built for breaking

На следующий день они продолжают испытания тросов. Помимо простого подъёма на высоту, Руи соглашается на предложение Цукасы и проверяет движение вбок, стараясь отточить движения до «божественной» плавности. Когда оба остаются довольны результатом, Тенма вновь позволяет снять с себя экипировку и устало опускается на деревянный пол, скрестив ноги по-турецки. — Думаешь, Хоши согласится попробовать эту сцену на завтрашней репетиции? Руи задумчиво мычит в ответ, аккуратно распутывая ремни, и, отложив пояс на столик, присоединяется к Цукасе на полу. — Хм, я переговорю с ним лично. — А если он откажется? Камиширо щёлкает языком и делает глоток из термоса, прежде чем передать его актёру. Тот благодарно кивает и отпивает чай, позволяя сладости ненадолго задержаться во рту. — В таком случае у меня есть план «Б». — Уже? Что же Вы напридумывали, господин Камиширо? — нарочито театрально, приложив руку к груди, спрашивает Цукаса. Краем глаза он замечает резвый огонёк во взгляде друга, пока тот готовится взять на себя роль. — О, способен ли Ваш разум осознать всю грандиозность моего блистательного плана? — Нагнетаете обстановку? Или пытаетесь придумать его в спешке, оттягивая время? — Ах! Вы раните меня в самое сердце, господин Тенма! Быть может, это лишь внеочередная проверка Вашей прославленной прозорливости? Приходила ли Вам в голову такая мысль? — Хм! Любой разговор с Вами, уважаемый Руи, — проверка на проверке. Когда же я докажу свою ценность в Ваших глазах и смогу получить заветные толики информации даром? — Даром? О, мой дорогой, даром в этом мире ничего не получают. И тем более не заглядывают в мои мысли. — Оставите меня во тьме невежества и в этот раз? — Обижаете! Когда же я в последний раз бросал Вас на произвол судьбы! Ц-ц, следите за словами. — Ах, то лишь неумелая попытка выведать у Вас хоть что-то. Прошу простить, коль мои слова показались Вам чем-то иным. Руи усмехается себе под нос и тут же состраивает самое задумчивое из задумчивых лицо. Постукивает указательным пальцем по щеке для пущей важности и чуть скашивает глаза на Цукасу. — Но что же тут попишешь, не в моих интересах отказывать талантливым и обаятельным актёрам. Однако же не привыкайте, ибо доброта моя — лишь мимолётная благодетель. — Что же, завтра я стану менее талантливым и очаровательным? — Отнюдь. Боюсь, что в моих глазах Вы расцветаете день изо дня, а отказывать Вам становится труднее. — Камиширо хлопает в ладоши и, не выходя из роли, манит актёра пальцем. — Так подойдите же ближе и станьте свидетелем умопомрачительного плана — спасителя нашего. Цукаса сдавлено хихикает и подтаскивает себя чуть ближе к Руи, позволяя тому наклониться к уху. Жаркое дыхание касается ушной раковины, пуская разряд тока вдоль позвоночника. Тенма рвано выдыхает и, стараясь не думать ни о близости, ни о будоражащих мысли словах, твердит, как заученную мантру: «Это работа. Это часть сцены. Это работа. Это лишь шутка. Это работа. Это…» — Сделаем тебя дублёром. — Э? В каком смысле? — Хотел бы я верить в благосклонность Хоши, но я знаю его слишком хорошо и слишком долго. Могу предположить, что он откажется от этой затеи. — А дублёром я буду… — На моменте спуска с неба. Мы немного поиграем со светом и затемним сцену ровно в тот момент, как твои ноги коснутся пола. Поменять вас местами не составит труда. — Думаешь, он согласится на меня в качестве дублёра? Мы с ним… в натянутых отношениях. — Я же не прошу вас обниматься и кружить по сцене, изображая лучших друзей, — цокает Руи и отодвигается от Цукасы, подперев ладонями щёки. Последний выгибает бровь, замечая за другом повышенную раздражительность. — Это дополнение действительно пойдёт на пользу появлению духа. Едва ли он сможет с этим поспорить. — Но… — Что до ваших отношений, — продолжает Камиширо и, немного помолчав, выдыхает. В этот раз его голос звучит чуть ровнее: — Я много раз говорил, что не потерплю вмешательства личных неприязней в работу. Если Хоши не сможет усмирить свою гордыню, в таком случае нам действительно придётся задуматься об окончании контракта. — Не сильно-то ты обрадован