built for breaking

На утро Цукаса и не сразу соображает, где находится. Всегда ли кровать была настолько мягкой? От одеяла никогда не пахло кондиционером для белья, да и спал он в куда более неудобных позах, чем сейчас. Одного этого достаточно, чтобы насторожиться. Мысли, продравшись сквозь пелену сна, бьют короткую тревогу и заставляют распахнуть глаза. Встречает его незнакомая стена. Точнее… знакомая, но та, которой не должно быть в его комнате в отеле. Тенма широко зевает и медленно садится на постели, позволяя одеялу соскользнуть с плеч. Рука тянется к глазам, растирая остаточную сонливость, пока сознание пытается заработать. И, наконец, кликает. Цукаса застывает, едва воспоминания прошлого вечера заполоняют голову. Он правда дома. Лежит в своей старой спальне, как делал много-много раз до этого. Затем выстраивается и логическая цепочка. Солнце за окном уже достаточно высоко, что радует и огорчает одновременно: с одной стороны, выспался, конечно, а с другой — безбожно проспал. Цукаса снова зевает и, потянувшись до хруста в суставах, свешивает ноги на мягкий ворс ковра. Дома. Слово оседает на языке приятным послевкусием, пока мужчина приводит себя в порядок. Не отпускает, когда он спускается на первый этаж и застаёт в гостиной маму с вязанием в руках. Простой домашней одежды, небольших очков на едва вздёрнутом носе и ловких движений пальцев хватает, чтобы на несколько мгновений приковать Цукасу к месту. Он упирается ладонью в деревянную арку и позволяет себе короткий перерыв: вобрать в себя этот образ и в очередной раз убедиться, что всё по-настоящему. — Доброе утро, Цукаса, — нежное приветствие выводит из подобия транса. Тенма смаргивает и удивлённо замечает, что мама уже заметила его присутствие. Отложив вязание, она солнечно улыбается и осторожно похлопывает по дивану, приглашая сесть рядом. Цукаса с удовольствием принимает его — и тут же оказывается в маминых объятиях. — Доброе утро, мам. — До сих пор не могу поверить, что ты здесь, с нами, — она тихо вздыхает, нарушая затянувшееся молчание. В голосе её сквозит облегчение и что-то ещё, что Цукаса понимать попросту боится. — Я тоже, — усмехается он, устраиваясь в маминых руках удобнее. Тепло пронизывает его тело мириадами ниточек, превращая объятие в пуховое одеяло. — Кажется, я не был дома целую вечность. — Дома? Я так рада это слышать, — улыбается мама. С долей ласковой нежности и уюта, присущим любящим родителям. И вновь Цукаса ловит себя на мысли, что чувствует себя ребёнком. Только не в дурном смысле, как когда-то было с Сандрой: та постоянно смотрела на него сверху вниз и пускалась в совершенно бесполезные и ненужные объяснения, порой пережёвывая по нескольку раз даже простейшие из деталей. Поначалу она оправдывала это языковым барьером (английский действительно давался Тенме с трудом), затем — издержками профессии. Останавливалась она лишь после того, как Цукаса вежливо, хоть и настойчиво, просил прекратить. Головная боль собиралась у висков и расходилась пульсацией к темени, а портить настроение перед съёмками не хотелось. Менеджер улыбалась, кивала и даже извинялась… и на следующий день повторяла всё то же самое. Будто в какой-то из граф его резюме значилась умственная отсталость. Каждый разговор оканчивался ощущением полной униженности и сомнениями. Не в Сандре, нет. В самом себе. С мамой, однако, всё иначе. У неё нет цели низвести всё его существование к тому, что он её ребёнок. Она не смотрит на него, как на дурака, не перебивает, когда он говорит, и любит так безусловно и глубоко, что Цукаса ощущает себя счастливейшим из ныне живущих. — Как спалось? — Лучше некуда! Давно не чувствовал себя настолько отдохнувшим. — Тенма хмурится больше для вида, состроив важность. — Почему вы меня не разбудили? Мне немного стыдно спать, когда вы все на ногах… — Сегодня ведь выходной, а ты выглядел так, как будто тебе не помешают несколько лишних часов отдыха. — Мам… — И даже не спорь, у тебя всё на лице написано. Мама негромко смеётся и кладёт голову ему на плечо. С открывшегося ему ракурса Цукаса вдруг замечает, что седых волос у неё куда больше, чем он заметил вчера. Отпечаток времени или пережитого горя — он не знает. Бесполезно спрашивать, ему всё равно никак на это не повлиять. — Не проголодался? В холодильнике стоят остатки завтрака, но, если хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь свеженькое. Как насчёт оладий? Или омлета? — Не суетись. В крайнем случае я ведь могу себе и сам приготовить. Заверение выходит абсолютно глупым, потому что А) с чего Цукаса вообще взял, что его пустят готовить на чужой кухне? и Б) даже если и пустят, когда он в последний раз за плитой стоял? Лет шесть назад? Даже при самом чудесном раскладе, где мышечная память и сможет восстановить простые движения, за всё остальное он не ручается. Что, наверное, крайне печально. Ему нравилось готовить. Разговор постепенно угасает, превратившись в уютное молчание. Мама возвращается к вязанию под негромкую беседу в телепрограмме. Редкий солнечный свет мягко заливает гостиную, пока мужчина в очках монотонным голосом передаёт прогноз погоды. К вечеру