built for breaking

— Ты какой-то бледный сегодня. Не заболел? Цукаса отвлекается от созерцания грязного постельного белья и качает головой, выдавливая улыбку. Последние несколько часов проходят, как в тумане, и вместо бесцельного прожигания времени без возможности на чём-либо сосредоточиться он выбирает работу. Мужчина, однако, понимает, что вскоре ему придётся держать весьма неприятный разговор: прошла всего пара месяцев с тех пор, как он стал здесь работать, а уже собирается увольняться. Непорядок. Только с растущим количеством репетиций и дополнительных обязанностей, связанных с проверками старых реквизитов, времени не оставалось ни на досуг, ни на сон толком. С губ срывается вздох: — Да нет. Думаю много. — О-о, так это тем более вредно. То-то ты весь напряжённый и морщинистый ходишь. Рано тебе пока, — тётушка качает головой, поведя пальцем в воздухе. — Я тебе вот что скажу. Ставь чайник и присаживайся. Перерыв тебе явно нужен. — Да неудобно как-то… Время уже позднее, клиенты часто заходят. — Ну и что мы им, мешаем что ли? Поперёк коридора сидим? В номер не даём зайти? Не глупи, — хозяйка отеля чинно вздыхает и постукивает ноготками по столешнице. — Или тебе уже тётушка не мила? Во взгляде появляется смирение. Вздохнув, Цукаса кивает и удаляется в подсобку: поставить чайник и сполоснуть чашки. Мысли под шум воды идут те ещё. Носись не носись от разговора, а он всё равно рано или поздно состоится. Вопрос лишь в том, случится это сейчас, когда он в более-менее нормальном физическом состоянии, или уже в больнице, на почве переутомления? Щелчок чайника обрывает цепочку размышлений. Спустя некоторое время мужчина выходит обратно в холл с двумя чашками чая в одной руке и с блюдцем — в другой. По пути он кивает клиентам в знак приветствия и ныряет под стойку, едва не расплескав кипяток на руки. — Ну вот, совсем другое дело. Печенье себе бери, мне от сладкого уже дурнеет, — тётушка взмахивает рукой и аккуратно дует на чай, чуть вскинув брови. — Тем более тебе покупала. Кушай. Тенма сдавленно усмехается, краем глаза разглядывая печенье в виде звёздочек с белой глазурью. Подобное отношения отправляет его прямиком в прошлое, когда парень жил в окружении подобного символизма. Мягкие подушки, пижама, канцелярия, брелки… После, правда, перерос это всё, но тёплые воспоминания всё равно сохранил. — Спасибо. — Да ну брось ты. Было бы за что. — Очередной глоток с последующим сладостным вздохом. — Хорошо чай делаешь… Жалко даже, что я не могу оставить тебя тут на полноценную работёнку. Гонять чаи со мной и денюшку получать, что скажешь? Хорошо звучит? — Хорошо. Даже слишком. — Во-о-от, то-то же. Бесплатный сыр. Подсела бы тебе на шею и давай по бокам хлестать. Совсем бы остервенела, перестала ценить, что имею… — Из-за чая? — усмехается Цукаса. — Я тебя умоляю, из-за чая и на преступления шли! Не надо недооценить такие простые вещи. Дьявол-то он, это, в мелочах кроется. Так говорят. Дьявол в мелочах… И то верно. Тенма устало качает головой и делает ещё несколько обжигающих глотков. — Так что, как театр-то твой? Всё получается? Не сел твой дружок тебе на шею? — сделав радио чуть потише, тётушка вновь обращает к актёру цепкий взгляд. Тема театра всегда для неё особенно интересна — быть может, из-за огромный почвы для слухов и сплетен, собирать которые хозяйка обожала. — Скорее я ему. Сейчас мы активно работаем над сценой. Вводить такие поздние правки обычно не принято, но Руи загорелся идеей, так что… Ну, скажем, отговаривать его уже бесполезно. — И с правками ему помогаешь ты? — Я их и предложил, — пожимает плечами. Взгляд снова упирается в потолочный вентилятор, описывающий круги. Плавные движения успокаивают, пусть и немного кружат голову, но слова даются много легче. — Поймал себя на мысли в какой-то день: он ведь столько сдерживается, не выкладывается на полную. Раньше я думал, что он изменился за время моего отсутствия, а тут… Сам себе рамки поставил. — О-о, звучит ужасно. — Так и есть. Ему плохо в рамках. До невозможности. Сам как-то говорил, что душно становится и вдохновение быстро иссякает. Удивительно, как он столько продержался. — Человек-то представительный, важный, вон, какой ходит, — не преминет вставить тётушка, активно кивая. — Серьёзный, насупившийся, будто Атлант с грузом на плечах. — Атлант? Не знал, что вы увлекаетесь греческими мифами. — Шибко ты много знаешь! Тебе волю дай, тётушка и простушкой станет, и дурочкой в придачу. — Да я бы ни за что… — Да за что, за что. Ты, милый мой, не забывай, что глупость присуща каждому человеку без исключения. А дружку твоему — так вдвойне. — Вы про Руи? — Больше