этим. — Было бы чему радоваться. Разве что злорадствовать, да только эту черту мне тоже не припишешь. Каким бы человеком ни был Хоши, актёр он талантливый. Не хотелось бы его терять. — Но он ведь… — Тенма нервно сглатывает, вспоминая перепалку: ядовитые слова теперь уже коллеги и его угрозы уйти из труппы самостоятельно. — Хотел разорвать контракт. Думаешь, не сделает? — Знаю. Он твердолобый и самовлюблённый, но далеко не глупый. Репутация идёт впереди него семимильными шагами, и не каждый режиссёр согласится взять его в труппу. Работать с ним — всё равно что усмирять дикого зверя и раз за разом напоминать, где его место. Занятие не для слабонервных и оттого не сильно популярное. Большинство предпочтёт актёра послабее, но покладистей. Хотя, стоит признать, ведёт он себя куда спокойнее и приятнее, чем пару лет назад. Прогресс на лицо. Цукасе остаётся лишь содрогнуться при мысли, как вёл себя Хоши в прошлом, если это поведение считается его лучшей версией. — Так почему ты вообще взял его в труппу? Не проще ли было обойти его стороной? — Проще. Но он уж больно напоминал мне кое-кого. — Напоминал?.. — Цукаса дёргает головой и ловит на себе крайне выразительный взгляд. Шестерёнка в голове щёлкает в неприятном осознании. — Меня? Чем? Представить не могу, что есть общего между мной и Хоши. — У нынешнего тебя действительно нет с ним схожих черт. Ты сочетаешь в себе ту самую покладистость, о которой я рассказывал, рвение и подходяще моему видение сцены. Многие режиссёры называют это «даром свыше». Чудесно звучит, правда? В этот раз в голове закрадывается уже далёкое от радостного осознание. Между ними и Хоши… были схожие черты, разве что очень и очень давно. — Ты ведь не имеешь в виду… — А-а, только думаю об этом, и уже ностальгия захватывает, — легко подхватывает Руи и растягивает губы в чеширской улыбке. — Вспоминается первый год старшей школы. И наша первая встреча. Тенма растирает лицо руками, чувствуя вящий стыд. За то, каким он предстал перед Руи, сколько они ругались по мелочам — вплоть до криков и срывов репетиций на первых порах, — и как он, приходя домой, кричал в подушку, охваченный почти иррациональной ненавистью к Камиширо. И даже несмотря на это он, скрипя зубами, признавал, что Руи — гениален. Что его взгляд на многие вещи действительно уникален и до такой степени странен, что близок к идеалу. Именно эта неординарность после и стала почвой для роста их отношений. Именно она стала тем, что не позволило им разойтись и забыть друг о друге, как о страшном сне. — Тогда я показал себя… не в лучшем свете. — Действительно. Помнится, я часто ловил себя на мысли: «Такая большая голова, а ума — ни грамма». — Вот уж спасибо. Руи мягко улыбается и аккуратно постукивает пальцем по коленке Цукасы. Больше назидательно, будто он собирается раскрыть величайшую мудрость. — Боюсь даже представить, какие мысли крутились в твоей голове. Я ведь тоже не был подарком. Столько лет прошло, а мне до сих пор стыдно. — Он качает головой с тихим вздохом и устремляет глаза вверх, к балкончикам. Цукаса крадёт момент, рассматривая его в профиль: с момента их знакомства прошло больше десяти лет, а он так как сильно изменил своё отношение к Руи. Скажи кто-нибудь прошлому Тенме, что он и жизни представить не сможет без этого эксцентричного режиссёра — тот бы, небось, закричал в ужасе и принялся рвать волосы на голове, проклиная свою участь. — Однако в результате я получил талантливого актёра и дорогого друга, так что, быть может, всё это было не зря? — Не зря, — вторит Цукаса и улыбается, ловя на себе взгляд Руи. — И что же, Хоши ты взял как раз потому, что хотел повторить опыт прошлого? — О, ни в коем случае. Не подумай, будто я искал тебе замену. То, что было у нас с тобой — уникально, и ничто в этой жизни даже не приблизится к нашей истории. В случае Хоши во мне взыграло другое чувство: смогу ли я вывести этого человека из болота гордыни и получить достойного актёра? Как видишь, мой проект всё ещё в процессе. — Проект? Не очень-то лестное слово. — Но подходящее для случая. Считай мой интерес к нему исключительно научным. — А