надвигается циклон и ожидаются обильные осадки… Цукаса негромко щёлкает языком и уже представляет, как тяжело будет добираться до отеля. Посидев ещё немного, он всё-таки добирается до завтрака: аккуратно прикрытая тарелка с блинчиками с милой запиской «Для Цукасы» рядом. Растроганная улыбка касается уголков губ. И вместе с тем снова встаёт выбор: уехать сейчас, пока не поздно, или остаться ещё ненадолго, но добираться по абсолютной непогоде. Цукаса вяло тыкает в еду, подперев ладонью щёку. Он ещё не увиделся с папой и Саки сегодня, уезжать вот так — немного невежливо с его стороны. Очередной вздох, знаменующий решение. Домыв тарелку, Тенма возвращается к маме. Оказывается, что остальные члены семьи вернутся только к вечеру. Хотел бы мужчина сказать, что его это удручает, но язык не поворачивается. Он возвращается к себе в комнату. Время тянется не хуже резины, а занимать себя чем-то надо. Вот он и решает покопаться немного в старой спальне, погрузившись в воспоминания. На одной из полок он находит старые диски с выступлениями их труппы. Когда-то они собирались в доме семьи Тенма и пересматривали записи вместе. Комментировали, записывали, делились идеями или просто смеялись. Иногда просмотры становились более интимными, стоило компании поредеть. Оставаясь наедине с Руи, он сидел перед экраном телевизора допоздна. Режиссёр неустанно делал записи в тетради, пока Цукаса то делился своими мыслями, то зачарованно наблюдал за действом на экране. Чай на столике остывал, закуски оставались нетронутыми. Час проносился за часом, веки тяжелели. В такие моменты Тенма, поддавшись совершенному лукавству со своей стороны, опускал голову на плечо друга и, ворча о сбитом режиме сна, со сдавленной улыбкой наслаждался ощущением близости. Сквозь сонную пелену он наблюдал за движением руки Руи: за тонкими пальцами, сомкнутыми у грифеля карандаша, за на удивление ровным почерком. Камиширо всегда относился к этому с повышенным вниманием, понимая, что после ему придётся раздавать копии всем членам труппы. Осмотрительность и забота делали и без того чудесного режиссёра лучшим из возможных. — Спи, — говорил он в такие моменты. Цукаса послушно прикрывал глаза, слыша, как замирает скрип карандаша. После следовало невесомое прикосновение: Руи бережно смахивал несколько прядок со лба друга и вновь возвращался к своей работе. — Я разбужу тебя, когда закончу. — Честно? — Честно. Это была его величайшая ложь. Он никогда не будил Цукасу после, сколько бы тот ни ругался или возмущался. Лишь улыбался деланно-виновато и разводил руками: мол так и так, сам уснул, что уж тут поделаешь? Да и Тенма злился для вида больше. Просыпаясь под утро с жуткой болью в спине и шее, он переводил взгляд на сопящего рядом Руи, улыбался нежно и ловил себя на мысли: к этому невозможно привыкнуть, сколько бы раз это ни происходило. Аккуратно высвободившись из «плена», он добирался до оставленного рядом пледа и возвращался обратно, накинув его им на плечи. Интересно, вернутся ли они когда-нибудь к этому? Сейчас всё иначе. Вставив один из дисков в плеер, Тенма устраивается на полу, поджав колени к груди и прислонившись спиной к сидушке дивана. Это одно из последних их выступлений, незадолго до распада труппы и его отъезда в Америку. Они все выглядели немного иначе. Юные, с горящими глазами, наивные. Цукаса сухо усмехается: едва ли у него получится повторить движение на экране спустя столько лет. Рука непроизвольно тянется за одеялом и натягивает его на плечи. Становится чуточку теплее, и на короткое, непозволительное мгновение искусственное тепло заменяет человеческое. Тёплая вязь — чужие руки и пальцы. Подлокотник — плечо, на которое можно опереться. Цукаса так и поступает. Висок прижимается к обивке, взгляд томной негой обводит действие на экране, пока тот не скрывается за кулисами век. Ему так хорошо и уютно, что и мысли двинуться куда-то в голове нет. — Я знаю, что ты меня не разбудишь, — шепчет он в пустоту, едва шевеля губами. Сознание ускользает прочь. — И не надо.

***

Просыпается Цукаса только к вечеру. Крупные капли дождя нещадно колотят по стеклу, ветер пронзительно завывает, проносясь мимо фасадов домов. Возвращаться в такую погоду попросту нет смысла. Он спускается на ужин, проведя время в компании семьи. Саки выглядит получше: весь вчерашний вечер она ёрзала, будто на иголках, то и дело поджимая губы в едва уловимом жесте, — и щебечет о том, как прошёл её день. Цукаса слушает её с завидным вниманием, параллельно расправляясь с остатками свинины. Терпкие приправы расцветают на языке букетом, желудок ноет и воет, принимая в себя пищу, вкус которой никогда бы не мог стать чужим. Домашняя еда на долгое время стала для Тенмы чем-то вроде табу: сам он перестал готовить из-за отсутствия времени, а нанятые повара пусть и справлялись с работой на отлично, теряли то, за что Цукаса так ценил собираться за столом. Мамина еда была неидеальной: зажаристой, неровно нарезанной местами, чуть солёней, чем требовал рецепт — всё так, как они любили. Он улыбается и опускает глаза в тарелку. Задержаться ещё на ночь не кажется такой уж плохой идеей.

