно быстро. Длинное опровержение, чёткие доводы, интервью свидетелей, ныне признающих факт подкупа. Помимо этого путём нехитрого поиска выяснилось, что та громогласная статья удалена, а сайт издательства выложил длинный пост с извинениями, поклявшись впредь проверять информацию, а также оповещение об увольнении недобросовестного журналиста и выплате компенсации за причинённый ущерб. Ха-а. Оставалось лишь гадать, какими именно связями обзавёлся Руи за эти семь лет, если был способен и на такое. Вернув тётушке (госпоже Канэко, как он теперь узнал) телефон, актёр погрузился в долгий, пусть и лишённый некоторых подробностей, рассказ о его работе в театре. Работа — слово громкое, конечно. Даже сейчас, бредя вдоль коридора, Цукаса до сих пор не осознаёт, что вот-вот может стать официальной частью труппы. Чувство странное, хотя и не неприятное, тут уж стоит признать. Рука толкает дверь, и Тенма вновь оказывается в знакомом просторном зале. Освещение сведено к необходимому минимуму, шаги эхом прокатываются вдоль рядов красных спинок, а на сцене, спиной к выходу, сидит фигура в свободном сером свитере. Цукаса окидывает взглядом чужие плечи, подметив, что сейчас Руи выглядит совершенно иначе. По-домашнему, расслабленно, что сильно разнится со ставшей неотъемлемой частью его образа строгостью. Уже на сцене актёр наконец видит, что Камиширо с увлечённой сосредоточенностью занимается креплениями. Пальцы правой руки двигаются ловко, с выверенной точностью, — и так быстро, что Цукаса бы не смог разобрать, что к чему, даже если бы очень сильно захотел. Носки кроссовок замирают в нескольких сантиметрах от Руи. Тот и не думает реагировать, уйдя в процесс с головой. Работает, то задумчиво мыча под нос, то кивая самому себе. Один трос сменяет другой, процесс повторяется. Тенма осторожно заглядывает ему за плечо, мазнув взглядом по оголённой шее и затылку, и погружается в работу вместе с режиссёром. Он уже потерял счёт тому, как часто совершенно бытовые события возвращают его в прошлое. Вот и сейчас, как прежде, он стоит подле Руи и ждёт, пока тот закончит работу над своим механизмом и представит его с гордой улыбкой. — Готово, — наконец выдыхает он и вскидывает голову, бросая взгляд через плечо. Цукаса приподнимает брови и кивает на тросы, уточняя с замирающим дыханием: — Мы можем попробовать?.. — Только если ты не передумал. Да разве можно передумать, когда Руи смотрит такими глазами? Хотел бы Цукаса сказать, что ставит в приоритет собственную безопасность и риски осознаёт, только в нём до сих пор живо желание испытать на собственной шкуре, каково оказаться в руках человека, которому доверяешь. — Нет. Что от меня требуется? Руи задумчиво постукивает указательным пальцем по губам и поднимается на ноги, обходя Цукасу кругом. — Во-первых, сними толстовку. Мне нужно будет застегнуть страховочную привязь, — наконец указывает Камиширо и подпирается руками бока. — После я разберусь с такелажем и тросами. — Так, и? Между делом, мужчина стягивает с себя толстовку, оставшись в одной футболке. Он тут ёжится — в театре, несмотря на хорошее отопление, холодновато. Ладони растирают плечи, взгляд неотрывно следит за Руи. В руках режиссёра появляется приспособление, отдалённо похожее на пояс с десятками креплений. Цукаса много раз видел его раньше — в том числе и на съёмочной площадке, когда они работали над сценами полётов, — однако в этот раз его охватывает предвкушение. — Дальше — лишь вопрос техники, — протягивает Камиширо и подходит чуть ближе. Протянув привязь, он терпеливо дожидается, пока обе ноги окажутся внутри. Несильно подёргивает серёжку меж пальцев, но молчит. Наблюдает. Цукаса же продолжает ковыряться с ремнями. Он