я? — А? — Я тоже твой проект? — Э-это… — запинается Руи, заламывая руки. На лице тенью залегает паника, уголок губ едва подёргивает. — Я не думаю о тебе, как о проекте. — Я совсем не против. — Что он несёт? — Мне просто любопытно, чего бы хотел добиться в моём случае. И чем продиктован твой научный интерес. Теперь уже оба тушуются, словно опозорились прилюдно. Цукаса несёт полную околесицу, мысленно кляня самого себя, а Руи выглядит так, будто в его голове осталось место для единственного желания: вернуться назад в прошлое и стать немым. — Мой интерес к тебе не… научен. Сердце подскакивает в груди. Цукаса вскидывает брови и поворачивается. Одно дело — думать об этом, и совсем другое — слышать. — Ни на сцене, ни за его пределами. — Он личный? — Мне казалось, это было понятно сразу после твоего возвращения в Японию. — Д-да. То есть… — Боже, прекрати мямлить. — Я лишь хотел узнать почему. — Почему я его испытываю? Или в чём он заключается? Цукаса нервно кивает и проклинает себя и свой длинный язык. Руи уже взял себя в руки и выглядит донельзя невозмутимым, чего не сказать о Тенме. Он уже знает, что красный до кончиков ушей, его бросает то в жар, то в холод. Отвратительная ситуация, в которой он снова беспощадно проигрывает. Руи тихо усмехается и качает головой: — О, мой дорогой, даром в этом мире ничего не получают. И тем более на заглядывают в мои мысли, — повторяет он слова из ранней сценки. Разве что теперь Цукаса уверен на сто процентов, что ответа сегодня не получит. И потому решает отступить. Они вновь погружаются в молчание, каждый наедине со своими мыслями. Цукаса прокручивает в голове разговор и испытывает странное чувство, название которому дать не может. Такое случается всё чаще и чаще наедине с Руи. Случайные прикосновения, дурашливые сценки с подтекстами и без дают, быть может, ложную надежду. Теперь ещё и это глупое замечание про интерес. Всё, как прежде. Как бы сильно Тенма ни желает этому радоваться, он в который раз ловит себя на мысли: «А достаточно ли этого?» Что подростком, что сейчас он смотрит на Руи с замирающим сердцем. С тоскливым и ноющим чувством обожания перед человеком, играющим в жизни не последнюю роль. С ужасом перед мыслью, что всё это — обман собственного голодного сознания. Решить всё это так просто — сделай шаг вперёд да спроси. Но именно этот шаг самый трудный, именно на него Цукаса и не может решиться, стоя и глупо смотря вдаль. Эта жуткая трусость — черта, которую мужчина сам в себе не любит — требует больше доказательств. Больше подтверждений тому, что это не однобоко. Что этот личный интерес — тот самый, о котором он думает. Цукаса едва слышно стонет и прячет лицо в руках, прекрасно понимая, что всё это запредельно глупо. Ну не смотрел бы так Руи, не касался его, не протягивал руку помощи столько раз, сколько это уже случилось. Не простил бы, продолжал ненавидеть и попросту вычеркнул Тенму из своей жизни. А тут вот как… Что ж, как говорил Камиширо: «По шагу за раз». Возможно, он и добьётся чего-то путного.

***

Догадки Руи оказываются верны: Хоши действительно не горит желанием лезть на тросы. Он нервно топает ногой и явно старается контролировать себя в разговоре с режиссёром на этот раз. Ошибся, получается, Цукаса. Предложение дублёра воспринято на удивление спокойно. Не считая одного крайне выразительного взгляда и чуть скривлённого рта, во всём остальном Хоши проявляет себя послушно. Вместе с тем начинается подготовка. Хотя сцена меняется не кардинально, Руи всё равно настаивает на нескольких прочих изменениях касательно музыки и реакции главного актёра. Отпустив труппу пораньше, сам он остаётся в зале и, задумчиво кусая кончик ручки, что-то выписывает в чистую тетрадь. Цукаса задерживается в дверях, одарив его прощальным взглядом. В такие моменты, когда Камиширо остаётся наедине со своим вдохновением, отвлекать его бесполезно и даже вредно. От внимания не ускользает и усталость на лице Руи — следы перенапряжения и переработки. Тенма вздыхает и выходит в главный коридор, параллельно проверяя время на телефоне. Двадцати-тридцати минут должно хватить.