я твоих друзей не видела. Но если они у тебя все такие важные и суровые, пора бы и разнообразить свой круг. В голове тут же всплывает образ взрослого Тойи. Мужчина прячет улыбку в чашке и тихо усмехается: — Простите, не хотел Вас обидеть. Вот только Руи тоже глупым не назвать. — Академически — ни в коем случае. Во всём остальном — пожалуйста. Глупый он до мозга костей, но притворяется хорошо. Ни разу не видела настолько чистой и достоверной игры в реальной жизни. Чуть не поверила. — Вы с ним встречались? — А ты как думаешь, кто его к тебе в комнату пустил? Цукаса прикусывает нижнюю губу и слабо кивает. Действительно, сплоховал. Вопрос прозвучал так невпопад, что ему самому теперь стыдно, что не сдержался. Руи ведь и сам говорил, что заказывал им завтрак через хозяйку. — Но знакомство наше началось на день раньше. — А?.. — Накануне всего этого… грязного дельца ко мне заскочил совершенно удивительный человек. Я ещё смотрю на него и думаю: больно он богатенький для такого места. Такие либо носом крутят и выбирают место получше, либо для совсем уж тёмных дел собираются. Так я ему так и говорю: Вы, это, местом ошиблись, тут в паре кварталов есть отель получше. Под Вашу стать, так сказать. Руи… был здесь раньше? Цукаса хмурится, крепче обхватив чашку, и пытается осознать происходящее. Для чего? Почему не рассказал об этом? — А он мне давай деньги предлагать с порога. За молчание. Так и так, у Вас тут проживает такой-то, такой-то, по его душу вскоре заявится журналист. — Он заплатил за то, чтобы Вы отказались от интервью? — Ага. Обычно платят за клевету, а тут вон как. Только я денег не взяла. Наотрез отказалась. Мне чужого не надо. — И журналист пришёл? — Как по часам. Так я его послала куда подальше, ещё и слово использовала такое, крепкое. Лицо у него перекосилось — умора. А с другом твоим мы ещё через день потолковали, пока ждали ваш завтрак. Вот тогда-то я окончательно убедилась в своих догадках. — Каких? Мужчина невольно подаётся вперёд и вцепляется в хозяйку таким внимательным и, чего уж, отчаянным взглядом, что самому нехорошо становится. Со всем происходившим и происходящим он и подумать не мог, что столькое остаётся за пределами его знаний. Конечно, почему хозяйка вообще решила ему об этом рассказать — вопрос правильный, но тот явно останется без ответа ещё некоторое время. — Всё-то тебе расскажи да объясни. Ан нет. Если он с тобой не поделился, то я и подавно не буду. Это всё-таки межличностное, а в такое лезть нехорошо. Захочет — узнаешь, не захочет — не узнаешь. Вот и всё. Всю эту информацию только предстоит уложить в голове. Цукаса тягостно вздыхает и опускает глаза на остатки чая, плещущиеся на дне чашки. Беседа складывается странно и немного однобоко. Он-то только вопросами сыпет, даже толком вставить ничего не может из-за отсутствия какого-либо понимания ситуации. Для него она достаточно прямолинейна: Руи вступился и сделал всё, чтобы сберечь Цукасе репутацию. Актёр не покривит душой, не скажет, что не испытывает за это огромной благодарности и нежности. Однако… о чём таком могли говорить тётушка с Руи, что первая отказывается разглашать какие-либо детали, называя Камиширо глупым, а последний ни разу не упомянул об этом? Не то чтобы режиссёр должен докладывать ему все подробности его жизни, просто… именно этот разговор кажется чем-то важным, необходимым кусочком пазла, готовым встать на место. — Я поговорю с ним. — Давно пора. Мужчина вскидывает голову, ловя на себе пронзительный взгляд. Лишённый прежнего юмора, острый, выедающий. И слова хозяйки звучат так двояко, что первым делом мысли рвутся не к нынешней ситуации, а той, что погребена в слоях времени. К брошенному на полпути разговору, оставшемуся без ответа. Цукаса сглатывает и кивает. И вместе с тем понимает, что ходить вокруг да около уже поздно. — Мне придётся уволиться. Простите, что не… — Ах, какая жалость! — театрально вздыхает тётушка и пододвигает к краю пустую чашку. — Совсем не дал мне поездить у тебя на шее. Ай-яй, беда бедой с вашим поколением. Ну ничего, переживу. Уноси чашки и иди к себе. Я и так тебя задержала дольше обычного. Вместе с тем она отворачивается к радио и теряет всякий интерес к диалогу. Тенма неспешно поднимается с дивана, берёт пустую чашку и окидывает печальным взглядом нетронутое печенье. Так увлёкся, что совсем забыл. — Забирай к себе в номер. Сам поешь, друга угостишь, — через плечо бросает тётушка, не отрываясь от настраивания волны. Любопытная она женщина, но в душе неплохая. Цукаса закусывает кончик звезды меж зубов и удаляется в каморку, чувствуя, как вкус белого шоколада расползается по языку.