примерно представляет — и это только примерно, — что от него требуется дальше, но застёжки предательски выскальзывают из рук и только больше путаются. Беспомощный взгляд наконец находит Руи под уставший вздох. — Поможешь? Режиссёр медленно кивает и делает несколько шагов навстречу, приказывая: — Руки. Цукаса послушно приподнимает их, позволяя ремням скользнуть на плечи. Камиширо опускается на корточки, предельно осторожно и последовательно застёгивая крепления. Получается у него намного лучше и быстрее. Тенма склоняет голову вбок, не сводя глаз с чужой макушки. Вид этот по-настоящему причудливый. Чужие пальцы касаются его через одежду, чуть надавливая местами, и Цукаса отчётливо осознаёт их на себе. Горячие, сухие — думать разумно просто не получается. А когда ладони и вовсе обхватывают его бока, удерживая на одном месте, душа на секунду покидает тело актёра. Дыхание сбивается, и мужчине приходится прокашляться, чтобы скрыть собственное смятение. — Не туго? — А? — Нигде не жмёт, не натирает? — А-а, нет. Всё нормально, — качает он головой. Руи ободряюще улыбается и наконец поднимается с корточек, отступая на несколько шагов назад. Места, которых он касался, обдаёт леденящий холод. Мужчина несколько раз кивает, потирая подбородок, и, судя по взгляду, остаётся довольный проделанной работой. — Сначала я подниму тебя на небольшую высоту. Пройдём акклиматизацию, — задорным голосом бросает Руи и, плавно махнув рукой, занимает место за кулисами. — Вот уж не знал, что ты решил отправить меня в горы. — Хм-м, во всём нужна последовательность. Раздаётся негромкий шум, тросы начинают натягиваться. Вопреки всему сердце всё равно ёкает и начинает биться быстрее, заставляя актёра вцепиться в экипировку руками. Подобные эксперименты — дело прекрасное, безусловно, но волнение всё равно никуда не девается. Носки медленно отрываются от пола, и Тенма повисает в воздухе. Необычное чувство, словно он застыл в невесомости. Пальцы до сих пор сдавливают тросы, но дыхание постепенно выравнивается. Спустя почти минуту актёр разворачивается к Руи, ловя на себе не менее заинтересованный, пусть и слегка встревоженный взгляд, и кивает. Показал бы и большой палец вверх, да только до подобной уверенности ему ещё далеко. — Я готов. — Если вдруг почувствуешь себя плохо, или крепления начнут давить — сразу говори мне. Хорошо? — серьёзным, граничащим с суровым тоном указывает Камиширо, поправляя очки на носу. Цукаса судорожно кивает и ощущает, как тело поднимается ещё выше под затяжной механический шум. Сцена становится всё дальше и дальше, взгляду открывается совершенно иной вид на театр. Даже с такой высоты Тенма ощущает себя разительно иначе. Обводит глазами театр, находит ложу, в которой находился в день постановки, и даже готов поклясться, что чувствует тепло приглушённых софитов. И даже когда он оказывается почти под потолком, когда сглатывает вязкую слюну и отпускает тросы, вместо ужаса он испытывает почти благоговейное спокойствие. На съёмочной площадке это казалось чем-то обыденным, рабочим: поднялся, отыграл, спустился. А здесь — иное. Совсем, совсем иное. Будь то слепое доверие к Руи или же вымотанный стрессами организм, нашедший некое успокоение в заведомо экстремальной ситуации — тут уже дело последнее и неважное. Через пару минут ноги мягко касаются пола. Несколько мгновений Цукаса просто водит головой по сторонам, вбирая в себя окружение, пока плеча не касается рука. Он оборачивается и застенчиво улыбается, видя победный огонёк в глазах напротив. — Значит, сцене быть? — Сцене быть, — кивает Руи и едва сжимается пальцы, прежде чем отступить. — На сегодня этого более чем достаточно, но завтра мы можем попробовать