***

Камиширо едва вздрагивает, когда в поле зрения появляется стаканчик с кофе, и вскидывает голову. — Я думал, все ушли домой. Почему ты ещё здесь? — Я тоже скоро пойду. Но сперва решил, что тебе не помешает выпить. Выглядишь уставшим. — И правда, не помешает. Спасибо, — благодарно кивает Руи и принимает стаканчик. Его пальцы на долю мгновения накрывают ладонь Цукасы, прежде чем тот успевает отстраниться. — Что ж, на этом моя работа окончена. Если вдруг тебе понадобится помощь с чем-то, пиши. — Останься. — Что? — Если у тебя, конечно, нет других планов. Я был бы не против компании. — Режиссёр устало разводит свободной рукой и делает глоток кофе, качнув головой в сторону тетради. Только сейчас Цукаса замечает, что рядом с ней лежит какой-то причудливый механизм, назначение которого остаётся большой загадкой. — Всё равно мысли толком не идут. Продолжу потом. Тенма выгибает бровь, но спорить не собирается. Оставив шоппер возле кресел, он опускается рядом с Руи и осторожно вытягивает ноги. Репетиции проходят каждый день, и хотя Цукаса потихоньку возвращается к своей привычной форме, конечности всё равно гудят от постоянных разминок и прогонов сцены на тросах. Камиширо залпом допивает остатки кофе и, отставив стаканчик, хватается за механизм. Ковыряется в нём так увлечённо, что Цукаса не может сдержать улыбки. Для чего Руи попросил его остаться — вопрос хороший, но зацикливаться не нём мужчина не собирается. Он не против провести время с другом даже так. В голову, однако, лезут другие мысли. Продолжение вчерашнего разговора, брошенного где-то на полпути. «По шагу за раз» — а он старается пробежать марафон. Сдержаться, правда, всё равно не получается: — Руи? — М-м? — О чём ты подумал, когда мы увиделись впервые? На той улице. Камиширо отрывается от копошения в маленьком механизме и поворачивается к Цукасе, едва вскинув брови. — Такой интерес к моей скромной персоне, я польщён, — чуть не мурчит шутливым тоном и коротко качает головой. — Почему ты вдруг спросил об этом? — Мы вчера разговаривали про старшую школу, и вот вдруг вспомнилось. Твоя реакция показалась мне странной, вот и всё. — Странной? Ну и ну, Цукаса, разве можно говорить такие жестокие вещи? Переживёт ли моё хрупкое сердце эти нападки? — сокрушается Руи, приложив руку к груди в деланной обиде. — Я ведь был страшно рад тебя видеть, а ты… — В том и проблема. — Что?.. Цукаса шумно выдыхает и, зарывшись пальцами в волосы, откидывает чёлку со лба. — Ты выглядел удивлённым, как будто увидел призрака. Не в плохом смысле, просто… Ты был рад. — Я так и… сказал? — На этот раз приходит черёд Руи удивляться. Он хмурится, разглядывая собеседника поверх очков, и словно пытается догадаться, к чему именно тот клонит. — Думаешь, я должен был упасть на колени и зарыдать? Или броситься на тебя с проклятиями и кулаками. Ну и представления у тебя обо мне… — Да нет же. — Видимо, прозорливости не достаёт мне. Боюсь, я не пойму, пока ты не объяснишь. Цукаса шумно тянет носом воздух и решается озвучить то, что мучило его все эти месяцы. Пальцы впиваются в подлокотники, вселяя слабое ощущение заземлённости. — Я до сих пор не понимаю, как ты меня простил, — чеканя каждый слог, медленно проговаривает. — А-а, — только и тянет Руи. Не удивлённо или резко, а с пониманием, словно последние кусочки загадки появились в его руках. Он откидывается на спинку и долго разглядывает потолок, размышляя о чём-то своём. Лишь когда Тенма начинает терять всякую надежду получить ответ… — А разве было за что прощать? Цукаса слабо улыбается и сглатывает, заглядывая в чужие глаза. Топкое золото обрамлённое ресницами — его погибель. — Ты добрее, чем я. Я бы так не смог. — Значит, — помедлив, подхватывает Руи. Механизм давно покинул его