***

Только эта «ещё одна ночь» затягивается на неделю. Как болото: чем больше он сопротивляется, тем больше атмосфера затягивает его. В конце концов Цукаса предстаёт перед такой простой и очевидной истиной: не хочет он никуда уезжать. Никогда не хотел. И как бы сильно тётушка ни пригрелась возле его сердца, между ней и семьёй он выбирает последнее. Прощание получается трогательным. Хозяйка отеля принимает ключи от комнаты с почестями и промокает уголки глаз платком, выбив обещание получать сообщения хотя бы раз в день. Пообещала даже скидку сделать, если Цукаса когда-нибудь решит воспользоваться услугами её «заведения». На этот комментарий тот лишь густо краснеет и отмахивается. Не нужно, правда не нужно, он ведь… не собирался ничем таким заниматься. О крайне реалистичном сне он до сих пор старается не думать. Наваждение как чума: один раз подумаешь, а после бросишь себя на растерзание собственным фантазиям. Такое себе занятие, честное слово. Крепко обняв тётушку перед уходом, Цукаса выходит на улицу. Ровно так же, как заезжал сюда несколькими месяцами ранее. Со странным, немного неуверенным ощущением сосущей пустоты в грудной клетке. Только если прежде оно было обусловлено отсутствием какого-либо ориентира в жизни, то вот теперь это можно описать одним ёмким словом: «тоска». Он останавливается, не в силах повернуться и попрощаться с местом как следует. Крупные слёзы наворачиваются на глаза, но сомневаться в этом решении Цукаса не хочет. Так правильно. Так должно. И вместо с тем, собрав остаток сил в кулак, он всё-таки разворачивается на пятках и низко кланяется месту, ставшему его убежищем и подарившему первую ниточку к спасению. — Спасибо! — громогласно заявляет он, напугав нескольких праздных прохожих. — Я никогда Вас не забуду! И это чистейшая правда. Цукаса Тенма никогда не забывает о человеческой доброте. Порой сомневается в её чистосердечии, но никогда не забывает. Это он давно взял за правило.

***

Переезд открывает возможность для невиданной прежде роскоши: сбережение средств. Руи платит исправно — хотя и явно больше, чем пристало, — и Цукаса, плюнув на всякие попытки его переубедить, решает откладывать на съём собственной квартиры. Хотя ему и по душе находиться под опекой родителей, Тенма не перестаёт напоминать самому себе: это лишь небольшой передых, он не может сидеть на шее родителей вечность. Тем более недолгий поиск оказывается весьма плодотворным. В пешей доступности от театра сдаётся небольшая студия. Красивая, полная воздуха и современная, но не лишённая тёплого уюта, по которому изнылась вся душа. Цена, конечно, достаточно приличная, но, пораскинув мозгами, Цукаса решает, что ему хватит отложенных средств к концу месяца. Очередной решительный шаг в долгой череде. Вместе с тем зреет желание связаться с Эму и Нене. Как нечестно получается: о его приезде знают все близкие люди, кроме двух дорогих подруг, ставших неотъемлемой частью его роста и формирования, как человека. Цукаса даже не сомневается, что Руи сохранил его тайну, оставив конечное решение за ним. Да и переезд кажется вполне себе подходящим предлогом для отложенной встречи. Между театром, единением с семьёй и каким-никаким досугом время летит незаметно. Цукаса вновь открывает для себя прелесть готовки. Пропитанной гарью, неумелой и не совсем вкусной, но всё такой же душевной. Спустя неделю получается чуть лучше, но результат всё равно оставляет желать лучшего. Ноябрь медленно подходит к концу. Договор об аренде квартиры подписан, вещи собраны. Сумки в этот раз получаются заметно пухлее, чем при прошлых переездах. В этот раз нашлись достойные вещи, оставлять которые не поворачивается рука. Саки и Руи вызываются помогать с переездом. Чего им не хватает в силе и выносливости, то покрывается рвением. На перетаскивание коробок уходит битый день, однако почти непрекращающийся поток беседы делает процесс немного легче. Цукаса и подумать не мог, что у сестры с другом найдётся настолько много общих тем для разговора. Первая болтает почти без умолку, пока Камиширо вдумчиво кивает и отвечает ей с не меньшим энтузиазмом. Получается, что только Тенма работает почти молча, погруженный в мысли. Он слушает их краем уха, но в разговор втягивается крайне редко, предпочитая достаточно пассивную роль слушателя. Да и не видит, признаться честно, особого смысла во вмешательстве. На сердце теплеет от одного осознания, что эти двое так хорошо ладят друг с другом. Ближе к вечеру Саки, однако, с нескрываемым разочарованием объявляет, что ей пора на вечерние выступление в местном баре. Она чмокает брата в щёку на прощанье, крепко обнимает Руи и выпархивает из квартиры, параллельно набирая кому-то