передвижение в воздухе, чтобы добавить духу плавности и добиться эффекта схождения с неба. О, а ещё… Тенма тихо кивает, позволяя рукам Камиширо снимать с себя экипировку. Взгляд блуждает то по залу, то вновь возвращается к режиссёру, подмечая его исключительную болтливость. Цукасе нравится замечать маленькие отличия от того, как он выглядит в свете. Нравится его улыбка, нравится слегка растрёпанный вид, то, как вязь свитера уютно окутывает его тело. Простой и немного затёртый кожаный браслет на запястье, оставшийся ещё со школьных времён, едва сползшие с носа очки. Если бы… В теории и только в теории, Цукаса согласился подписать договор. Если бы стал частью труппы и смог бы посещать театр чаще, стал бы этот вид чем-то привычным? Воображение рисует десятки кадров: как они сидят на этой сцене до глубокой ночи, перебирая идеи для постановок или испытывая новые механизмы. Как непринуждённо смеются, попеременно делая глотки из термоса с горячим чаем, и что-то обсуждают. Стоит Руи сказать первое слово — Цукаса подхватывает остаток предложения. И наоборот. Они находят друг в друге покой и понимание, то, чего лишил их весь остальной мир. Они живут и дышат театром. — Ты в порядке? Он вздрагивает, опуская голову и обращая внимание на обеспокоенное лицо Руи. За то время, пока актёр витал в облаках, Камиширо успел снять с него пояс и положить на место. Видимо, от реальности его оторвало надолго. — Да. Просто… задумался. — Голова не кружится? Не хочешь присесть? — Всё в порядке, брось, — вздыхает Цукаса и, не зная, куда себя деть, засовывает руки в карманы штанов. — Я ведь не с парашютом прыгал. Хотя, признаться, такое чуткое внимание со стороны Камиширо умиляет. Эта черта всегда подкупала Тенму: несмотря на рвение испробовать нечто новое, Руи никогда не ставил его выше безопасности и самочувствия других актёров. И даже когда в школьные годы друг подходил к нему с широкой улыбкой на лице, явно не предвещающей ничего доброго, Цукаса пугался больше для «поддержания сценки», прекрасно понимая, что ему ничего не грозит. — Руи? — Да? — Твоё предложение… — Он отводит взгляд, выбирая слова. Руки сжимаются в кулаки. — Оно ещё действительно? Краем глаза замечает тень удивления на лице Камиширо, будто тот не совсем понимает, о чём идёт речь. Он задумчиво хмурится, почесав щёку, и вдруг щёлкает пальцами. — Ты про договор? — Кивок. — Ну и ну, господин Тенма, думаете, у меня есть время на пустые шутки? Чтобы Вы знали, я человек крайне занятой. И всегда серьёзен в своих намерениях. Цукаса коротко усмехается и наконец смотрит прямиком на Камиширо. Тот показательно поджимает губы и вскидывает брови, чуть склонив голову вбок. Кажется, что второй раз за день он говорит об одном — и имеет в виду совершенно другое. Какую игру затеял режиссёр — остаётся лишь гадать. Себе назло. — В таком случае, — помолчав, он наконец собирается силами и смотрит в глаза, — я хочу работать в твоём театре. Быть частью… частью твоей труппы. Вот и всё. Сказал. Пути назад уже нет. Разве что сокрушаться по этому поводу не сильно хочется. Словно это заведомо хорошее решение. — Как режиссёр и директор театра, скажу, что для меня большая честь принять тебя в ряды моих актёров. Но как твой друг, — черты его лица смягчаются, — выражусь немного иначе. Я счастлив вновь делить с тобой одну сцену. Цукаса молчит. Не потому что ему нечего ответить, нет. В голове крутится столько разных мыслей, что выбрать какую-то одну просто невозможно. Дело в другом. Актёр знает, что стоит ему открыть рот, как беспризорный язык выдаст его окончательно. Друг. Слово оседает на подкорке и плотно к ней прилегает. Руи считает его другом. Это ведь… хорошее начало, правда?