built for breaking

— Я хочу встретиться с девочками, — немного не то, с чего стоит начинать разговор за завтраком. Руи отрывает взгляд от тарелки, вскинув бровь, и делает глоток из чашки, выжидая продолжения. Цукаса нервно взъерошивает волосы и вдруг ловит себя за оговоркой: — Наверное, «девочками» их уже не назвать… Ха-ха, дело привычки. — Нене и Эму? — Прошло столько времени, и… они единственные, кто не знает о моём возвращении. Руи совершенно не меняется в лице. Задумчиво отведя взгляд в сторону, он подпирает ладонью щёку и долго смотрит в окно, прежде чем согласиться: — Думаю, они будут счастливы тебя увидеть. — Правда? Это… это приятно знать, — улыбается Цукаса и, тихо выдохнув, накалывает лист салата на вилку. В голове тут же всплывают отвратительные картинки из прошлого, заставляя поёжиться на стуле и оттолкнуть их обратно на задворки — вместе с несчастной зеленью, оказавшейся в другом конце тарелки. — Вы ведь хорошо общаетесь? — Помнится, ты уже задавал похожий вопрос прежде. Я дорожу их дружбой и доверием. — Мне вдруг стало интересно, — Тенма заминается, подбирая правильные слова. Взгляд падает на запястье Руи, мерно двигающееся в такт чайной ложечки, — какие они теперь. — О, ты удивишься, но изменилось не так много, как тебе казалось. — Например? Камиширо задумчиво хмыкает, возводя взгляд к потолку, и ненадолго прикрывает глаза. Цукаса ловит этот момент, в который раз любуясь несобранным, ещё растрёпанным после сна режиссёром. Тенма смутно помнит, в какой момент его отключило от разговора намертво, однако проснулся он уже на рассвете и в кровати. Что странно: последние воспоминания крутились вокруг того, как рука Руи, мягко приобнявшая за плечи, притянула его к груди. Как приятный, тёплый запах заволок сознание, едва щекоча кончик носа. А после — пустота, очерченная глубоким сном. На любые расспросы режиссёр лишь разводил руками и, деланно размышляя, скидывал это на происки подсознания — или, того хуже, полтергейста. — Не говори так! — М-м? Ты про полтергейста? Но ведь в мире столько всего неизученного, почему бы не… — Я тебя не слушаю! — Цукаса, неужели ты до сих пор… — Не слушаю! Ничего толкового после он не добился, естественно. Выуживать из Руи ответы, если он того не захочет, — дело крайне бестолковое. А потому, отступив лишь для вида, Цукаса больше не возвращался к теме, отдав предпочтение воображению. Так безопаснее. — Например, — звучный голос вырывает из вереницы размышлений, — Нене чувствует себя куда увереннее на сцене и совсем не возмущается, когда директор назначает гастроли. — Нене? Наша Нене? Она и раньше не сильно протестовала: всё её недовольство сводилось к закатыванию глаз и вздохам (особенно когда выезды случались спонтанно). — Хе-хе, после она всё равно берёт несколько выходных и почти не выходит на улицу. А ещё наша драгоценная дива до сих пор живёт на доставках и тратит почти всю зарплату в автоматах. О-о, только эту информацию лучше придержи при себе во время встречи. — Почему? — Боюсь, она спустит с меня шкуру, если узнает об этом. — Руи театрально всхлипывает, приложив руку ко рту. — Ты ведь не позволишь моей жизни окончиться таким жестоким образом? — Может, и позволю. Если знаешь, чем это обернётся, зачем рассказываешь? — Ах! Жестокость и предательство во плоти! Et tu, Brute? Кажется, во мне только что умерла вера во всё хорошее в этом мире. — То-то у тебя её так много было… — Однако всё же не советую рассказывать. Потому что свидетели, моя драгоценная звезда, живут ещё меньше. Так что сухим из воды тебе не выйти. Сердце делает кульбит и бешено ударяется о рёбра. Кусок чего-то встаёт поперёк горла, заставив зайтись в приступе хриплого кашля. Рука тут же тянется в сторону стакана с водой — так резко и резво, что чуть не опрокидывает его на стол. И опрокинула бы, если бы не пальцы Руи, удержавшие его на месте. Цукаса слабо кивает и делает несколько жадных глотков. — К сожалению, даже быстрая и лёгкая смерть не позволит тебе уйти от гнева Нене. Интересный выход из ситуации, но не очень действенный. — Ты снова подвязал меня на… на… — немного придя в себя, возмущается Тенма. Румянец расцветает на щеках: то ли от услышанного, то ли от жесткого кашля, — в горле до сих першит, пока вена ощутимо пульсирует на виске. — На общую тайну. Так волнительно, тебе не кажется? — Не кажется. Вижу, ты сегодня в хорошем настроении? — Отличном, — мягко смеётся Руи и чуть склоняет голову вбок. Лучи солнца мягко очерчивают его лицо, распадаясь плавной волной по немного растрёпанным волосам. Цукаса нежно улыбается вопреки в себе и подпирает кулаком щёку. И злиться не получается уже даже для виду. — Видимо, это место по-настоящему волшебное. — Если ты снова заикнёшься о привидениях, я кину в тебя подушкой. — Ха, какая кровожадность. Любопытная черта. Быть может, в следующий раз ты захочешь попробовать себя в роли варвара? О-о, или злодея-маньяка? Мне кажется, твоя подача вкупе с чертами лица создадут разительный контраст. Хм-м, это может сработать… — Мы говорили о Нене, — мягко напоминает Цукаса. Самому, правда, не хочется перебивать режиссёра: поток его мысли, обрамлённый горящим взглядом и укромной улыбкой, поддевающей уголки губ, волнует до глубины души. «Такое очарование должно быть вне закона», — решает Тенма. Как и то, что если бы ему пришлось слушать что-то одно до конца своей жизни, он бы выбрал бесконечные рассуждения Руи. — Да. Да, точно, — бормочет Камиширо и изящно взмахивает рукой, словно развеяв облачка мыслей. Ему требуется ещё несколько секунд исключительно на то, чтобы вспомнить, на чём он остановился. — Кажется, я уже рассказывал, что первое время она выступала у меня? — Да. — Мы достаточно быстро пришли к соглашению, что мой театр дал ей всё, что мог. Нене до сих пор живёт и дышит пением, — в уголки его глаз закрадываются морщинки, — в то время как моя сцена хоть и требует звучные голоса, в оперные постановки уходит редко. Наш союз лишь ограничивал её возможности. Примерно в то время её и заметил Такарадзука. — Жаль, что так сложилось… — Отнюдь. Я до сих пор помню её первое появление