сообщение. Мужчины остаются наедине друг с другом. Цукаса заканчивает расставлять вещи по полкам и шумно выдыхает, заваливаясь на диванчик. Вскоре к нему присоединяется и Руи. Молчание пропитано уютом и служит скорее передышкой, чем дополнительным источником стресса. — Не хочешь поужинать вместе? — наконец выдаёт Цукаса, приоткрыв один глаз. — Это меньшее, что я могу для тебя сделать. Ты сильно меня выручил. Как и Саки, но та убежала быстрее, чем слова сформировались на языке у Тенмы. Придётся угостить её в какой-нибудь другой раз. — Хм-м, звучит заманчиво. — Руи прикладывает палец к губам, проводя по ним подушечкой, и задумчиво мычит: — Неужели я вновь смогу лицезреть, как ты готовишь для меня? — Боюсь, всё намного проще, — выудив новый телефон из кармана джинсов, мужчина показательно ведёт им в воздухе, — и я хотел предложить сделать заказ в местном ресторане. — О? Как скоро ты разбил мои надежды о фасад реальности. Разве можно поступать так с человеком тонкого душевного устройства, Цукаса? Совсем-совсем не стыдно? — Пф-ф, ты меня переоцениваешь, — качает головой Цукаса и подсаживается чуть ближе, упираясь щекой в чужое плечо и заходя в приложение доставки. Спустя несколько мгновений он чувствует на виске дыхание и с трудом прячет улыбку, предпочтя сосредоточиться на меню, — и вместо вкусного ужина рискуешь получить солёные угольки. — Важна не сама еда, а компания. Или ты хочешь поспорить с этим утверждением? — Не хочу. — Да и в этом нет никакого смысла, по факту. — Но тогда я тем более не понимаю, чем моя еда будет отличаться от заказной. Двух зайцев одним выстрелом, нет? — О, ну… — Цукаса приподнимает голову, переплетая их взгляды. На лице Руи отражается почти горькое поражение, и он сухо поджимает губы, с неохотой признавая: — Что ж, ты прав. Мне нечего тебе противопоставить. Сердце обливается кровью в очередной раз. Это расстройство, заволокшее взгляд, граничит с детским. Словно вполне резонный и незлой отказ Цукасы задел что-то внутри и оказался воспринят слишком остро. А Тенма — слабый человек. Он убеждался, убеждается и будет убеждаться в этом снова и снова, ведь иметь дело с Руи — идти ему на попятную и получать от этого удовольствие раз за разом. Цукаса вздыхает и, аккуратно коснувшись локтя Руи, привлекает его внимание. — Я обещаю угостить тебя, как только почувствую уверенность в своих навыках, ладно? — Он старается улыбнуться, чувствуя, как уголок губ предательски подёргивается. — Ты станешь первым, кому выпадет такая возможность. Даже если это будет «посмертно». Последнее самоуничижительное замечание слетает против его воли, прежде чем он успевает осмыслить её значение. Это явно лишнее. Цукаса прикусывает нижнюю губу и выбирает молчание. Может, хоть так его мысли не побегут быстрее слов. — Ты явно себя недооцениваешь. — Давно ли ты в оптимисты подался? — А ты — в пессимисты? — не моргнув и глазом, парирует Руи. — К тому же я отойду в мир иной без лишних сожалений, зная, что моя последняя трапеза будет приготовлена твоей рукой. — Не говори так. — М-м? Как именно? — Любопытствующий взгляд бегло осматривает чужое выражение лица. — Я чем-то тебя огорчил? Цукаса сглатывает ком в горле и, прижавшись к тёплому боку чуть ближе, закрывает глаза. Будь проклят он и его неосмотрительность с дурацкими шутками. Зачем вообще поднял эту тему? — Нет, я… — Цукаса? Вязкое чувство одиночества. Эгоизм. Нежелание отпускать то, что он любит. Руки сжимаются в кулаки. — Мы только недавно встретились, и я… — Со словами срывается вздох. Тяжёлый, несущий в себе груз откровения. — Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Не хочу снова… снова расставаться. Это так унизительно. Изливать душу в слабом её проявлении. Так глупо. Но это правда, такая, какая она есть. Неприглядная, грязная, но настоящая. Сверху раздаётся вздох. Цукаса чувствует, как чужая щека прижимается к его макушке, как ладонь в знакомом жесте накрывает его руку. В этот раз без вопроса — Руи знает, что они давно двинулись за эту грань. Большой палец мягко очерчивает костяшки. — Прости, — глухо отзывается Камиширо. Его голос сочится искренностью и горечью. — Я так давно свыкся с мыслью, что мы больше никогда не встретимся, и… И, наверное, до сих пор не могу осознать, что это всё по-настоящему, вот и говорю, не подумав. — Ха-а… Ты и правда глупый. — Я-я? Ну и ну, Цукаса, разве звёздам пристало быть такими задирами? Я тебе душу изливаю, а ты называешь меня глупым. Как некрасиво. Фаталистический тон разговора быстро сменяется на более лёгкий, приятный. Будто и не было этих тяжеловесных слов. За что оба безмерно благодарны. Цукаса устраивается удобнее, чувствуя, как подступает усталость. Однако им предстоит