руки, вновь оказавшись на соседнем сидении, а остаточная шутливость испарилась с лица. Камиширо прикусывает нижнюю губу, снова о чём-то задумавшись, — окажись на твоём месте Нене, Эму или я, ты бы нас не простил? — Разве я мог!.. Нет! Я бы никогда… — Дыхание сбивается в горле, упираясь в сформировавшийся в нём ком. Одна мысль о том, что он мог презирать кого-то их, стискивает сердце болезненной хваткой. — Я бы никогда не стал держать на вас зла. Вы — мои дорогие друзья, и я бы поддержал любое ваше решение несмотря ни на что. — Так почему ты думаешь так про нас? — надавливает Руи. — С чего ты вдруг решил, что мы ненавидим тебя? — Потому что я был лидером труппы! На меня полагались, рассчитывали, а я… — Он замолкает, устало вздохнув. — Я не справился с возложенной на меня ролью и… — Подвёл нас? — Да. — Наступает несколько мгновений вязкого молчания. Мгновения, когда они обмениваются взглядами, вступая в немую борьбу. Грудь Цукасы тяжело вздымается в неритмичном дыхании, взгляд с трудом фокусируется на чём-то одном. — Я бесследно пропал на пять лет. Пять лет, Руи! Без связи, без объяснений. Ничего. — В этом ведь не было твоей вины? — Я мог повлиять в самом начале. Сказать, что сам буду поддерживать переписку, настоять, что буду укладываться в сроки и режим, установленные агентством. А я поверил ей, как последний идиот. Поверил, когда она говорила, что вы перестали мне писать. — И пять лет жил с мыслью, что мы оставили тебя в прошлом? — …да. Руи мягко качает головой и скрещивает руки на груди, выпрямляясь. На этот раз они сидят плечом к плечу, пока Тенма, опустив голову, продолжает пилить взглядом подлокотник. Когда-то ему было просто делиться правдой: стоило только сделать первый шаг, как вся остальная вываливалась следом. Но вот сейчас это больше похоже на проклятие, чем на дар. Он так давно жил с этими мыслями один на один, что делиться ими сейчас, давать понять, что он не благородный человек с непорочным разумом и чистыми мыслями, а слабак и тряпка, кажется чем-то неправильным и грязным. За язык, однако, Цукаса потянул себя сам, и сейчас приходится разбираться с последствиями. Едва ли у него получится остановиться. — Мы сильно переживали за тебя, это действительно так, — помолчав, аккуратно начинает Руи. — Но у нас ни разу даже мысли не возникло, что ты бы мог так нас бросить. — А если бы бросил? — Тогда мне пришлось бы оставить стажировку и театр и полететь в Штаты, чтобы узнать, не заменили ли нашего дорого лидера труппы кем-то другим. Цукаса сглатывает — и вдруг чувствует, как его охватывает совсем уж бесконтрольная дрожь. Страх, ожидание, разочарование, потянувшиеся за услышанным, сильнее и выше его. Он понимает, что это лишь глупая шутка, что-то, что не имеет под собой никакой опоры, но всё равно не может остановиться: — Почему ты не прилетел? — выпаливает он. — Прости?.. Тенма мотает головой, понимая, что последние слова прозвучали совсем уж резко, грубо. Так, как Руи того не заслуживает, в какой бы ситуации они ни оказались. Он досчитывает до десяти у себя в голове, успокаивается и продолжает уже ровным голосом: — После того, как закончилась стажировка, как ты разобрался с театром… Была ли у тебя возможность прилететь? Камиширо поджимает губы. Цукаса жадно ловит каждую его реакцию, всматривается под звонкий гул сердца в ушах и пытается предугадать ответ, который сейчас услышит. Однако он уже знает, к чему всё идёт. — Была. — …понятно. Извини, я не должен был повышать на тебя голос. У тебя были свои дела, уверен, игра в догонялки со мной явно не была у тебя в приоритетах. — Цукаса. — Нет-нет, я понимаю. Ты столько добился за это время. Стажировка, театр, оглушительный успех… Я правда горжусь тем, что дружил с тобой в школе. И ни за что бы