***

Футболка… Нет, рубашка будет куда лучше. Хотя вечер семейный, нельзя забывать его обстоятельства. Нужно выглядеть представительно, но не так, будто он чересчур старается. А ещё стоит купить какой-нибудь подарок? Негоже заявляться с пустыми руками в чу… в гости. Ещё и на улице, как назло, холодно. Цукаса нарезает очередной круг по комнате, проклиная погоду. Он и не помнил даже, чтобы осень в Японии была настолько промозглой. Всё будто играет против него, подбивая принять простое решение: остаться в номере, укрывшись одеялом с головой, и будь что будет. Так проще — но не значит, что лучше. Пальцы закрываются в волосы под нервный стон. Надо было дать себе фору. Он ведь совсем не готов… Это… Поток оголтелых мыслей, хаотично вбивающихся в стенки черепа, отвлекает вибрация телефона на столе. [7 ноября, 12:12 Мне кажется, или даже до моего дома донеслись громогласные шаги и вибрации воздуха, вызванные твоей неусидчивостью?] Цукаса негромко фыркает, не находя в себе, правда, сил по-настоящему разозлиться. Не сбавляя темпа, он спешно набирает:

[7 ноября,

12:13

сегодня очень и очень серьёзный день!]

[7 ноября, 12:14 Нужна помощь?] Сказать «нет» — всё равно что обмануть, наверное. Потому что помощь ему действительно нужна. Какая — это уже дело десятое. Сейчас Цукаса понимает, что если останется один ещё хотя бы на час, то накрутит себя до невообразимой степени. Ведь просить помощи у друзей — совершенно нормальное и даже общепринятое явление.

[7 ноября,

12:15

ты сегодня занят?]

[7 ноября, 12:16 У меня есть несколько часов свободного времени. Хочешь, я тебя отвезу? На улице холодно, и едва ли стоит портить вечер трудной дорогой.] [7 ноября, 12:16 Да и я бы не предлагал в противном случае] Наверное, это действительно так. Цукаса выдыхает и соглашается, растирая свободной рукой переносицу. Порой ему совершенно не нравится, как сильно он полагается на Руи — но вот с другой стороны, разве есть в нём силы отказаться, когда тот сам настойчиво предлагает? Получив на последний вопрос вполне себе точный ответ в голове и договорившись о времени, Тенма возвращается к приготовлениям. Разборки с небольшим гардеробом ещё никогда не были настолько… муторными.