заказать еду и… вообще ещё много всего. Вечер ведь только начинается. Мужчина осторожно разворачивает ладонь и позволяет их пальцам переплестись. Жест куда более дерзкий — и оттого сладкий в своей дозволенности. Во рту сохнет от осознания, насколько далеко ему разрешено заходить. Насколько спокойно Руи реагирует и как быстро берёт верх над эмоциями. Цукаса, при всём своём завидном таланте, так не умеет. Быть может, оно и не надо. — И я не соврал. — М-м, ты о чём? — О готовке, — он с трудом отрывает голову от плеча, немного выпрямившись, и оказывается почти лицом к лицу с Руи. Взгляд его глубокий, пронизывающий до мурашек. Нутро охватывает то же чувство, что и тогда, в отельной комнате. То чувство, с которым нужно бороться. — Я обязательно приготовлю что-нибудь, когда подвернётся случай. — Я всего лишь шутил, но-о, — растягивая слоги, мурлычет Руи. Его дыхание касается носа и губ Цукасы, щекочет и волнует. И как бы сильно Камиширо ни пытался скрыть собственную радость, взгляд выдаёт его с головой, — разве в силах я отступиться от такого щедрого предложения? — У тебя всегда есть возможность отказаться, если еда покажется совсем уж дрянной. Я не стану обижаться. — Меня можно описать многими словами, но «расточительность» явно не в их числе. Для меня будет большая честь сопровождать тебя на покорении кулинарного пика. — Скажешь тоже, — тихо смеётся Цукаса. Он знает, что на скулах и щеках расцветает лёгкий румянец. Потому что Руи выглядит совершенно так же. Робко, но не без доли здоровой самоуверенности, поселившейся на его лице много лет назад. — Но, в таком случае, ещё бо́льшая честь выпала мне. Не каждый может похвастаться удачей иметь такого замечательного партнёра, как ты. Двусмысленность фразы доходит до него задолго после. Лёгкая краска начинает густеть, превращаться в безумный пожар на лице. Язык присыхает к нёбу. Сморозить откровенную ерунду два раза меньше, чем за пять минут — абсолютный рекорд. — Т-то есть я хотел… Я имел в виду… — бормочет он в жалкой попытке оправдаться. — Я понял, — качает головой Руи, будто прося оставить это всё. Его пальцы мягко сжимаются вокруг руки Цукасы. — И с величайшим удовольствием исполню возложенную на меня роль. И, словно пользуясь моментом, он делает очередной шаг. Вновь испытывает границы дозволенного. Свободная рука вздымается вверх и останавливается у щеки Тенмы, мягко заправляя прядки волос за ухо. Задерживается на несколько мгновений, обозначенных лишь неровным дыханием и сбитым сердцебиением. Подушечки пальцев невесомо скользят вдоль скул и щеки, распаляя голод ещё больше. Взгляд спускается к губам, давно утратившим улыбку. — Так лучше, — шелестящим шёпотом роняет Руи. Сердце подскакивает к самому горлу. Цукаса сглатывает, с трудом переводя дух. Рот едва раскрывается, но ни звука не срывается с языка. Глупому актёру остаётся лишь смотреть на своего режиссёра самым обескураженным и влюблённым взглядом и ждать… ждать того, чему не стоит свершаться. Но то, что должно последовать за этим прикосновением… За сместившимися к подбородку пальцам, за оттянутым уголком губ. За прикрытыми веками, за тяжёлым дыханием — оно манит. И если бы Цукаса был смелее, если бы не боялся слепо прыгнуть в эту бездну не только в мечтах, но и в реальности… он бы поцеловал Руи. Сократил бы дистанцию, прижался к губам и покончил с этим ужасающим ожиданием, раздирающим изнутри. Будь что он будет. Но он трус. С головы до пят. И потому вместо желанного касания, вместо близости он выбирает расстояние. Он опускает голову и находит спасение в самом простом предмете из возможных. — Закажем? Я немного проголодался, — сквозь силу он давит смех и нервно утыкается в экран. Высвобождает и вторую руку, понимая, что даже такой простой контакт сродни удару по всем его чувствам. — Н-нет, я… — Руи откликается немного подавленно, хрипло. Несколько раз прокашлявшись, он резким движением поднимается с дивана и виновато улыбается. Цукаса бросает на него тревожный взгляд, полный непонимания. В следующее мгновение дрожь полностью исчезает из голоса режиссёра. — Честно признаться, мне тоже пора домой. Дела зовут, сам понимаешь. — Н-но ты ведь говорил, что у тебя выходной. Цукаса подрывается следом. Растерянный, перепуганный последствиями собственных решений. Заламывает руки в нервном жесте, понимая, что преграждает Руи путь. Но и поделать с собой уже ничего не может. Камиширо поджимает губы и стыдливо опускает глаза. Цукаса знает это выражение вдоль и поперёк. Слишком хорошо — и ему это жутко не нравится. — Прости, я не… — Это кажется единственным верным решением. — Не извиняйся, — тут же перебивает Руи и выдыхает. Протяжно, будто на его душе повис какой-то