на той сцене так, словно это произошло вчера. Знаешь, о чём я тогда подумал? — О чём? — Как красиво она смотрится под этими софитами. Как уверенно поёт и ровно держит голос. И что именно там ей и суждено расцвести. — Звучит… волшебно. — Так и есть. К тому же я получаю бесплатные билеты каждые пару месяцев — что тоже неимоверный плюс, м-м? — Билеты? Кто-то бы назвал такое отношение корыстным. — Я бы предпочёл «прагматичным». Попасть туда тяжело даже с моими связями, так что такая помощь лишней не бывает. — Мне казалось, для тебя все дороги открыты? — О-о? Как лестно слышать! Но, к сожалению, я не всемогущ. Билеты разлетаются в мгновение ока и зачастую даже бронируются за месяцы до. — Руи делает небольшую паузу, легонько почесав щёку. — С Эму мне тоже довелось работать на первых порах. Открывая театр, я оказался… не сильно подкован в финансовой стороне вопроса. — Например? — Закупка оборудования, костюмов, переговоры с арендодателем земельного участка, счета… Мои знания оказались слишком поверхностными. Быть может, если бы не вмешательство Эму, я бы так и остался ни с чем. — И в чём заключалась её помощь? — Хм-м, к примеру, она вела переговоры от моего лица. Честно, не хотел бы я оказаться по другую сторону. Она ведёт их как демон во плоти, — тихо смеётся Руи. — Иногда мне тяжело поверить, что невероятно добрая и непринуждённая госпожа Отори может превратиться в тирана как по щелчку пальцев. — Прям-таки тирана? — Думаешь, преувеличиваю? Спроси у неё про дело господина Сакамото, если доведётся. — Господина Сакамото? Почему именно про него? — Честно, мне даже жалко его стало под конец. Такого несчастного человека мне в жизни не доводилось видеть. Не будь его уступки мне на руку, я бы утешительно похлопал его по плечу и предложил выпить вместе. Цукаса погружается в размышления: ему доводилось видеть ещё во времена колледжа, как Эму занимается рефинансированием и часто засиживается допоздна, выписывая какие-то числа забавной пушистой ручкой. И сколько бы раз он ни пытался вникнуть в цифры, каждый заканчивался одним неутешительным выводом: в его глазах это полная чушь. Однако стратегии Отори работали безупречно, и она не только смогла добиться реконструкции Чудо-сцены, но и расширения территории парка в последствии (если верить новостным заголовкам), и привлечения внимания нескольких зарубежных спонсоров. Цукаса всегда находил несколько забавным, с какой яркой улыбкой Эму давила своих оппонентов и сколь убедительно и взвешенно звучали её слова. Губы сами собой растягиваются в улыбке. Тенма откидывается на спинку стула и вздыхает. — Ты говорил, под её присмотром проходят выступления на нашей Чудо-сцене? — Всё так, — кивает Руи и ненадолго замолкает, смочив горло кофе. Подушечка пальца аккуратно проходится по гладкой поверхности чашки, украшенной рисунком. — Именно она настояла на том, чтобы дать дорогу молодым дарованиям. Большинство их репетиций проходит под её чутким присмотром. — А вы с Нене? — Мы тоже иногда заглядываем посмотреть, как у них дела. Дети растут так быстро, — Руи театрально смахивает слезу с уголка глаза и покачивает головой, — только недавно в труппе состояли неуверенные подростки, ругающиеся по поводу и без, а сейчас смотреть на их выступления — одно удовольствие. — Как знакомо. — Не знаю, где Эму умудрилась их найти, однако ребята действительно талантливые. На них возложили немало ожиданий и даже окрестили продолжателями дела «WonderlandxShowtime». Немногие смогли бы вынести этот груз. К тому же… Разговор обрывает неожиданный звонок. Руи опускает глаза на экран телефона и протяжно выдыхает, подхватив телефон и поднимаясь из-за стола. — Прости, мне нужно ответить. Цукаса лишь мотает головой и улыбается, одними губами прошептав: «Иди». Камиширо кивает и удаляется на балкон. На долю мгновения Тенма, правда, улавливает резко сменившееся выражение лица. От пестрящего идеями взгляда и бодрой, живой улыбки не остаётся и следа. Вместо этого он становится свидетелем того самого Руи, что часто мелькал в просмотренных записях: серьёзный, сухой и будто лишённый жизни. — Слушаю, — доносится до ушей холодное, прежде чем свист стеклянной двери обрывает остатки диалога. Цукаса опускает глаза на остывший чай и вздыхает. Ему ещё предстоит переварить столько информации касательно произошедшего. Если он попросит номера Эму и Нене и пригласит их к себе… насколько спонтанно и не к месту это прозвучит? С другой стороны, первый шаг, каким бы неловким он ни был, — самая важная часть процесса. Так что… пускай он будет таким. С остальным можно будет разобраться по пути. Взгляд падает на полку возле телевизора, где до сих пор лежат одолженные Нене игры. В груди пухнет чувство вины: тогда он думал, что берёт диски всего на неделю, однако на эту же неделю пришлось столько самых разных событий, что прочее попросту вылетело из головы. Мог бы он тогда хотя бы представить, что следующий шанс увидеть подругу выпадет через почти восемь лет? Явно нет — даже в самых кошмарных соображениях. Немного посидев, Цукаса вновь обращает внимание к спине Руи и поднимается из-за стола. Едва ли у них получится продолжить разговор. Да и кажется, будто он услышал всё, что можно. Остальное лучше добывать из первых уст. Он подхватывает тарелки и чашки и направляется к раковине. Процесс немного отвлекает, шум тёплой воды заглушает тугую цепочку мыслей и позволяет сосредоточиться на чём-то ещё. Стоит признать, что эта встреча угнетает не так сильно, как встреча с семьёй, однако… Это никак не отменяет того, что Тенма ощущает стыд. Чувство настолько привычное, что без него немыслимо и дня. Дверь за спиной снова скользит в сторону, впуская в квартиру порыв ледяного ветра. Цукаса ёжится и оглядывается через плечо, тут же подмечая немного раскрасневшиеся пальцы и лицо Руи. Недовольство, однако, решает оставить при себе, прикусив внутреннюю сторону щеки. — Прости, — подходя чуть ближе, тихо извиняется Руи и встаёт рядом. Руки уже обхватывают только что помытую тарелку и неспешно вытирают её словно из ниоткуда возникшим полотенцем. — Решил забрать все дурные привычки