***

Прежде чем отправиться к родителям, Цукаса просит завернуть в небольшую кондитерскую, расположенную на подъезде к району. В салоне играет негромкая мелодия — что-то из водевилей восьмидесятых, пейзажи плавно проносятся мимо под пристальным взглядом мужчины. Время от времени он вставляет какие-то совершенно дежурные фразы для поддержания разговора, отдав предпочтение задумчивому молчанию на остатке пути. Функционирует он почти машинально, и, стоя перед красивой выпуклой витриной в небольшом магазинчике с прилегающим кафе, Цукаса немного растерянно выбирает пирожные и печенье, полагаясь на ту информацию, что сохранилась в его голове. Маме нравится вкус дыни, отец предпочитает мёд, в то время как Саки часто покупалась на уникальное и цветастое оформление, не имея особой избирательности во вкусе. Цена выходит кусачая, только и с родителями Тенма не каждый день видится. Расплатившись наличкой, он выходит на улицу и семенит к машине, не дав себе толком замёрзнуть. И снова молчание. Цукаса отворачивается, подперев ладонью подбородок, и пытается приготовиться хотя бы морально к тому, что вот-вот произойдёт. Но, как его уже научила жизнь, сколько ни представляй, реальность всё равно куда интенсивнее и резче. Когда вид за окном сменяется на когда-то родной, а машина начинает замедляться, мужчина резко выпрямляется и выдыхает через нос. Вот оно. — Спасибо, что подвёз, — деревянно благодарит Цукаса. Руи лишь качает головой и, постучав пальцами по рулю, вздыхает: — Нервничаешь? — Так заметно? — Мгм. — Просто… А-а, я не знаю… Мы не виделись столько лет, с чего мне начинать разговор? Как в глаза им вообще смотреть? — Они любят тебя. Поверь, иногда этого достаточно. — Думаешь? Цукаса цокает языком, с трудом разобравшись с ремнём безопасности, и упирается в серьёзный, глубокий взгляд. Любые слова мигом вылетают из головы, оставив позади лишь звенящую пустоту. Руи медленно кивает и выдыхает, наконец разорвав затянувшееся молчание. — Понимаю, почему ты так настороженно относишься к людям, но мне кажется, что твоя семья — последние, кого стоит подозревать. Тебе так не кажется? «Кажется» — хочется сказать, только язык предательски прилип к нёбу. Цукаса ведь и сам понимает, что его семья не такая, и всё это — лишь иррациональная реакция. Нужно всего-то взять себя в руки, преодолеть знакомый дворик и позвонить в дверь. Всё. Так просто. И сложно одновременно. Не дав себе времени на размышления, он резко выдыхает, сжав руки в кулаки, и отворачивается к двери. Быстрее начнёт, быстрее закончит. Сомнительное отношение, когда дело доходит до таких ситуаций, но на иное он просто не способен. — Напишешь, как закончишь? — раздаётся из-за спины. — Конечно. Конечно… — Тенма снова выдыхает и выскакивает на улицу, тут же поёжившись. Желание вернуться в тёплый салон и уехать обратно сильное, но ещё не вышедшее за рамки. — Ещё раз спасибо. — Не за что, — улыбается Камиширо. Лукаво и просто одновременно, так, что Цукаса готов растаять даже в холодную ноябрьскую погоду. — Ни пуха, ни пера… — К чёрту, — подхватывает актёр и машет рукой на прощанье, прижимая пакет с подарками к груди. Дело теперь за малым. Сделать эти шаги. Позвонить. Сделать шаги. Позвонить. Или лучше постучать? Цукаса борется сам с собой, аккуратно приоткрывая ворота и заходя внутрь. Сзади раздаётся скрип шин, оповещая об отъезде Руи. Знакомый вид садика, почти не изменившего за время его отсутствия, окунает в воспоминания с головой. Та же каменная дорожка, садовые фонарики и аккуратные кусты по бокам. По крайней мере любовь его матери к садоводству осталась такой же сильной. И чем ближе становится дверь, тем труднее Цукасе сдержать эмоции. Он сглатывает и останавливается напротив, робко приподняв руку. Наверное, стоит просто поздороваться? Сделать вид, что ничего не произошло, или рассмеяться, состроив надёжного и добросовестного сына? Но не слишком ли это? Не подумает ли семья, что все эти годы для него ничего не стоили? Что он не скучал по ним? …нет-нет, это последнее, чего он хочет добиться. Может, броситься обнимать маму? Рассыпаться в извинениях, пообещать, что этого больше не повторится? Но ему ведь не девять, и Цукаса не за разбитую вазу просит прощения. Этот подход слишком несерьёзный, слишком… театральный и раздутый для ситуации. Холод тонкими иголками покалывает замершую в воздухе руку. Цукаса утыкается носом в ворот куртки и прикрывает веки, погружаясь в тягостные размышления. Вот же… Было столько времени подумать, а он как полный дурак ворон считал. Будь что будет. Решит на месте. Палец нажимает на звонок — следуют короткая трель и несколько секунд тишины. Сердце бьётся в груди так часто и больно, что и дышать приходится чаще. Тенма пытается успокоиться, честно пытается, но каждая попытка заканчивается головокружением и лёгкой дрожью в конечностях. Руки сдавливают пакет до хруста — пальцы смяли какую-то из упаковок. — Вот чёрт… — тихо ругается Цукаса и опускает голову, надеясь незаметно расправить помятый уголок и молясь, что по неуклюжести не раздавил печенье. Краем уха он улавливает торопливые шаги и ускоряется сам. Чей-то приглушённый голос, щелчок замка — и едва мужчина поднимает голову, открыв рот в попытке поздороваться, как уже в следующую секунду он оказывается в крепких объятиях. Мамины руки обвивают шею, а грубоватые пальцы зарываются в волосы, прижимая его голову к себе. Тихий всхлип лишает Цукасу возможности подумать или хотя бы отреагировать с долей хладнокровия. Высвободив руку, он обнимает маму в ответ и прижимается щекой к её макушке, крепко зажмурившись. Он снова чувствует себя мальчиком, любимым и нужным ребёнком. И это становится последней каплей. Ни единой мысли, ни единого плана не остаётся в голове, когда в уголках глаз выступают слёзы, а с губ срывается жалкое: «Мама…» Они стоят так долго, прежде чем женщина делает шаг назад и, аккуратно обхватив ладонями его щёки, всматривается в черты лица. Цукаса, впрочем, делает то же самое. Мама заметно постарела. На лице появились морщины, взгляд подделся невыразимой усталостью, а в волосы закралась редкая седина. — Ты сильно похудел, — первое, что говорит она, слабо улыбнувшись. — Но глаза у тебя всё те же. Добрые. — Морико! Ты решила заморозить нашего бедного ребёнка? — из коридора раздаётся мужской голос. — Впусти его внутрь! Женщина тихо вздыхает и, нежно прижавшись губами к щеке сына, приглашает его в дом, прикрыв за ними дверь. Цукаса делает несколько шагов внутрь — и чуть не оказывается сбитым с ног. С одной стороны его обхватывают сильные руки, с другой — тонкие женские, обнимающие, однако, с куда большим остервенением. С губ срывается тихий хрип. Мужчина приподнимает голову, хватая ртом воздух, и погружается в знакомые ощущения. Отец так и не изменил одеколон за столько лет, в то время как Саки всё ещё отдаёт предпочтение лёгким фруктовым ароматам. Ладони сестры грубоватые, как у мамы, в отличие от мягкой кожи папы. И голоса у них совсем не поменялись. К горлу подкатывают слёзы. Дышать становится тяжело, весь мир исчезает за влажной пеленой — у мужчины даже нет возможности сберечь себе лицо и спрятаться. — Мне нечем… — только и