тяжкий груз. — Это дурная привычка. Между ними повисает молчание. Липкое, полное ожидания с двух сторон. — Я тоже не соврал. — О чём именно? Взгляд срывается с созерцания пола к лицу Руи. К полуприкрытым векам, к печальной ухмылке. — Я до сих пор не могу привыкнуть, что ты здесь. Сущая нелепость с моей стороны, но порой я позволяю себе забыться. — Руи. — Плохой из меня получился наставник. «По шагу за раз» — и что делаю сам? Прости, мне… — Камиширо растирает переносицу и усмехается. — Мне нужно проветрить голову. Кажется, я и правда глупее, чем думал. Он проходит мимо и направляется к двери. Быстрыми, чёткими шагами. На раздумья остаются секунды. Цукаса резко оборачивается. Скажи что-нибудь. Он уйдёт. Совсем уйдёт. Навязчивые мысли стучат по черепной коробке, завязывая верёвку страха. Нужно действовать решиться. — Руи! — выпаливает он в чужую спину, едва пальцы смыкаются вокруг дверной ручки. Камиширо не вздрагивает и не оборачивается, терпеливо выжидая. И от последующих слов многое зависит. Оба это понимают. — Руи, ты мне очень, очень дорог. Судорожный вздох. Как перчаткой по щеке — резко, неожиданно, больно. Камиширо прикрывает глаза другой рукой и долго молчит. Так долго, что Тенма начинает беспокоиться. — Ты тоже мне дорог, Цукаса, — тихо откликается он и нажимает на ручку. — Больше, чем ты представляешь. Студия погружается в тишину. Пальцы сминают ткань штанов, губы беспомощно хватают воздух. Нельзя. Так нельзя. Нельзя. Не дав себе ни секунды раздумий, Цукаса бросается вперёд и выскакивает в коридор, как есть. Босиком, в домашнем. Звук его шагов привлекает фигуру впереди. Руи наконец оборачивается, удивлённо распахнув глаза и приоткрыв рот. — Цукаса?.. — срывается жалкое и короткое — и тут же сменяется удивлённым аханьем, когда Тенма, отбросив остаток гордости и страха, обвивает его руками и прижимает к себе так крепко, как только возможно. Льнёт и жмурится, вслушиваясь в бешеное сердцебиение. — Руи, не… — Он сглатывает ком в горле, боясь даже приоткрыть веки. — Не уходи, пожалуйста. Промедление. Неровное дыхание, шум крови в ушах. Ожидание такое душное, что сознание начинает плыть. А затем — касание. Ладони аккуратно ложатся на чужую спину и прижимают ближе. Обволакивают, успокаивают и даруют покой. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, — шепчет Руи так тихо, что приходится напрягать слух. Однако Цукаса старается. Ему важно уловить каждое слово, вточить в мозг и сохранить их там навсегда. — И как мне тяжело тебе отказывать. — Тогда не отказывай. — …ты играешь нечестно. — Ты тоже. Я не… — Я не могу тебе отказать. Я хочу этого. — Останься на ночь. Пожалуйста. — Порой мне кажется, что ты совершенно не отдаёшь себе отчёта в том, что говоришь. — Иногда. — «Иногда»? Цукаса щёлкает языком и наконец осмеливается поднять голову. Руи не злится и не обижен, это заметно. Но в самой глубине его взгляда прячется абсолютное недоумение и желание, стыдливо прикрывающееся заботой. — Ты останешься? Камиширо улыбается и слабо кивает. Левая рука покидает чужую спину и поднимается выше, аккуратно очерчивая линию челюсти согнутой фалангой. — Останусь. Но сперва мне действительно нужно проветриться. Как насчёт небольшого торта в честь новоселья? Негоже отмечать с пустыми руками. — А ужин? — Заказывай на своё усмотрение. — Руи высвобождается из объятий и неосознанно ведёт плечами под прицелом чужого взгляда. — Уверен, мои вкусы ты знаешь достаточно хорошо. — Ты ведь вернёшься? — Ах, какая горестная подозрительность. Разве я тебе когда-нибудь лгал, Цукаса? Тенма скрещивает руки на груди и переступает с ноги на ногу, чувствуя, как холод плитки начинает въедаться в ступни. Губы размыкаются, и с них слетает простое: — Возвращайся скорее, ладно? — перемешанное с усталым вздохом. Руи окидывает его серьёзным взглядом и почти торжественно кивает. Сцена странная, хотя, стоит признать, немного комичная. Лишённый права выбора, Цукаса возвращается в квартиру и оставляет заказ в приложении. Время тянется нервно, долго, срывая струны нервов и завязывая в тугие узлы. Тенма предоставлен сама себе. Устроившись на диване, он подтягивает колени к груди и незаинтересованным взглядом скользит по экрану телевизора. Фильм, выбранный наспех, лишь создаёт фоновый шум и отвлекает от путаницы мыслей и чувств внутри головы. Пальцы едва касаются губ, подминая их. Столько лет прошло в тщетных размышлениях и воображении: каково целоваться с Руи? Возобладает ли в нём его режиссёрская натура, или он отдаст бразды правления, позволяя Цукасе задавать угодный ему темп? Где окажутся его руки? На щеках, зарываясь пальцами в светлые волосы, или ниже, на талии, поддевая край свитера и скользя по