себе? — шутливо подмечает Цукаса, отставляя чашку. Краем глаза он наблюдает за выражением лица Камиширо. Во взгляде последнего отражается удивление и непонимание, быстро растопленные в узнавание. Губы складываются в побеждённую улыбку, из горла вырывается смешок. — Не могу же я позволить тебе забрать их все. В голове резким воспоминанием простреливает разговор с актрисой. «Мы… давно замечали за ним достаточно… Тревожные привычки». Цукаса сглатывает ком и заставляет себя отвернуться. Почти насильно, сосредоточившись на собственных руках. — Хочешь что-то сказать? — С чего ты взял? — У тебя вид такой, будто ты вот-вот взорвёшься. Что же пришло тебе на ум, любопытный актёр? Но даже несерьёзный тон голоса Руи не помогает. Тенма мнётся и медленно качает головой. Едва ли стоит поднимать эту тему. Кто знает, что имела в виду актриса? Быть может, он сейчас раздует из мухи слона, а там окажется что-то такое мелочное и глупое, что давно вошло в разряд нормальности ещё во времена обучения в колледже. — Ничего, я всего лишь… — Он замолкает, судорожно подбирая достаточно достоверное оправдание. К счастью, мозг ещё не разучился соображать. — Давно ли тебе по душе иметь дело с посудой? Раньше ты кривился, когда я просил помочь с уборкой. — Я-я? — Руи вскидывает брови и разворачивается к Цукасе корпусом. Его лицо принимает до безобразия забавное выражение, мигом отогнав тяжёлые тучи размышлений. Тенма смеётся и несколько раз кивает, наконец выключив кран. Пара капель срывается вниз, разбавляя молчание. — Неужели ты видишь во мне только плохое? — Почему же? Это лишь констатация факта. Камиширо Руи всегда находил крайне удобный предлог и ускользал от уборки — и особенно от мытья посуды. Или меня подводит память? — И ты даже на секундочку не засомневаешься, что я мог пересмотреть свои взгляды на такие вещи? — А ты пересмотрел? — Нет, — лукаво улыбается Руи и чуть склоняет голову. В который раз Цукаса оказывается с ним лицом к лицу и чувствует, как сохнут губы. Только в этот раз ему и отступать некуда — за спиной стена. — Но ведь я не могу быть совсем неблагодарным гостем и бросить тебя одного. — Наверное, нет. — К тому же я рассчитываю на ответную благосклонность, когда ты останешься у меня. «Когда». Не «если». Губы едва раскрываются, но вопрос замирает где-то в глотке. Цукаса представляет, как глупо выглядит со стороны, да вот только поделать с собой ничего не может. Остаётся лишь смотреть на режиссёра, как рыба, выброшенная из воды, и смущённо молчать. Мысль эта, правда… по-особенному хороша. — Руи, я… Мы… — Но, к сожалению, более помочь я не смогу. Моя благодарность радушному хозяину, однако мне пора идти. Камиширо делает шаг назад и отворачивается, чтобы повесить полотенце. Цукаса двигается следом почти инстинктивно, не отдавая себе отчёта: вытягивает руку и замирает в несколько сантиметрах от локтя Руи. Зачем он это делает? Чего добьётся, одёрнув его сейчас? Тенма поджимает губы и прячет руки за спину. Всё равно вчерашний момент утерян и… И всё. — О, и я отправлю тебе номера Нене и Эму, если захочешь им написать. Уверен, они будут счастливы получить от тебя сообщение. — А? Д-да, хорошо. Спасибо. Если Руи и замечает нервозность на лице Цукасы — а её он замечает совершенно точно, — то решает придержать вопросы при себе. Подарив напоследок ласковую улыбку, Камиширо скрывается в ванной и оставляет Тенму на растерзание собственным мыслям. Ладони тут же взлетают к лицу, закрывая его стыд от внешнего мира. Мог бы закричать — кричать хочется очень сильно и громко, — так бы и сделал. Но присутствие в соседней комнате Руи и жильцы за достаточно тонкими стенами не позволяют ему этого. Приходится лишь сдавленно мычать, выпуская собственную фрустрацию в пустоту. — Тенма Цукаса, ты полный идиот, — шипит он под нос. Потому что это правда. Ладно, влюбиться в лучшего друга в подростковые годы. Там и оправдания можно найти подходящие, и обстоятельства. Это простительно. Но сейчас? Спустя семь лет влететь на те же самые грабли — да ладно влететь, с размаху прыгнуть на них и с предвкушением ждать, когда они стукнут ему по лбу — это уже полная дикость. Ну и что, что Руи — самый красивый, умный и замечательный мужчина, с которым ему доводилось иметь дело? Ну и что, что он понимает его с полуслова так, как не мог никто другой? Ну и что, что со времени их второй «первой» встречи Руи ни разу не вменял ему в вину отъезд и обрыв всякой связи? Ну и что, что Цукаса теряет голову от этой бесконечной доброты и заботы и… и… Тенма ударяет себя по щекам и заставляет прекратить думать в этом ключе. Потому что это всё равно что признание, а такая резкая смена в привычном (или не очень) обстоятельстве дел ему ой как не нужна. Вообще не нужна. Это… Затем в голову приходит другая идея. Быть может, именно затянувшееся одиночество и стало катализатором всего этого. Что тогда, что сейчас. Именно голод и тоска превратились в извращённое чувство любви, которой и не существует на самом деле. Ведь их перепутать так легко… и… — Ты не идиот, — сдавленно стонет Цукаса, — а настоящий тупица. В итоге все эти размышления ни к чему не привели. Только запутали ещё больше и оставили с горьким привкусом на языке в придачу. Вот и порефлексировал, называется. Тенма прикусывает щёку и снова усаживается за стол, позволяя холодной поверхности немного остудить разгорячённые ладони. Пальцы нервно барабанят по ней, взгляд нервно дёргает из стороны в сторону. Вот где он раздувает из мухи слона. Руи ведь тоже этого хочет. …наверное? Он не знает? Тенма Цукаса, где твоя хвалёная храбрость? Ну отпусти ты себя и… И что, собственно? Дождись, когда Руи выйдет из ванной, прижми его к двери и поцелуй? …можно начать с чего-нибудь поспокойнее. Например, взять его за руку перед уходом, аккуратно накрыть щеку ладонью и нежно прильнуть к губам. Это куда лучше подходит для первого поцелуя. Цукаса опускает голову на стол, тоскливо глядя в сторону коридора. Как бы сильно подобные мысли ни волновали его, им суждено остаться только мыслями. Он крепко жмурится и сдавленно вздыхает. Ну почему с ним так сложно?