сипит он, понимая, что воздуха в лёгких действительно остаётся не так много. — Вы его задушите сейчас, — вздыхает Морико. — Дайте ему хоть обувь снять. — Так мы ему разве мешаем? — Вот-вот, разве мешаем? Цукаса, мешаем или нет? — А-а, я-я не… — лопочет тот, переводя растерянный взгляд с сестры на отца. Те едва улыбаются уголками губ, давая понять, что вопрос этот крайне несерьёзный. — От-пу-сти-те, — чеканит мама. — Как дети малые, ей-богу. Те ворчат, но всё-таки отступают. Мужчина делает глубокий вдох и обводит взглядом свою семью. Время действительно не прошло мимо них незамеченным. Папа постарел сильнее, выглядя заметно старше своего возраста, Саки коротко постриглась. Стиль в одежде, правда, почти не изменился, сохранив подростковые очарование и дерзость. Однако… встреть её Цукаса на улице, прошёл бы мимо, не узнав. Такое странное чувство. Непонятное. Он видит знакомые черты, понимает, кому они принадлежат, но мозг будто отказывается складывать единую картинку. Как было с Руи и Тойей в своё время. Только здесь это ощущение обострено до каких-то невероятных масштабов. Цукаса благодарно кивает маме и, стянув куртку и обувь, проходит дальше. Саки тут же пристраивается сбоку, обвив рукой его локоть, и о чём-то радостно щебечет. Тенма слушает её внимательно, пусть и теряется немного: ностальгия такая сильная и живая, как будто он и не уезжал никуда. Вот он просто вернулся с очередных вечерних занятий и собирается ужинать с семьёй. Из горла рвётся горький смешок. Внутри всё так же. Просторная гостиная, выходящая в кухню, тёплые цвета, растения и сувениры, привезённые из поездок и командировок. И пахнет здесь ровно так же, как он помнит: едва уловимый аромат дерева и малины порой смешивающийся с запахами с кухни. — Вот мы с мамой гадали-гадали, каким ты стал, — тянет сестра и возводит к нему большие, сверкающие глаза. Цукаса отвечает ей нежной улыбкой. — А ты всё такой же. — Это плохо? — Не знаю! Если такой же дурачок, как раньше, то нет, наверное. — Я-то дурачок? — Ну не я же! — Саки показывает ему язык и усмехается, резким движением растирая правый глаз. На стенах висят детские фотографии его и Саки. Какие-то отдельные, какие-то сделанные вместе. Здесь целая история: начиная с детского сада и заканчивая выпуском из университета. Цукаса зачарованно смотрит на них, кивая в такт разговору Саки. Уже как-то рассеянно. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Руи, конечно, говорил, что так и будет, да и сам актёр это понимал, но… Не бывает так просто. — Мама наготовила кучу-кучу всего, как ты любишь. Даже торт купила. Большой такой, со сливками. — Со сливками? — Ага, и с клубникой. Сказала, что нужно отпраздновать твоё возвращение. Нос улавливает знакомые запахи: мама приготовила карри, как прежде, и, судя по всему, свинину. Желудок, не желавший принимать в себя ни кусочка с самого утра, жалостливо сводит. Пальцы нервно сжимают ручки подарочного пакета. — А ещё мы прибрались в твоей старой спальне. Теперь там так чисто, что можно хоть с пола есть. Ну, разве что с пола есть не надо, это я так, к слову сказала… Но все твои вещи на местах. Цукаса сглатывает и резко останавливается, встреченный удивлёнными взглядами. Понимает, что это глупо. Не надо будить лихо, не надо поднимать неприятную тему и рушить эту семейную идиллию. — Простите, — тихо извиняется он и аккуратно высвобождается из хватки сестры. Поворачивается к родителям, с едва удерживаемой храбростью перехватывает их растерянные взгляды. «Замолчи, Цукаса. Замолкни». — Я не могу… Я не… «Заслужил?» — наверное, подходит хорошо. Потому что он не может ворваться в быт этой семьи и сделать вид, что ничего не случилось. Он не может позволить себе играть в беспечность, причинив этим людям столько вреда. И видя, как они разыгрывают ради него счастье, мужчина не испытывает ничего, кроме отвращения к самому себе. — Присаживайся, милый, — мягко увещевает мама, делая шаг ему навстречу. — Давай обсудим всё за столом. Сердце обливается кровью. Так, что зубы впиваются в нижнюю губу. Так, что голос начинает дрожать против его воли. — Я просто… — Он снова предпринимает попытку сглотнуть ком. Безуспешно. — Хотел извиниться и… и… «Уехать?» — Не смей! Громогласный крик прокатывается по коридору. Цукаса вздрагивает, переводя взгляд на сестру. На поджатые губы, на злые слёзы в уголках глаз. На морщины между бровей и крепко сжатые кулаки, подрагивающие плечи. — Саки?.. — Саки, дорогая, не… — подхватывает папа. — Нет! — не унимается та и в несколько шагов преодолевает расстояние между ними. Указательный палец упирается в грудь, а в суженных глазах сверкает ярость. — Он собирается уйти. Опять! Цукаса даже не предпринимает попытку оправдаться. А смысл? Он действительно хотел сбежать, как трус. Как уже привык делать. — Прости. — Не прощу! Если ты снова уедешь, если ты снова нас бросишь, не прощу! Никогда не прощу! Недалеко раздаётся едва слышный всхлип. Следом сломалась и мама. Тенма опускает голову, понимая, что и сам в шаге от этого. — Цукаса, — дрожащим от слёз голосом говорит мама. — Мы не можем заставить тебя остаться. Правда… не можем. Но посиди с нами хотя бы чуть-чуть. Мы по тебе очень скучали. Она встаёт рядом с Саки, аккуратно беря сына за свободную руку. — Мы приготовили столько еды, — на этот раз вступается папа. Он единственный, кто пытается смеяться в этой ситуации, и всё равно в его словах звучит едва уловимая боль, граничащая с отчаянием. — Едва ли мы справимся со всем. Не поможешь своим старикам? Цукаса обводит их взглядом. Мнётся. Решается. Он может сбежать. Чего ему это стоит? Они, наверное, примут его решение. Пусть и не покорно, но им хватит такта не преследовать его. Но… Это «но» и повисает в голове вместо остальных мыслей. Дома так хорошо. Здесь его родные, здесь ему всё знакомо. Здесь — шанс вернуть прежнюю жизнь и сделать такой нужный шаг. Здесь… Он хочет остаться. Пакет выскальзывает из ослабевших пальцев. Цукаса бросается вперёд, обнимая маму и сестру, и прижимает их к себе, крепко жмурясь. Через пару мгновений к ним присоединяется отец, завершая семейное единение. Цукаса безмолвно плачет, роняя слёзы на блузку Саки, и жмётся к источнику тепла так близко, как мотылёк летит на свет. Разве мог он отказаться от этого? Мог бы уйти и не сожрать себя потом с потрохами из чувства вины? — Простите, — выдавливает он шёпотом, едва сдерживая дрожь. — Простите, что уехал. Простите, что не написал вам. Простите, что заставил беспокоится. Какой же из меня старший брат? А сын? — Плохой! — захлёбываясь, бросает Саки в ответ. — Просто отвратительный! Ужасны-ый! Ни одного звонка! Ни одного сообщения! Её фасад трескается так быстро, что никто не успевает среагировать, и мирная картинка разлетается на кусочки. Цукаса не смеет винить сестру — даже представить себе не может, через что пришлось пройти семье, как только он исчез из их жизней, не сказав ни слова. — Больше никогда так не делай, понял?! Никогда-никогда! Не смей бросать ни маму, ни папу, ни меня! — Никогда… — сдержанным тоном обещает Цукаса. — Я не уеду. Никуда никогда не уеду. Быть может, это единственное, в чём он готов поклясться прямо сейчас.