не хотел отбирать у тебя это всё. — А его всё несёт и несёт. Говорить о своих чувствах к Руи он не собирался, как и оголять мысли, однако ситуация будто требует от него такого шага. — Ты бы видел, как у тебя глаза горят, когда ты стоишь на сцене. Когда объясняешь что-то актёрам или помогаешь довести сцену до ума, работая с реквизитом. Это твоя стезя и призвание, Руи. Ты… восхитительный человек. Руи слушает его, широко распахнув глаза и даже чуть выпрямившись на кресле. Он выглядит поистине потерянным, словно все слова и мысли эвакуировались из его головы в экстренном порядке. — Я не… — чуть сиплым голосом, спустя долгое молчание, начинает Камиширо. — Я хотел прилететь. Несколько раз. По телу будто проходит разряд тока. Цукаса раскрывает рот — да так и замирает, понимая, что отвечать совершенно нечем. В каком смысле «хотел»? Прилететь в Америку? К нему? — Но не прилетал? Руи медленно качает головой и сплетает пальцы. Указательный вновь начинает отбивать ритм по тыльной стороне ладони — нервничает. — Каждый раз меня отговаривали. Мол, это плохая идея, и своим приездом я принесу больше вреда, чем пользы. Да и у меня самого были… свои причины. — Какие? — Я не хотел поступать эгоистично. Мой приезд действительно мог вызвать нежелательные эмоции со стороны нас двоих. — Обивка кресла едва шуршит в такт движениям Руи. Голос звучит тихо, поло и взвешенно, словно и сам Камиширо не готов делиться тем, что происходит у него в голове. — Ты говорил, что не хотел отбирать у меня театр и возможности. Я могу ответить тем же. — Это единственное, что тебя останавливало? Цукаса поднимает голову, выискивая зрительный контакт. Руи наконец отрывается от созерцания балок на сцене и отвечает вниманием на внимание. В его глазах мерцает что-то, что Тенма видел давным-давно. Что-то, что списывал на игры воображения или собственную юношескую неопытность. Однако этот огонёк и сейчас там. Мягкий, истёртый какой-то невыразимой болью, но посвящённый ему одному. — Нет. Цукаса соврёт, сказав, что не хочет узнать. Ой как соврёт. Потому что события того дня, их момент у кровати и то, сколько шагов навстречу делает Руи — всё это наконец начинает складываться в единую стройную картину. И если Камиширо сейчас признает, подтвердит, что догадки — не догадки вовсе… — Однако то — лишь тень прошлого. Не представляю, как это касается нашего разговора. Чем бы я ни руководствовался, сейчас это не так важно. Тенма знает наверняка, что если не дожмёт, если позволит ему уйти от темы, кто знает, когда ему ещё предоставится такая возможность. Рваный выдох, сжатая в кулак рука и взгляд острый, решительный. Нельзя показать, что ему страшно. Что последующие слова — да и что там, предыдущие тоже — даются ему с великим трудом. — Я видел твои сообщения. Это признание — как пощёчина. Резкая, оглушительная, ведущая к звонкой тишине. Режиссёр на мгновение застывает, перестав, кажется, даже дышать. Его взгляд, ошарашенный до невозможности, встречает взгляд Цукасы на мимолётное мгновение. — Вот как… Должен признаться, мне немного неловко, — Руи смущённо усмехается и отводит взгляд в сторону. — Я записывал их не в совсем ясном состоянии рассудка. Боюсь, доверять им не стоит. Это ненадёжный источник информации. — Но ты говорил искренне. Мне не кажется, что ты выдумывал тогда. Камиширо криво улыбается и отворачивается под сухой смешок. Ладонь подпирает щёку, скрывая губы за длинными пальцами, — так, что следующие слова выходят приглушёнными: — Твоя догадливость станет моей смертью, Цукаса. Помяни мои слова. — Значит, я прав? Всё, что ты говорил… по-настоящему? Руи стягивает очки, пряча их в нагрудный карман, и поворачивается к нему. Смотрит долго, выразительно, ищет что-то, понятное ему лишь одному. И внимание