***

Сложно оказывается не только с Руи. Истратив на сомнения битый час, Цукаса рвано выдыхает и решается написать. Сначала Эму, составив сообщение со смайликами, как делал раньше — правда, тут же от них избавляется, осознав всю их нелепость, — а после и Нене. Обе ответили почти сразу. [27 ноября, 12:13 ЦУКАСААА, Я ТАК РАДА ОТ ТЕБЯ УСЛЫШАТЬ] [27 ноября, 12:13 ТЫ ВЕРНУЛСЯ????] [27 ноября, 12:13 КАК У ТЕБЯ ДЕЛА?] [27 ноября, 12:14 ☆*:.｡.o(≧▽≦)o.｡.: *☆] [27 ноября, 12:15 привет, Цукаса. рада знать, что у тебя все хорошо. как себя чувствуешь?] Дороги назад тем более нет. Немного подумав, Тенма рассказывает про переезд и предлагает встретиться у него, как только совпадут графики. [27 ноября, 12:19 Я свободна сегодня вечером!] [27 ноября, 12:19 Нене тоже (๑>◡<๑)] [27 ноября, 12:20 …ты сам всё видел. до вечера, Цукаса.] Вскоре пишет и Руи, обозначая, что разобрался с делами на вечер. Что это значит для самого Цукасы, он пока не в курсе. Замечает лишь, как тело пробирает нервная дрожь: то ли от предвкушения, то ли от страха. Уже сегодня вечером ему предстоит преодолеть последнюю преграду, и… и кому вообще известно, что произойдёт дальше? Явно не ему. Нужно позаботиться о еде в первую очередь. Он ведь не может пригласить гостей и оставить их голодать — или, чего хуже, отравить их собственной готовкой. А ещё нужно прибраться, привести себя в божеский вид и…

***

Вечер подступает незаметно. На фоне играет негромкая музыка, пока Руи (осмотрительно прибывший раньше остальных), помогает расставлять тарелки на журнальном столике. Цукаса ставит бутылки с напитками и выпрямляется, негромко выдыхая. — Нервничаешь? Тенма чувствует чужое присутствие за спиной, однако оборачиваться не спешит. — Ты будешь задавать мне один и тот же вопрос перед каждой важной встречей? — беззлобно спрашивает он. — Ты ходишь и вздыхаешь целый вечер. Ещё немного, и в квартире совершенно не останется кислорода. — Скажешь тоже. Я просто… — Цукаса поджимает губы и наконец оборачивается. — Немного, да. — Не забывай, что встреча с семьёй прошла хорошо. Никто не держит на тебя зла. — Знаю. Знаю, но… Разговор обрубает звонок в дверь. Тенма скашивает взгляд на Руи, получив от того лёгкий кивок, и бредёт к двери, параллельно поправляя волосы и рубашку. Вроде, всё в порядке. Нужно лишь держать лицо и… — Цукаса! Едва дверь открывается, как на Тенму налетает настоящая стихийная сила. Он покачивается, едва устояв на ногах, и неловко обнимает Эму в ответ. Пушистые светлые волосы щекочут кончик носа, ладони бережно ложатся на узкую спину. — Привет, Эму, — тихо здоровается он. — Я так по тебе соскучилась! Столько лет прошло! — в звонкий голос закрадываются крупные слёзы. — Ты теперь такой-такой… другой! — Правда? Ха-ха, надеюсь, не в плохом смысле? — Нет. В таком… Ва-а-а, понимаешь? — …ага. За порывом следует штиль. Несколько секунд молчания, сквозь которые Цукаса до сих пор пытается осознать реальность происходящего. Он снова видит своих подруг. Всё… хорошо. — И… Цукаса, ты же больше не уедешь, правда? — чуть тише добавляет Отори. С заметным сломом и сиплостью, присущими подступающим рыданиям. И действительно, довершают её слова всхлип. Сдавленный, кроющий в себе надежду остаться неуслышанным. Цукаса судорожно выдыхает и прижимает Эму немного крепче, прикрывая глаза. Он слышал точно такие же слова от сестры не так давно… нарушить два обещания, данных дорогим людям, он попросту не в силах. — Не уеду. Эму поднимает глаза. На пушистых длинных ресницах поблёскивают слёзы, губы едва-едва дрожат, сомкнувшись в плотную ниточку. Из-за чужой макушки мужчина вдруг различает Нене, переминающуюся с ноги на ногу у порога. Поймав на себе взгляд, она тут же отводит глаза в сторону и откашливается, негромко обронив: — Привет, Цукаса. — Привет, — будто ничего и не произошло. Самая обычная встреча. Кусанаги кивает, заправляя прядку за ухо, и осторожно заходит внутрь. В её руках небольшой подарочный пакет нежно-розового цвета, над краями которого торчит весьма внушительная голова Фенни. — Это подарок от нас! — тут же представляет Отори и подскакивает к Нене, пристраиваясь плечом к плечу и растирая слёзы по щекам. — Мы решили, что твоему новому месту не хватает… мягковости! — Мягковости? — Агась! Ведь новые квартиры всегда… Хм-м, как мне там говорили… Вш-ш-ш-ш! Совсем не за что глазу зацепиться! Поэтому мы решили подарить тебе немного улыбок и пушистости. Нене снова кивает и с коротким вздохом протягивает пакет. Цукаса улыбается, разглядывая голову игрушки, и, немного поковырявшись, достаёт её на свет. Пузатый пингвинчик в цветастой футболке действительно разбавляет «вш-ш-ш”-сть его квартиры. Наверное. Что бы это ни значило. — Ты уже тут? — вдруг спрашивает Нене, стягивая туфли. Без лишнего удивления — это и вопросом-то трудно назвать — и с сухим примечанием факта. Цукаса растерянно следит за ними, чувствуя, будто упускает какую-то важную информацию. — А где же мне ещё быть? — мурчит Камиширо как ни в чём не бывало и приваливается плечом к стене. — Я ведь не могу бросить Цукасу в беде. — Ага-а-а, — тянет та и проходит в гостиную зону. Эму следует за ними, подхватив Тенму за колоть, и усаживается на диванчик вместе. — У тебя так миленько и уютно! — хвалит она и хлопает по соседней подушке ладонью. — Уверена, Фенни здесь понравится! Первый час проходит за оживлённой беседой. В основном разговор ведёт Эму, ловко маневрируя от темы к теме, подключая попеременно каждого из бывших членов труппы. Нене немного расслабляется и делится подробностями работы в Такарадзуке, рассказав о предстоящей роли — чем мгновенно подхватывает интерес Руи. Затем речь плавно переходит к театру и тому, что Цукаса теперь работает там. Закуски и напитки разлетаются быстро, и в какой-то момент, погруженный в яркую и весёлую атмосферу с головой, Тенма начинает улыбаться, сам того не замечая. Ему радостно находиться в окружении друзей, радостно знать, что те добились невероятных успехов вопреки всем его худшим представлениям. В какой-то момент взгляд падает в сторону Руи. Тот отвечает с той же напускной бравадой: призрачной улыбкой и приподнятым стаканом, так и кричащим: «Вот видишь? Я был прав». Цукаса даже спорить не хочет — и не станет, — что последний рубеж действительно преодолён, а каждое его опасение оказалось ничем иным, как надумками. — О! О! О, придумала! — хлопнув в ладоши, привлекает внимание Эму. — Почему бы нам не почитать по ролям? — По ролям? Эму, это немного… — начинает Нене. — А почему нет? Как в старые-добрые? Смотри-смотри, у Руи тоже глазки загорелись. Руи, что скажешь? — Такому энтузиазму тяжело противиться, — улыбается режиссёр и подпирает рукой щёку. — Что же