***

Поначалу ужин проходит в немного неловкой обстановке. Отец пытается разрядить атмосферу, вспоминая забавные случаи из жизни, пока матушка заботливо докладывает им еду в тарелки, а Саки, едва шмыгая носом, отказывается отпускать локоть Цукасы. Кажется, будто он испарится, стоит ей отодвинуться хотя бы на пару сантиметров. Мужчина не может их винить. Наверное, он бы вёл себя точно так же. Переступив через себя, однако, он всё-таки рассказывает, что вернулся из Америки пару месяцев назад и всё это время работал, пытаясь подняться на ноги. Рассказал про встречу с Руи, про Тойю и даже про театр, в котором ему повезло оказаться. И если новость о том, что Цукаса умолчал о своём приезде, воспринята немного в штыки — никто не говорит об этом вслух, но мужчина понимает, что они сейчас испытывают, то вскоре разговор действительно перетекает в более плавное русло. Цукаса расспрашивает семью о том, что он упустил. Внимательно слушает рассказ Саки: после выпуска та практически сразу съехалась с подругами. Помимо подработки в местном тематическом кафе, она продолжила активно играть в группе, сумев привлечь внимание нескольких лейблов. Порой разговор сбивается чьими-то слезами из-за переизбытка эмоций, смехом или историей, подходящей под случай. Про жизнь в Америке Цукаса делится лаконично, стараясь не вдаваться в подробности. Не хочет и, честно признаться, не видит в этом большого смысла. Вместо этого он с большим запалом рассказывает про театр Руи и про работу Тойи, придя к общему согласию, что нужно собраться за одним столом, как прежде. Когда приходит время для чая, оказывается, что Цукаса не просто смял принесённые сладости, а низвёл до абсолютно неприглядной каши, отдавать которую уже стыдно. — Уверена, они всё такие же вкусные, — отмахивается мама, разливая чай. Цукаса суетится рядом вопреки возражениям родителей и помогает убрать грязную посуду. Ему нравится это ощущение спокойного быта, повисшего в столовой. За окном стремительно темнеет. Беседа перетекает на диван и всё не кончается и не кончается, получая новые витки. Лишь когда в неё начинают вплетаться зевки, сигнализирующие об усталости, Цукаса понимает, что пора уезжать. Ему, честно, и не хочется куда-то идти, разрушив иллюзию умиротворения. Мысль о том, что ему придётся вновь оставить дорогих людей, пусть и ненадолго, и не так подло, как в прошлый раз, всё равно терзает душу. — Оставайся, — вдруг замечает отец, грузно поднимаясь на ноги. — Твоя спальня всё ещё твоя. Поедешь завтра. — И уже так поздно, — подхватывает мама. — Мы будем за тебя переживать. — Мне уже не десять, — больше для вида вздыхает Цукаса, однако всё равно переводит взгляд в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. — Это не отменяет того, что ты наш ребёнок, — бурчит отец и обнимает его за плечи, подталкивая вперёд. Саки хихикает и увязывается следом: — Считаю, ты заслужил домашний арест за своё поведение! — Хм-м, не люблю опускаться до подобных наказаний, но, пожалуй, твоя сестра права. — Я… — Тенма расплывается в улыбке и кивает. — Хорошо. Только если это не обременит вас. — Скажешь тоже, — пыхтит мама сзади. — Оставайся. Мы только рады тебе. Ну и как ему бороться с этим огромным напором? Правильно, никак. Цукаса желает родителям спокойной ночи и вместе с Саки поднимается на второй этаж, в коридорчик, ведущий к их спальням. Краем глаза мужчина замечает, как сестра заламывает руки и несколько раз порывается что-то сказать. Не торопит её, правда, видит, что ей это даётся тяжело. Хотя у Тенмы в голове и есть несколько представлений, о чём таком могла размышлять Саки, он решает оставить их при себе. — Цукаса? — наконец та нарушает тишину. — Да? — Прости, пожалуйста, что назвала тебя ужасным старшим братом. — Она виновато опускает взгляд и заводит руки за спину, как в детстве. Всегда так делала, когда ей становилось ужасно стыдно за свои поступки. — На самом деле я так не думаю. Ты замечательный. Честное слово. Цукаса вздыхает и благодарно улыбается, чуть кивнув. Ладонь в забытой привычке ложится на светлую макушку и ерошит её под шутливое возмущение сестры. — Знаю. Но и я хорош, заслужил. — Ты ведь больше не уедешь?.. — Не уеду. — Даже если тебе пообещают самый лучший контракт в мире? — Даже если мне пообещают самый лучший контракт в мире. Однако даже после такого серьёзного заверения Саки не выглядит убеждённой. Она задумчиво кусает губу и вдруг протягивает руку, оттопырив мизинчик. — Поклянись. — Саки, мне уже тридцать, — фыркает Цукаса сквозь смех, но руку в ответ всё равно протягивает. — В моём возрасте уже не клянутся на мизинцах. — Тогда я тебя ни за что и никогда не прощу! Понял? — Понял. В таком случае я клянусь моей дорогой и любимой сестрёнке, что я ни за что и никогда не уеду и не брошу свою семью. — Их мизинцы встречаются на полпути, сплетаясь друг с другом. Цукаса покачивает их несколько раз, подкрепляя жестом слова, и продолжает торжественным голосом. — А ещё я обещаю быть самым лучшим старшим братом и примером для подражания. — Вот так-то! — Саки солнечно улыбается и упирается кулаками в бока. — Если нарушишь клятву, тебя настигнет небесная кара! — О-о нет! Меня? — театрально пугается мужчина, прижав руки к груди. — Как это жестоко! — Тебя-тебя! Так что в твоих же интересах больше так не поступать! Они смеются в унисон и желают друг другу спокойной ночи, прежде чем разойтись по комнатам. Оказавшись в тишине и приятном тепле собственной спальни, Цукаса замирает у двери, обводя вещи взглядом. Всё ровно так, как он оставил до отъезда в Америку. Те же книги, те же мягкие игрушки и немного выцветшие со временем фотографии на полках. Его тапочки у кровати, несколько свитеров и рубашек от любимого бренда, висящие у дальней стены. Зеркало в полный рост, подушка в виде звёздочки с его именем. Шапка в виде Фенни, подаренная Эму, на столе, несколько игр, одолженных у Нене, и даже маска для сна с охлаждающим эффектом от Руи на прикроватной тумбочке. Кажется, будто он в очередной раз вернулся домой после занятий. Напряжение и переизбыток эмоций сегодняшнего дня постепенно отступают, утихнув и позволив, наконец, выдохнуть. Буквально: Цукаса выдыхает так громко, что начинает щемить в груди. Осознание пережитого подкрадывается со спины и услужливо напоминает: не всё так страшно, как он думал. Мужчина делает несколько шагов вглубь, попутно стягивая свитер и устраивая его на спинке кресла, и тянется. Дома он чувствует себя… ну, глупо, конечно, это говорить, дома. Так, словно ничего и не было. Он опускается на кровать и достаёт телефон из заднего кармана.