обнажённой коже. Размышления приходят с дрожью, крупно пробирающей тело. У него ведь был шанс. Вполне себе реальный, такой близкий и настоящий. Цукаса искренне ненавидит себя за то, что вновь позволил себе пойти по старой истоптанной дорожке. Что тогда, что сейчас. Он совершенно не изменился. Руи возвращается назад спустя полчаса. Тенма не допытывает вопросами, не дознаётся, где мог пропадать Камиширо, когда путь до ближайшего супермаркета и обратно занимал от силы десять-пятнадцать минут. Вместо этого он мягко приветствует друга, стараясь смотреть куда угодно, но не ему в глаза, и забирает десерт, собираясь спрятать его в холодильнике. — Ужин ещё не приехал? — между делом интересуется Руи, опустившись за стол и сплетя пальцы. Цукаса лишь ведёт пальцами, хлопоча у столешницы. Никаких дел у него и нет, но монотонное растирание поверхности тряпкой хоть как-то отсрочивает неизбежный момент. Когда ему вновь придётся посмотреть на Руи — и вместе с тем представить, что могло произойти. Собственная голова превращается в адскую комнату пыток без возможности покинуть её пределы. — Минут через пятнадцать, — тянет задумчиво, перестукивая пальцами. Взгляд лихорадочно скользит по кухне в жалкой попытке найти полотенцу «очередную жертву». — Цукаса. Оклик доходит до ушей не сразу. Лишь спустя несколько липких мгновений мозг соизволит донести до обладателя, что на собственное имя стоит откликаться. Поджав губы и крепко стиснув зубы, Цукаса всё же оборачивается и ловит на себе пристальный взгляд, довершённый сведёнными к переносице бровями. — Да? — Ты уверен, что мне стоит оставаться на ночь? — А? Почему нет? Ты ведь не занят, и… — Он давится собственными словами. Подбирает такую причину, чтобы не выглядеть ещё более жалким в чужих глазах. Получается скверно — или, лучше сказать, не получается вовсе. — И… — Ты меня избегаешь, — рубит Камиширо с плеча. Цукаса вздрагивает и отрешённо мотает головой, глупо моргая. Не избегает, а всего лишь выжидает и сохраняет дистанцию. Разве это так плохо? — С чего ты это взял? — Ты не посмотрел на меня ни разу с тех пор, как я вернулся. — Я лишь… Руи, послушай меня, пожалуйста. — Мужчина наконец выпускает несчастную тряпку из рук и подходит к столу, усаживаясь напротив. Взгляд мельком очерчивает чужое лицо, мимолётно остановившись на едва сощуренных глазах, прежде чем вильнуть в сторону. — Мне нужно немного времени. На последних словах бровь Руи нервно дёргается. В уголках губ застывает кривая ухмылка, быстро скрытая за приподнятой ладонью. — Как пожелаешь, — уступает он и подпирает рукой щёку, чуть отвернув голову. Цукаса хочет сказать что-то ещё: раскрывает рот и даже набирает в грудь побольше воздуха, как в дверь раздаётся звонок. Прибыл их ужин. Они едят молча. Тишина сбивается тихим шумом телевизора где-то на заднем плане и звоном посуды, аккуратно расставленной на столе. Цукаса уже не решается поднять прежнюю тему, бросив её на полпути, и находит некое спасение, когда Руи в его безмерной благосклонности решает перевести разговор в иное русло. Беседа перетекает в сторону фильма, достаточно старой комедии, и вновь недосказанность повисает на сердце очередной цепью, увенчанной замком. Что делать дальше — Цукаса не знает. Повиснув между двух выборов, он безвольно болтается туда-обратно и пытается решиться. Какой выбор принесёт ему меньше боли? Какой не заденет Руи? Что, если кажущийся сладким плод на самом деле станет бесповоротной точкой, после которой их отношениям — любым — придёт конец? Играть по-крупному мужчина не готов. Сколько бы ни подговаривал себя на обратное, душой и сердцем знает, что скорее задушит в себе эти зачатки, чем станет рисковать. Может, оно того не стоит… Может, они попросту обманывают друг друга. Ближе к ночи становится очевидна весьма простая и вместе с тем поразительная истина: у Руи нет с собой никаких вещей. Цукаса тут же бросается на помощь и, немного покопавшись в шкафу, находит несколько достаточно больших вещей с забавным принтом. Камиширо скептически выгибает бровь, но не спорит и скрывается в ванной, оставив Цукасу в покалывающем ожидании. Ему доводилось видеть взрослого режиссёра в спортивной одежде, но никогда — в такой. Любое представление даже близко не стоит с реальностью. Одежда актёра оказывается короткой и быстро теряет звание оверсайза на высокой фигуре Руи. Стоит отдать ему должное: выходит он из ванной с завидной грацией и передвигается так, словно ему совершенно плевать, сколь нелепо именитый режиссёр выглядит в штанах с планетами. — Тебе идёт, — давясь смехом, комментирует Цукаса. Хотя такой Руи до невозможности забавный, есть в нём что-то уютное и родное. То, что захватывает и повелевает