нам делать, Эму? Две вредины совсем разучились веселиться. — О… Нене, ты точно не хочешь? — Голос так и сочится искренней жалостью, пока сверкающий взгляд обращён к Кусанаги. Та накалывает закуску на зубочистку и старательно отводит глаза, делая вид, что ничего не замечает. — Вспомни только, как нам было весело тогда! Правда-правда не хочешь? — Я-я не… — На аккуратных скулах расцветает румянец. Взгляд метается к Руи в поисках спасения — и не находит его там. — И ты туда же?.. — Что я могу сказать, Нене? Не могу пройти мимо заманчивой идеи, когда она так близко. Ты ведь не бросишь друга в беде? — Надо было бросить, чтобы уму-разуму научился… — ворчит она и скрещивает руки на груди. Цукаса, правда, замечает, что её фасад уже пошёл первыми трещинами, и согласие — лишь вопрос времени. — Да и вообще, чего вы только ко мне прицепились? Цукаса тоже ни слова за не сказал. Тенма вздрагивает, оказавшись под прицелом уже двух пристальных взглядов. Один умоляюще-просящий, второй хитрый до безобразия. Такой, что сердце к глотке подскакивает. — Цукаса, ты ведь будешь участвовать, правда? — не унимается Эму. Она пододвигается чуть вперёд, выбивая остатки уверенности из груди. — Раньше ты сам предлагал такие упражнения? — В-вообще-то я… — запинается он и виновато опускает глаза. Такая резкая смена атмосферы, импровизация, к которой он совершенно не был готов… Подобные прочтения часто уходили в тренировку воображения и выхода из непредвиденных ситуаций. Так, Руи неожиданно добавлял нашествие зомби в классическую пьесу, а Эму пытались похитить инопланетяне. Тогда и Цукаса прибивался к общему веселью, придумывая самую невероятную и невозможную развязку для своего героя. А сейчас… пусто. Одна мысль о том, что ему придётся выходить так далеко за рамки написанного, ужасает до глубины души. — Я думал посмотреть со стороны и… — Вот уж нет, — вмешивается Нене. — Если втянули меня, участвуешь и ты. Коллективное упражнение на то и коллективное. — Цукаса, если ты не хочешь, мы можем попробовать что-то другое, — участливо предлагает Эму. Её улыбка на мгновение теряет былой яркий окрас, становится более серьёзной и вдумчивой. Взрослой. — Уверена, наш кудесник Руи обязательно припас какой-нибудь козырь в кармане! — Припас, — соглашается тот, подав голос впервые с начала обсуждения участия Цукасы. Взгляд тут же отрывается от созерцания пола и останавливается на чужом лице. Немного растерянно и забито, потому что в глазах напротив сверкает то, что не может не пугать: озорное пламя идеи. — Однако, будучи твоим режиссёром и директором, я не могу не отметить, насколько полезно будет это упражнение. Всем нам необходимо расслабиться время от времени, правда? — П-правда, но… — По шагу за раз? Почему бы не попробовать сделать его сейчас? Нене приподнимает брови и поворачивается к Руи, уже открывая рот. Правда, режиссёр оказывается быстрее: дёргает головой и будто просит: «Не сейчас», — прежде чем обратить внимание обратно к актёру. Тот сглатывает и кивает, наконец сдавшись: — Хорошо. …о своих словах он, правда, быстро начинает жалеть. По какой-то невообразимой причине выбор падает на поставленную в «Arcland» пьесу времён старшей школы. Она и раньше-то не блистала какими-то жизнеутверждающими сюжетными решениями, а сейчас так и вовсе вгоняет в беспросветную тоску. Роли остаются прежние, и, разойдясь по местам, труппа приступает к отыгрышу на импровизированной в студии сцене. Первое время всё действительно идёт по плану — пока вместо отравы советник не подсыпает принцу зелье безудержного танца. — Мне что, теперь танцевать до конца постановки? — выходя из роли, возмущается Цукаса. Румянец забирается на скулы вместе со стыдом. Руи лишь виновато улыбается и кивает в сторону Эму и Нене. Первая едва не падает в обморок от смеха, обхватив руками живот, пока вторая украдкой улыбается, тихо хихикая в кулак. — Таково решение труппы. — Это я предложила, — тут же поднимает руку Эму и заливисто смеётся, забавно болтая ногами в воздухе. — Ха-ха-ха, решила, что это немного разбавит мрачную обстановку! — А я поддержала. Тенма ворчит и начинает скованно изображать танец, попутно сохраняя максимальную серьёзность. Политические отношения, отношения с принцессой, подкрадывающееся отчаяние… Боже, ну почему именно танцы? Путём голосования и общих решений принцесса оказывается обернута в плед, перепутав выходное платье и выбежав, в чём была, фея начинает страдать топографическим кретинизмом и слать их то в одно место, то в другое (позже ещё и оказывается, что она путает право и лево, постоянно вытягивая руку в воздух и ориентируясь по ней), а советнику и вовсе наскучивает сидеть во дворце, и он присоединяется к путешествию в гору. Сам монолог у вершины до сих пор даётся Цукасе с большим трудом. Он помнит его как свои пять пальцев, однако на этот раз, спустя многие годы, слова об отчаянии и заброшенных мечтах производят на него совсем другой эффект. Тот, что омрачает до этого яркий и вполне себе лёгкий вечер. — Достаточно. Хватит… Какой в этом смысл? — едва слышно, задыхаясь, противится Цукаса. Трагическая роль требует немало усилий. — Брес? — Мне не нужно это королевство. Мне плевать, что скажут подданные. Мне всё равно, что думаешь ты. Я больше не хочу… «…существовать». Фраза встаёт поперёк горла. Тенме приходится изобразить крайне естественный кашель, пряча лицо за рукавом рубашки. Актёр пытается оградиться от смысла этих слов, но эмоции слишком живо давят на только затягивающуюся рану, причиняя боль. — Брес, не говори так! Вершина совсем близко, вставай! — звонко вмешивается Нене (в какой-то момент Руи и Эму решили, что ей нужно пропевать большую их часть), вырывая его из дурного места. — Не смей сдаваться так близко к концу! — Харт, оставь меня. Пожалуйста, возвращайся во дворец и передай, что принца… больше нет. Дрожащие пальцы впиваются в воротник рубашки в тщетной попытке ослабить «петлю» вокруг шеи. Актёра начинает мутить: мысли, охватившие его с головы до пят, схожи с тем, что он испытывал после скандала с Берни. Ему некуда податься. Ему не за чем идти дальше. Проще лечь и принять судьбу. — Я помогу тебе подняться! Понесу, если понадобится! — выкрикивает Харт, опускаясь на корточки перед принцем и протягивая ему руки. В глазах блестят слёзы — настоящие, будто и не сыгранные даже. Цукаса верит этим эмоциям под живой трепет сердца. — Только не сдавайся, мой принц! Найди в себе силы продолжать путь. — Негоже оставлять королевство без такого чудесного правителя. В поле зрения появляется ещё одна ладонь. — Мы никогда, никогда не бросаем друзей! И ещё одна. Цукаса поднимает голову, встреченный заботливыми взглядами. Каждый несёт в себе