[7 ноября,

21:54

привет, Руи]

[7 ноября,

21:54

надеюсь, я тебя не отвлекаю. мы только что закончили ужинать, и я решил остаться здесь на ночь]

[7 ноября, 21:55 Привет, Цукаса. Я так понимаю, ужин прошёл хорошо?]

[7 ноября,

21:56

даже лучше! мы многое обсудили и вспомнили…]

[7 ноября,

21:57

ты знал, что Саки закончила университет с отличием? а еще она продолжает играть в группе, и пообещала пригласить меня на следующее выступление. жду не дождусь!]

[7 ноября,

21:58

мама всё ещё продолжает преподавать фортепьяно]

[7 ноября,

21:58

один из её учеников даже взял несколько первых мест на региональных не так давно! а другой открыл собственную академию]

[7 ноября,

21:59

папа рассказывал мало, но, кажется, у него всё по-старому. только поездок поменьше стало]

[7 ноября, 21:59 Хе-хе, очень рад это слышать. Если кто и заслужил счастливый конец, то это ты, Цукаса] Цукаса мягко улыбается, глядя в экран, и вновь позволяет себе погрузиться в одно из воспоминаний прошлого. Они часто созванивались с Руи по вечерам и болтали до глубокого вечера, обсуждая предстоящее шоу, просмотренные мюзиклы или просто какую-то ерунду. Тенма много и часто ругался, что друг мало и плохо спит, но при этом делал ровно то же самое, порой засыпая в кресле или за столом вразрез собственным словам. Улыбка медленно сползает с лица, и, пожевав нижнюю губу, Цукаса встаёт с кресла и выходит на маленький балкончик. Прикрыв за собой стеклянную дверь, он вновь набирает сообщение:

[7 ноября,

22:00

ты занят?]

[7 ноября, 22:03 Работаю над одним сценарием. Режиссёр труппы Нене позвонила накануне и попросила поделиться мнением. Хотя она и дала мне время до конца следующей недели, не хочу оставлять её в подвешенном состоянии.]

[7 ноября,

22:03

ого, не знал, что ты и с таким работаешь]

[7 ноября, 22:05 Скорее, это исключение из правил. Мы познакомились с ней во времена моей стажировки, и я имел честь работать под её руководством над несколькими постановками. Это замечательный человек, которому я многим обязан.]

[7 ноября,

22:05

о чём этот сценарий?]

[7 ноября, 22:06 Ай-яй, просишь разгласить театральную тайну в угоду твоему интересу, мой дорогой и любопытствующий актёр?]

[7 ноября,

22:07

подумал, что не каждый сценарий способен заинтересовать тебя]

[7 ноября,

22:08

ты ведь не пошёл бы ей на уступки исключительно из-за знакомства, так? значит, тебе в руки попалось что-то по-настоящему уникальное]

[7 ноября, 22:11 Браво! Балл в твою копилку проницательных доводов. Сценарий действительно занимательный. Хотя театр занимается в основном классической японской драмой, порой они ставят ретеллинги, вплетая в повествования элементы современности. Это крайне дерзкий ход, однако госпожа Маэда прекрасно понимает публику и меняет повествование и некоторые сюжетные ходы с крайним уважением. Смею предположить, что подобное только ей и по плечу.] [7 ноября, 22:11 Но ведь ты не за этим мне писал, правда? Что-то случилось?] Цукаса пялится в экран с минуту, пытаясь подобрать какой-то предлог. Вся затея теперь кажется ему несколько глупой и несуразной, словно нужно было заканчивать разговор ещё на первом сообщении. Отчитаться и лечь спать. Но…

[7 ноября,

22:12

я сейчас в своей старой спальне]

[7 ноября,

22:14

ну и как-то потерялся в воспоминаниях. это мелочи, не бери в голову]

[7 ноября, 22:14 Каких?] Конечно, этот ход бесполезный. Какой смысл говорить Камиширо «не брать что-то в голову» если он уже давно вцепился в эту информацию? В который раз пожалев, что оставил свитер в комнате, Цукаса всё-таки набирает ответ:

[7 ноября,

22:16

ничего не изменилось с моего отъезда. знаешь, это как найти капсулу времени и понять, что время — скоротечно и концептуально]

[7 ноября,

22:16

кажется, что я вообще никуда не уезжал]

[7 ноября, 22:17 Вот как? И к чему тебя привели эти размышления?]