это цепкое, тягучее, то, от которого и деться некуда. Не то чтобы Цукаса хотел. Но по спине всё равно пробегают мурашки. — Да. — И даже те сообщения на Новый год? То… то голосовое и сообщение после? Режиссёр опускает глаза. Бровь едва заметно дёргается, в уголках губ залегают морщины от кривой улыбки. В этот раз Руи всего лишь кивает, будто признаться в этом вслух, словами, уже не способен. Но внутри Цукасы что-то расцветает. Ему вдруг становится невыносимо горько, что он так и не прослушал то голосовое, предпочтя расшифровку. Знай он тогда, что встретит Руи так скоро, смог бы переступить через себя? Смог бы услышать, как Руи называет его «Моя звезда», как прежде? Смог бы протянуть руку первым? Тенма поднимает голову и смотрит на него совершенно иначе. Руи, его улыбчивый и невозмутимый Руи, стоящий за него горой, подтверждающий свои слова действиями раз за разом — что творится у него внутри? Он всегда улыбается с неугасающей теплотой, едва взгляд падает на Цукасу, и никогда не делится тем, что происходит у него. Весь его силуэт, благородный и несгибаемый на первый взгляд, поддет какой-то невыносимой усталостью. Актёр улыбается вопреки себе и решает: хватит бегать. Не пора ли развернуться и сделать собственные шаги навстречу? — Руи? — Молчание. Выжидательное, сверкнувшее полным вниманием лишь по едва заметному повороту головы. — Я тоже скучал по тебе в Америке. Очень, очень скучал. Резкий выдох. Дрожь. Оборот. Длинные пальцы впиваются в подлокотник, и прежняя отрешённость от разговора сменяется абсолютной растерянностью. По блеску в глазах, по стиснутым зубам и играющим желвакам на скулах Цукаса догадывается, что принял верное решение. — Ты… — шепчет Руи. — Ты правда?.. — Правда. Я не переставал думать о тебе ни дня там, — голос стихает, подстраиваясь под тон режиссёра. Цукаса чувствует, как румянец закрадывается на щёки и разгорается под обескураженным взглядом Руи. — И мне очень жаль, что мы потеряли эти семь лет. Камиширо прикусывает губу и слабо кивает. — Мне… мне тоже. Прости. — За что? Вместо ответа — тихий вздох. Руи легонько взмахивает рукой и будто просит забыть о том, что он только что сказал. Но в этот раз Цукаса замечает в нём лёгкую перемену: словно огромный груз упал с его души, наконец позволив вдохнуть полной грудью. Жаль, что они не могли поговорить так раньше. — Руи? — М-м? — Мне нужна твоя помощь ещё кое с чем. — Что-то случилось? С тихим смешком актёр приваливается к плечу Руи и достаёт телефон. Пора сделать то, на что стоило решиться давным-давно. — Нет. Я хочу позвонить родителям. Рассказать, что я… вернулся. Режиссёр молча кивает и терпеливо ждёт, пока Тенма набирает номер по памяти. Удивительно, как легко ему даются эти цифры даже спустя много-много лет. Но дальше следует самая трудная часть. Гудки и ожидание. Актёр судорожно вздыхает и, аккуратно коснувшись указательным пальцем ладони Руи, приподнимает голову, безмолвно прося разрешения. «Конечно», — одними губами произносит тот и призрачно улыбается. Цукаса аккуратно вкладывает свою руку в его и, захваченный комфортной тишиной и напряжением гудков, позволяет себе то, о чём прежде мог только мечтать. Сплетает их пальцы. Аккуратно на первых порах, так трепетно, будто боится, что его оттолкнут. Однако Руи не бежит. Не думает даже. Пальцы накрывают чужую ладонь в оберегающем жесте — и режиссёр опускает голову вбок, упираясь щекой в чужую макушку. Гудки обрываются. — Алло?.. — из динамиков раздаётся немного уставший и заметно постаревший голос. — Морико Тенма, слушаю Вас. Поперёк горла встаёт ком, к глазам подступают слёзы. Сейчас нельзя. Никак нельзя. — Привет, мам, — негромко произносит, борясь с накатывающей тошнотой. Тишина на том конце провода почти оглушительная. Проходит