нечто разное и в то же время невероятно схожее в одной своей цели. В каждом горит решимость и нежелание сдаваться. Заразительное. Как зачарованный, Тенма протягивает руку в ответ и позволяет обхватить себя, поставить на ноги. «Оставшийся путь» они проходят вместе, крепко прижавшись друг к другу. Под сдавленный смех, сбитый репликами, вздохами и мимолётными выходами из ролей. Конец постановки проходит как по маслу. И то, что поначалу казалось неловким и даже глупым, быстро перерастает в милую постановку: наследный принц, красный и запыхавшийся, наконец перестаёт танцевать, принцесса скидывает плед (в конце так и вовсе оказалось, что на неё наложили проклятие в виде плаща-невидимки. На удивлённые взгляды в сторону Руи и вполне логичные вопросы по поводу сюжета тот лишь жмёт плечами и утверждает, что это авторское видение и свежий взгляд на застоялый поворот), а фея наконец запоминает, где какая сторона света, чем, вероятно, сбережёт время другому проклятому принцу в будущем. Советник извиняется и клянётся, что проклятия давно вышли из моды и больше его не привлекают. Громко хохоча, они падают на диван и ещё долго обсуждают плюсы и минусы такого представления. Цукаса широко улыбается и хвалит голос Нене, подмечая, как тот окреп за эти годы. Кусанаги смущённо смеётся в ответ и кивает. Впервые за весь вечер и она перестаёт выглядеть так, словно ей приходится ходить по гвоздям. — «Негоже оставлять королевство без такого чудесного правителя»? Серьёзно? — сквозь смех фыркает она, пристраиваясь рядом с Эму. — Не ты ли его отравил? — Что я могу сказать? Людям свойственно меняться и учиться на ошибках, нет? — лукаво отмечает Руи, раскачивая в воздухе ладонью. — Очевидный антагонист — такая избитая концепция, тебе не кажется? Персонажи нуждаются в глубине и просторе для анализа. — А пошёл он следом за принцем из-за… — Откровенной скуки и искреннего раскаяния за содеянное. — Пф-ф, ты противоречишь сам себе, — Нене шутливо закатывает глаза, поджав губы. Острый взгляд проходится по чужому лицу бритвой. — Уверен, что «Советнику» не хотелось побыть рядом с принцем подольше? — Какой скандал, госпожа Кусанаги! Принц — женатый мужчина, за кого Вы меня принимаете? — За Камиширо «я-не-могу-держать-себя-в-руках» Руи. — Позволю себе поправить тебя и заметить, что выдержка и терпение — мои сильные стороны. Что-то на лице Нене едва заметно меняется. Словно на него падает мрачная тень осознания; прикусив нижнюю губу, Кусанаги виновато отворачивается, потянувшись за стаканом. Цукаса вновь улавливает в воздухе некую недосказанность, что-то, что ему нужно знать. Растерянность пронизывает его иголками, угнетает и сдавливает сердце. Но только он открывает рот… — О-о, мне очень нравится такие повороты! — вдруг вмешивается Отори, постукивая пальцем по губам. — Помню, во время стажировки ты ставил… Ставил… Как она называлась? — «Симптом зеркала»? — Точно! Такая жуткая постановка! Бр-р, до сих пор мурашки по коже! — «Симптом зеркала»? — отзывается Цукаса, поддавшись любопытству. Обсуждение странностей в поведении Нене он решает оставить на потом. — Никогда не слышал. — Её ставили только в одном театре пару вечеров. Съёмка там строго запрещена, поэтому до наших дней она не дошла, — пожимает плечами Руи и подпирает рукой подлокотник. Указательный палец небрежно вырисовывает узоры, будто очерчивая поток мысли. — Кажется, сценарий сохранился где-то на полках… Если захочешь ознакомиться, я могу одолжить на время. — С удовольствием. А если в двух словах? В чём заключался сюжет? — Нене? Кусанаги щёлкает языком и вновь тянется за закуской, прикрывая ладонью рот. — Постановка ведь твоя. Почему я должна рассказывать? — У тебя ведь такой красивый и сильный голос, — тянет Руи в тон. Кажется, что резковатость в голосе подруги его совершенно не трогает. — У тебя получится намного лучше, чем у меня. — Не подлизывайся, — бурчит Нене, но сопротивляться уже не собирается. Протянув носом воздух, она на секунду прикрывает веки, погружаясь в воспоминания, и всё-таки начинает: — Именно с того вечера началось наше постоянное сотрудничество. Я играла роль жены главного героя, одержимого собственным отражением в зеркале. Сама история поставлена его фокалом, поэтому друг и жена рисуются злодеями истории. — Разве зритель не догадается сразу, что они не желают ему зла? — уточняет Цукаса. — Я до самой последней сцены верила, что Нене только вредит ему! — Эму всплёскивает руками широким жестом и набирает в лёгкие побольше воздуха. — Мне было так больно и обидно за Мэнэбу, когда его друг разбил одно из зеркал! Актёр так кричал… — Заканчивается всё на сцене, где Мэнэбу сидит в своей комнате и собирает осколки руками в попытке воссоздать зеркало. — Они постоянно выпадают из дрожащих рук, — негромко подхватывает Камиширо. Голос звучит устало, истёрто, словно рассказывает о чём-то глубоко личном. — Свет затухает, замолкает музыка. Зрителям остаётся лишь слушать звон стекла. Снова и снова, пока в него не примешиваются всхлипы. Занавес. — Звучит очень… — Цукаса прикрывает рот, подбирая подходящие слова. Кожа покрывается ледяными мурашками, едва он представляет атмосферу, царящую в зале на момент окончания постановки. — Мрачно. И вполне в твоём духе. — Так и есть. Самым трудным оказалось найти актёра, подходящего на роль Мэнэбу, — продолжает вспоминать Руи. — Она требует большого вовлечения и сильной, танцующей на грани, экспрессии. — Например? — Это история медленного безумия и невозможности двинуться с мёртвой точки. Одержимости объектом, перерастающий в извращённую любовь. Эмоции должны быть яркими, но не гиперболизированными и комичными. — Руи потратил на поиск актёра несколько месяцев, — задумчиво тянет Отори и, прикрыв ладошкой рот, зевает, — и едва не упустил возможность выступать на той сцене. — Всё потому, что кое-кто гонялся за недостижимым образом. Нене бросает на Руи выразительный взгляд и едва дёргает подбородком. Несколько секунд молчания затягиваются в немую борьбу. Побледневший Камиширо, сузив глаза, одними губами произносит что-то нечитаемое, оставшееся за гранью понимания. Правда, грань эта принадлежит только Цукасе: Эму уже прикрыла глаза, уютно пристроившись на Кусанаги, и на разговор практически не обращает внимание, а Кусанаги лишь рвано выдыхает и снова отступает. — Мне не достаточно простого «хорошо», — отрешённо возражает Руи несмотря на улыбку, играющую на губах. Да и та выглядит блёкло, натянуто, — я всегда стремлюсь к звёздам. — Звезде. Одной-единственной. — Нене, — с нажимом обрывает Камиширо. — Ладно, — вздыхает та. — Поступай как знаешь. Однако время неумолимо бежит вперёд. Тихие разговоры исполняются тёплой