[7 ноября,

22:19

я хочу услышать твой голос]

[7 ноября,

22:20

как раньше, когда мы разговаривали о всём на свете]

[7 ноября,

22:20

не знаю, просто вдруг пробило на ностальгию]

Цукаса мнётся, понимая, что последние сообщения уж точно были лишними. Даже прозвучали они как-то жалко — даже по его последним стандартам. С коротким выдохом он вновь кладёт большие пальцы на кнопки и начинает набирать ответ, как вдруг его выкидывает на экран со входящим вызовом. Естественно… звонит Руи. — Я не хотел тебя отвлекать, — первое, что срывается с губ Тенмы. — Не нужно было звонить. — О, какой же ты жестокий, — вздыхает Руи и, судя по звукам, откидывается на спинку стула. Что-то едва слышно постукивает по деревянной поверхности. — Сначала говоришь, что хочешь услышать мой голос, а теперь вот как. Я ведь совсем запутаюсь, знаешь ли. — Ты-то? Ха-а, мне кажется, я окажусь сбит с толку быстрее, чем ты начнёшь сомневаться в своих словах. — Ах, только тебе под силу в полной мере оценить мой гений. Отрадно знать, что в этом мире существует подобный человек. — Ты опять за своё? — Какое своё? — Путаешь меня. — А мне кажется, всё предельно очевидно, нет? Цукаса вздыхает и качает головой, давя улыбку. Между ними повисает молчание, прерываемое лишь редким шумом проезжающих мимо машин и шелестом листов на том конце провода. Так глупо получается. Позвонить-то позвонили, а говорить не о чём. Цукаса упирается локтями в перегородку и шарит взглядом по улице. Соседние дома практически не изменились со времён его отъезда: за исключением редкого обновлённого фасада и по-другому организованных дворов он не замечает сильных отличий. Молчание начинает затягиваться, бить тревожным гонгом по нервам. У Руи действительно есть работа, которая не включает в себя развлечение томящегося Цукасы Тенмы. — Знаешь… — но с того ни с сего начинает режиссёр. — М-м? — Луна сегодня очень красивая. — Луна?.. — на рваном выдохе выпаливает Цукаса. Послышалось? Ну да, послышалась, не больше… Они не в аниме, господи. Просто у него начались слуховые галлюцинации. — В смысле… Луна? — Луна, Цукаса, луна. На небе. Мужчина резко поднимает голову. И действительно, посередине небосвода висит серебряный лик луны. Свет мягко освещает плывущие мимо облака, создавая обрамляющее её гало. Завораживающий вид. И перечёркивающий самые смелые надежды. — И правда. Очень красиво… — В такие моменты я начинаю задаваться вопросом: сколько раз мы смотрели на неё вместе из разных уголков мира и думали об одном и том же? — Например? — Хм-м, не знаю. — …и вот теперь я окончательно сбит с толку. — Не поверишь, я тоже. Они негромко смеются в унисон и снова замолкают. Цукаса очарованно разглядывает светило, напрочь забыв, что на улице почти минус. Лишь когда очередной порыв ветра закрадывается под рубашку и кусает кожу, заставляя громко чихнуть, мужчина понимает, что время разговора подходит к концу. — Ты чихаешь тише, чем раньше, — игриво подмечает Руи. — Явно не хватает пары децибелов. — Пф, я даже уточнять не буду, что именно ты имеешь в виду. И, к тому же, я не хочу будить семью. — Ты всё это время стоял на балконе? — Да. Решил, что… так будет лучше. — Мужчина нервным движением взъерошивает волосы. Продрогшие пальцы с трудом гнутся, проходя сквозь пряди. — Думаю, мне уже пора. Время позднее, и я достаточно отвлёк тебя от дел. — Отнюдь. Будем считать, что это небольшой перерыв в приятной компании. — Ха, могу сказать то же самое. — Цукаса улыбается сам себе, представляя Камиширо перед глазами. — Спасибо, что позвонил. — Не за что. Не знаю, насколько наш сегодняшний разговор был похож на те, из твоих воспоминаний, но мы всегда можем нагнать это в другие разы, м-м? — И правда. Но я был очень рад тебя услышать. — …и я тебя. Вместо ответа Цукаса чихает. Снова. Так комично и не вовремя, что ему становится обидно за самого себя. Такой момент — а он как обычно. Рука прикрывает глаза в страдальческом жесте. Из динамиков раздаётся беззлобный смех. — Полагаю, нам стоит прерваться здесь, прежде чем моя звезда сляжет с температурой по моей же вине. Заменимых людей не существует, Цукаса, поэтому не забывай заботиться о своём здоровье. — Мне кажется, или ты забыл приставку «не»? — Тебе кажется. Цукаса улыбается и, поёжившись, отворачивается от улицы. Ему совершенно не хочется обрывать звонок, но время действительно поджимает. — Спокойной ночи, Руи. — Спокойной ночи, Цукаса. Разговор так и повисает в воздухе, ни один, ни второй не отключаются от вызова. Тенма заходит внутрь, негромко выдохнув, едва изрядно подмёрзшее тело оказывается в тёплой спальне. На автомате он приближается к комоду и, порыскав там немного, достаёт старые пижамные штаны нежного-голубого цвета и свободную футболку. — Теперь мне точно пора. И ты не засиживайся! Не забывай, что здоровый восьмичасовой сон — залог успеха! — Хе-хе, что же мне делать с такой трогательной заботой? Хорошо, Цукаса, я последую твоему примеру. — Рассчитываю на твоё благоразумие. Спокойной ночи. — Крепких снов. На этот раз вызов действительно подходит к концу. Цукаса не может перестать улыбаться. Ни на пути в душ, ни в душе, ни в кровати. Свернувшись под тёплым одеялом и прижав к груди одну из старых игрушек, он утыкается в неё носом и тонет в ощущении комфорта — как физического, так и ментального. И лишь спустя несколько минут, на грани со сном, до Тенмы наконец доходит, то Руи обронил в разговоре «моя звезда». Румянец расцветает на щеках, заходящихся в счастливой агонии из-за улыбки. Цукаса сдавленно стонет в плюш и жмурится, прокручивая это в голове снова и снова. Он так и не послушал то голосовое, что есть, то есть. Но взамен ему довелось услышать это в живую. И мягкое, ласковое «моя звезда» куда приятнее и дороже того обращения, которое, должно быть, было пропитано болью и тоской. А это пусть маленькая, но всё равно победа. Приятное завершение не менее приятного дня.