секунда, две, три — все десять, прежде чем мама дрожащим голосом спрашивает: — Цу… Цукаса? Это ты? Правда ты? Цукаса слышит в нём едва сдерживаемые слёзы. И самого пробивает. Мама никогда не плакала: ни когда они были маленькими, и Саки нескончаемо болела, ни когда старший сын уезжал в Америку на неопределённый срок. Он слышит её такой впервые. Плотный ком встаёт поперёк горла. Цукаса судорожно сглатывает — и вдруг чувствует, как чужая рука чуть крепче сжимает его, напоминая, что он в этом не один. Заставляя вспомнить, что мужчина, вроде как, хотел прекратить бегать. — Да… Да, это я. Всхлип. Сдавленный, явно сквозь ладонь, занжмающую рот. На то, чтобы контролировать собственный голос, уходит остаток сил. Цукаса заставляет себя улыбнуться, чувствуя, как бесконтрольно дрожат губы и как слёзы катятся по щекам. — Мам… Мам, не плачь, пожалуйста. — Боже мой, откуда ты звонишь? Ты в Америке? В Японии? У тебя всё хорошо? — Она и не слышит его, продолжая засыпать вопросами. Ни в одном нет ожидаемой злости или неприязни. Лишь искреннее облегчение и радость слышать его. — Ты в порядке? Не болеешь? Хорошо кушаешь? Какое… какое счастье, что ты позвонил… Мама тараторит и тараторит, словно боится: не успеет о чём-то спросить, упустит важную деталь — и всё. Больше не дозвонится. Ей вновь оборвут провода на несколько лет. — Мам, я… — Цукаса откашливается, делая небольшую паузу. Даже годы актёрского мастерства не позволяют ему скрыть истинные чувства полностью. — Я вернулся в Японию. — Вернулся? Правда вернулся? О, нам нужно встретиться! Обязательно, обязательно встретиться! Скажи, когда у тебя есть свободный вечер? Я скажу папе и Саки, чтобы они взяли отгул. О, или, если ты сильно занят, мы можем приехать к тебе сами. Когда ты улетаешь? Вздох. Достаточно этого притворства. — Я не… Я вернулся. Насовсем. Цукаса возводит глаза к потолку и устало прикрывает припухшие веки. Сердце гулко бьётся в груди, не позволяя думать рационально. Одну мысль он, правда, держит на периферии всегда: этот разговор не должен состояться по телефону. Нужно рассказывать обо всём лично. — Я свободен завтра вечером, около пяти, но если это… — Конечно удобно! Приезжай обязательно! Живём мы там же, где раньше. Помнишь? Может, тебя встретить? — Я помню, — негромко вздыхает Тенма. Да и разве мог когда-нибудь забыть? — Помню, мам. Я приеду. — Мы тебя очень, очень ждём, Цукаса, — в этот раз в голос проскальзывает улыбка. Такая, что нетрудно представить её перед глазами. — Я люблю тебя, мой милый. Спасибо, что позвонил. — И я тоже… тоже тебя люблю. До завтра, мам. Он отключается первым — и наконец позволяет себе судорожно всхлипнуть. Телефон оказывается на соседнем сидении, свободная рука накрывает глаза, растирая их. Присутствие Руи действительно помогает, пускай и чуть-чуть: приятно осознавать, что Цукаса не остаётся наедине со всем, что его мучает. — Как ты? — уха касается шёпот. Мужчина отнимает руку и опускает взгляд к сплетённым пальцам. Молчит долго, да пусто — в мыслях царит звенящая пустота. Будто сознание не успевает догнать реальность происходящего. Наконец он медленно качает головой. — Не знаю, — сдавленно отвечает, чувствуя внутри сосущую пустоту, сопутствующую тяжёлому разговору. — Правда… не знаю. — Я могу что-нибудь для тебя сделать? — Ты и так сделал для меня много. Спасибо, что… остался рядом, но сейчас я должен сделать это самостоятельно. Сам заварил эту кашу. Руи понимающе кивает и осторожно оглаживает большим пальцем чужое запястье. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но оттого более значимое. Оно будто лишний раз подтверждает — если тому вообще теперь нужны подтверждения: даже если Цукаса будет решать проблему самостоятельно, он больше не останется один.