ностальгией, тарелки медленно пустеют, пока секундная стрелка наматывает один круг за другим. Ближе к одиннадцати Эму впадает в неглубокую дремоту, мило посапывая в обнимку с Фени, достаточно однозначно показывая, что на этом их встреча заканчивается. Руи отходит вызвать такси, пока Отори, приоткрыв один глаз, сонно лопочет: — Я так, так рада, что мы встретились. Нужно обязательно повторить… Как насчёт полёта на воздушном шаре? Или прогулке по парку аттракционов? Там столько всего нового и интересного… Уверена-а… — Она снова зевает и прикрывает глаза. — Уверена, тебе понравится. — Обязательно, — самым серьёзным голосом обещает Цукаса и медленно кивает. — Нам столькое нужно наверстать. Нене прижимается щекой к макушке Эму и долго молчит. Взгляд виляет от Руи к Цукасе, прежде чем с губ срывается: — Спасибо, что пригласил нас сегодня. — Это… меньшее, что я мог сделать. — И спасибо, что присматриваешь за ним. — Она кивает в сторону друга и понижает голос до шёпота. — Ему это необходимо. Цукаса смаргивает, удивлённо разглядывая её. Это он-то присматривает за Руи? Кажется, что всё совсем наоборот. Однако Нене смотрит на него так выразительно и глубоко, с почти ощутимой благодарностью во взгляде, что Тенма, не найдя, что ответить, лишь склоняет голову. — Слушай, — воровато оглянувшись, Цукаса понижает голос до шёпота. — У меня есть вопрос о Руи. — Он тебе ещё не всё рассказал? Удивительно, — и всё же, несмотря на сарказм Нене отвечает тише, чем прежде. — Валяй. — Одна из актрис нашей группы как-то обмолвилась, что за Руи замечают… не очень хорошие привычки. Тебе что-нибудь об этом известно? Кусанаги мигом меняется в лице. Взгляд встревоженно мигает в сторону друга, прежде чем остановиться на Цукасе. — Это непростая тема, — сглотнув, признаёт она, — и я не уверена, что мне стоит распространяться. — Нене. Я хочу ему помочь. Если это в моих силах… — Ты уже сильно помог, просто вернувшись. Знаешь… Твой отъезд больно по нему ударил. Больнее, чем он когда-либо признается. — Нене осторожно убирает несколько прядок со лба Эму. Губы сжимаются в тонкую линию, меж бровей залегает морщинка. — Он оказался в тёмном месте и не справился с собственными эмоциями. Цукаса бледнеет, едва представив, к чему именно клонит подруга. Руи никогда не говорил о том, как переживал эти семь лет, а Тенма, к своему огромному стыду, не удалял этому большого внимания. Однако сейчас… те взгляды, сообщения и прикосновения начинают осознаваться совершенно иначе. — В каком… смысле? — Большего я рассказать не могу. Это не моя история и не самая приятная страница нашей жизни, так что… давай остановимся на этом. И, Цукаса? — Да? — Если твоё возвращение в Японию всего лишь временное, если ты не уверен, что сможешь с ним остаться, не давай ложных надежд. Руи может сколько угодно строить из себя вселенского святого и делать вид, что ему это безразлично, но я так не могу. — Я не собираюсь никуда уезжать и тем более бросать вас снова… — Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю, — шикает Кусанаги, едва сузив глаза. Мужчина тут же прикрывает рукой рот, осознав, что ненароком заговорил громче необходимого. — Что тогда вы поговорить не могли, что сейчас идёте по тому же самому пути. Вы оба дороги мне, как друзья, и мне уже невыносимо смотреть, что между вами сейчас происходит. Кусочек пазла встаёт на место. — Так ты… ты знала, что я вернулся? Ещё до моего сообщения? Молчание. Нене цыкает, понимая, что оговорилась, и прикрывает ладонью глаза. Растерянность кривит губы в усталой ухмылке. — Да. — Но почему вы мне не… — Не моё дело, что между вами происходит, и вмешиваться ещё больше я не хочу. Но он ждал тебя семь лет, Цукаса. Не знаю, как ты, но Руи ни дня не позволял себе забыть о тебе. Он тоже не забывал. Пытался, закапывался в работу с головой, прыгал из проекта в проект в надежде, что измождение нагонит его быстрее, чем мысли. Любое воспоминание о Руи толкало его всё ближе к грани безумия и осознания, что он сотворил собственными руками. И если Руи испытывал то же самое… Поперёк горла встаёт ком. Цукаса активно смаргивает, отгоняя прочь подкатившие чувства, и опускает голову, позволив волосам упасть на глаза. Пальцы впиваются в колени, сдавливая до побелевших костяшек. Нене долго всматривается в него, выискивая что-то, понятное ей одной. Наконец с губ срывается вздох. Она отворачивается к окну и качает головой: — Я вижу, что ты винишь себя достаточно, но не позволяй этому чувству ломать ваши отношения ещё дольше. Не ради себя, так хотя бы ради Руи. Ему остаётся лишь кивнуть.

***

Когда такси подъезжает к дому, девушки неспешно одеваются и прощаются с Цукасой. Эму крепко обнимает его и, умываясь слезами, просит больше не пропадать. — Я буду тебе писать каждое-каждое утро! Ты только не уходи никуда, хорошо? Если нужна помощь, пиши и не стесняйся! — улыбается она и бережно берёт его за руки, чуть сжимая. — Я всегда готова тебе помочь. Нене тоже не уступает ей. Коротко выдохнув, она порывисто обнимает Цукасу следом и немного неловко хлопает по спине. — Я правда рада, что ты вернулся, — только и роняет она и, отодвинувшись, ласково улыбается. Сколько бы она ни старалась изображать привычное раздражение, на этот раз выражение её лица предаёт искреннюю радость за друга. — Не пугай нас так больше, хорошо? — Я скоро со счёта собьюсь, сколько раз мне пришлось это пообещать. — Вполне заслуженно, — сухо парирует Кусанаги, чуть сузив глаза. — Поверь, ты ещё легко отделался. Пара кивков и пустых обещаний куда лучше постоянных наседаний с заботой. — Я… Наверное? — И не забывай, о чём мы с тобой говорили, — шёпотом добавляет Кусанаги, делая вид, что поправляет шарф, — это в твоих же интересах. Слова Нене окончательно выбивают почву из-под ног. Почесав голову, он, однако, помогает, накинув пальто на плечи Эму, и встаёт рядом с Руи. Тот, судя по всему, никуда не собирается, скрестив руки на груди и с улыбкой наблюдая за подругой. Они провожают их до порога. Едва дверь закрывается, Цукаса окидывает взглядом квартирку и чувствует, как эмоции дня накрывают его с новой силой. — Твоё такси скоро подъедет? — между делом спрашивает он, принимаясь за уборку. Руи присаживается на корточки рядом и помогает собрать оставленные после постановки вещи. — На самом деле я рассчитывал остаться. — Остаться? Для чего? — Хотя бы для помощи с уборкой. А там посмотрим. — Руи… — Мне нетрудно. К тому же, — взгляд Руи падает на чужое лицо, задерживаясь там намного дольше положенного. Цукаса сглатывает и продолжает собирать тарелки, — я хотел поговорить. — Судя по выражению лица, о чём-то очень серьёзном, — пытается отшутиться Тенма и кривит губы в кислой улыбке, отворачиваясь. Шум