Тенмой, плотно засев в мыслях. — В следующий раз мы устроим ночёвку у меня, — хмыкает Камиширо и усаживается на уже застеленный диван, закинув ногу на ногу, — вот и посмотрим, какие «костюмы» найдутся для тебя, о страждущая звезда. — Найдётся ли среди них пижама с утконосами? — Это вопрос? Или личная просьба? Я вынесу её себе в заметки. — Ха, как будто меня можно этим испугать! Вызов принят. — Вызов? Разве разумно бросаться в заранее проигранную битву? Цукаса-Цукаса, искусство ведения войны давно утеряно в твоих глазах. Цукаса сужает глаза и нетерпеливо топает ногой. — Я знаю, что ты делаешь. — Я? — наивно тянет Руи, перебирая подол футболки. — Поделишься мыслями? Быть может, я тоже хочу узнать, какой злобный план зарождается в моей голове. — Заметь, про злобный план я ничего не говорил. Исключительно твои слова! — довольно подхватывает Цукаса и, не сдерживаясь, расплывается в улыбке. — А брать меня на слабо, между прочим, очень низко! — О-о, какая несправедливость. Кажется, я только что лишился источника безграничных возможностей. Что же делать, что же делать… Тенма закатывает глаза в театральном жесте и присаживается рядом, откинувшись на спинку дивана. Взгляд снова скользит по торсу Руи, подмечая этот разительный контраст — этот вид, доступный лишь ему одному. — Но тебе правда идёт. Ты выглядишь очень... домашним. — Хм-м, вот как? Давно не слышал такого в свою сторону. — И что же ты слышал? — «Холодный», «собранный»… — «Представительный»? — Как с языка снял, — тихо усмехается Руи. — Но я совершенно не против быть для тебя таким. Что скажешь, достаточный повод ночевать друг у друга время от времени? — Более чем. Мысль оседает на подкорке мозга. «У меня» и «Время от времени» на перебой крутятся в голове, сталкиваясь и сливаясь в одну единую картину. Да, это… было бы хорошо. Скосив взгляд на Камиширо, Цукаса вдруг вспоминает о почти навязчивой идее, возникшей во время многократного пересмотра прежних выступлений труппы. Спать совершенно расхотелось — за что стоит, быть может, благодарить эмоциональную встряску, а тратить время впустую желания нет. — Не хочешь посмотреть какое-нибудь наше представление? — Хм-м? Ты про «WxS»? У тебя остались записи? — Нашёл в старой спальне. Родители сохранили диски, и я ещё не успел пересмотреть их все, — признаётся Тенма, приподнимаясь с дивана. Повезло, что он догадался взять с собой плеер. — Может, ты в настроении для чего-то конкретного? Или выберем случайно? — Как насчёт «Русалочки»? — Кажется, диск был где-то тут… Почему именно она? — пыхтит Цукаса через плечо, перебирая диски в коробке. Пальцы скользят по шероховатой поверхности, позволяя разглядеть названия. — Уж больно соскучился по тебе в костюме рыбы, — лукаво усмехается Камиширо. Судя по звукам, он меняет позу и устраивается чуть удобнее. — Говорит человек с щупальцами за спиной. — Одно из лучших моих изобретений. Как сегодня помню: бессонные ночи, просмотренные документальные фильмы и научные статьи… — …чтобы добиться наиболее достоверного движения механизма, — заканчивает за него Цукаса и плюхается рядом, потушив свет в комнате. — Признаться, мне не хватает такого запала сейчас. — Не думал снова поставить «Русалочку»? Мне кажется, она бы замечательно смотрелась на твоей сцене. — Хм-м, дельная мысль. Придётся отослать приглашение Нене и поработать над декорациями… О, как ты смотришь на костюм рыбы побольше? У меня есть парочка наработок… — Пощади остатки моей гордости, — тут же обрывает его Тенма и, скрестив руки на груди, приваливается к его плечу. Чувствует, как напрягается чужое тело, прежде чем моментально расслабиться и прильнуть навстречу. — Только дутого костюма жёлтой рыбы мне для счастья не хватало. — Как жаль. — Картинки на экране сменяют друг друга, унося сюжет всё дальше и дальше. Цукаса себя переоценил: отсутствие усталости было лишь коротким обманом, и сейчас, сидя на диване и укутанный теплом, он начинает проваливаться в лёгкую полудрёму. Половина слов Руи остаётся где-то за пределами понимания — как, впрочем, и его. — В моём представлении он тебе страшно к лицу. — Я даже спрашивать не буду, для чего ты представлял меня в костюме рыбы, — вяло откликается актёр прикрыв веки и глухо усмехнувшись, — но я доверюсь твоему режиссёрскому чутью. Сквозь вязкую пелену он ощущает прикосновение к другому плечу, позволившее устроиться на груди Руи немного удобнее. Чужое сердцебиение играет с ним злую шутку, превращаясь в странное подобие колыбельной вместе со звуками, раздающимися из динамиков. Камиширо отвечает что-то ещё, но слова пролетают куда-то мимо. Что-то важное, кажется… Их первая совместная ночёвка на новом месте обрывается раньше, чем наступает полночь.