воды заглушает движение за спиной, и лишь когда ладонь осторожно ложится на плечо, он осознаёт, как близко подобрался Руи: едва не подскочив на месте и не выронив мыльную тарелку. — Руи! — возмущается он и разворачивается… быстро найдя себя в достаточно компрометирующей позе. Цукаса оказывается зажат между столешницей и режиссёром. Взгляд виляет в сторону, вязкая слюна собирается во рту. Между ними достаточно расстояния, он может сделать шаг в сторону и уйти от контакта… хотелось бы сказать, что нежелательного, но нет. — Руи, я не… — Посуда может подождать? — мягко интересуется друг и кивком указывает на кран. Тенма медленно кивает, как загипнотизированный, и на ощупь выключает кран, следуя за Камиширо на диван. Но стоит только оказаться на мягких подушках, как всякие силы покидают тело, и сознание обволакивает сонливость. Что плохо. Очень-очень плохо. Усталость — спутник болтливости, а она редко играет на руку. — О чём ты хотел поговорить? — негромко спрашивает он, решив перехватит инициативу. Руи выдыхает через рот и стягивает очки, откладывая их на журнальный столик. Жест уже изученный и оттого навевающий спокойствие в остальном нервной ситуации. — О постановке, которую мы отыграли. — Получилось ведь не так скверно, правда? — Получилось замечательно, — поправляет Камиширо и позволяет лёгкой улыбке тронуть уголки губ. Во взгляде его, правда, прячется что-то тяжёлое, — и к твоему отыгрышу у меня вопросов нет. — Тогда? — Мне в голову пришла идея. — Руи, пожалуйста… Я слишком устал, чтобы разгадывать твои загадки. — О, я и не собирался терзать тебя, моя звезда. Ответь мне вот на какой вопрос: слова принца Бреса про отчаяние и мечты продиктованы сценарием или твоим собственным пониманием этих чувств? — Это упражнение не просто так связано с импровизацией, между прочим. Не много ли ты хочешь знать? — Не знаю. Мне показалось, что твои эмоции в тот момент был искренними. Либо ты за короткий срок достиг умопомрачительных высот — что, конечно, тоже нельзя отметать со стола. — Это… это были мои слова, — всё же признаёт Цукаса, потупившись. — О чём ты тогда думал? — Ты ведь тоже не всё мне рассказываешь, — слабо огрызается он, чувствуя, как его медленно загоняют в угол. Руки обвивают мягкую подушку в виде звезды и притягивают к груди. — О многом умалчиваешь. Это нечестно. — Я обязательно расскажу тебе обо всём, что пожелаешь, — после короткого молчания, вздыхает Руи. Он подсаживается чуть ближе и склоняет голову, разглядывая Цукасу нечитаемым взглядом. До мурашек под кожей. — Отвечу на любой вопрос. Клянусь. В голове проскальзывает разговор с Нене. «Но он ждал тебя семь лет, Цукаса. Не знаю, как ты, но Руи ни дня не позволял себе забыть о тебе». Если это действительно так, если сейчас впереди маячит шанс выжать признание без прикрас и извращений таким, какое оно есть… — Когда? — срывается само собой. — Когда… — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. — Хотел бы я сказать, что скоро, Цукаса. Я и сам устал нести это всё в себе. — Но почему не… — «Сейчас?» — умирает в глотке, едва Тенма замечает печать невыразимой печали на лице Камиширо. Спрашивать его об этом сейчас — жестокость, по крайней мере. Цукаса бы ни за что не подверг его такому. А потому он проглатывает вопрос и кивает, утыкаясь носом в мягкий плюш лимонного цвета. — Я думал о том, сколько всего потерял. Руи молчит, внимательно вбирая каждое его слово. — Думал, сколько людей подвёл и… сколько мечт растоптал. Фанатов, своих и… наших. Ушёл из труппы, став каталистом нашего распада, положил столько усилий и времени, чтобы стать достойным актёром, а в итоге потерял всё, что мог. Знаешь, что самое обидное? — Что? — Что на съёмочной площадке я проводил не так много времени, как на интервью и ток-шоу. Я столько всего делал: худел, набирал вес, стригся и отращивал волосы, менял стили в короткие сроки — и всё зря. Чёрт, даже свою последнюю роль я отыграл хреново. Откровение срывается с языка моментно, повиснув в воздухе. Но Цукаса уже так увлечён потоком мысли, что попросту махает рукой и решает продолжить: — Мою последнюю роль, приведшую к краху. Мы с Берни разговаривали об этом незадолго до… всего. — О роли? — О наших… — Он сглатывает. — Отношениях. Или чем это вообще можно назвать? Он признался, что представляет на моём месте его невесту, и… я решил, что такой обман действительно сделает игру терпимее. — Ты тоже представлял кого-то? — Да. — Тенма отводит глаза, вздрогнув, как от удара, и густо краснеет. Кажется, ему вообще уже ничего говорить не надо — реакция тела всё рассказала за него. — Я… попытался адаптировать его метод. И первое время действительно помогало. Отыгрывать роль влюблённого было так легко и… — И волнительно? Тебе действительно удалось обмануть собственное сердце? — Не совсем. Ты видел, чем это всё закончилось. Сперва мне казалось, словно я оказался в параллельной вселенной, где… Ха, где сошлись все планеты. А потом всё сломалось. Представлять… другого человека уже не получалось, я только сравнивал и понимал, как мне всё это противно. Так странно теперь об этом думать. Это ведь моя главная задача: задвинь свои идеалы и гордость куда подальше и выполняй работу. Делает ли это из меня плохого актёра? — Речь о разных вещах. — От моего выступления зависела дальнейшая судьба агентства. Я не просто их подвёл — я их уничтожил. — Ты всегда выступал чудесно, Цукаса, но твоя жизнь — не часть их сценария или пиар-стратегий. — Молчание. Липкое, гадостное, то, что даёт дорогу самым тёмным мыслям из закоулков сознания. То, что даёт Руи возможность продолжить: — Едва ли хорошее агентство стало бы ставить все фишки на одного актёра, тебе так не кажется? Прости мне мою прямоту, Цукаса, однако тем, как ты описываешь ситуацию, принято описывать ломовых кляч. Не твоей работой была забота о поддержании агентства на плаву. — Наверное. — Наверное? — После всего, что произошло, мне немного тяжело понимать, что есть правда, а что — нет. Кто знает, поцелуй я тогда Берни, быть может, всё бы обошлось. — А ты бы смог себе это простить? — Поцелуй с ним? — Цукаса задерживает взгляд на Руи и понимает одну запредельно простую истину: ни за что. Знай он, к чему приведёт отказ, знай, что в противном случае его ждёт успех и слава, всё равно бы не стал. — Нет, не смог бы. — Ты говоришь так уверенно. — Это не то, чем стоит разбрасываться направо и налево. Берни никогда не любил меня, я его — тоже. Здесь не о чём рассуждать. — А если бы ты и дальше представлял того человека на его месте? Поцеловал бы? — Я-я… — Цукаса спотыкается о собственные слова и снова прячет лицо в подушке. — Нет. — Почему? — Не смог бы смотреть ему в глаза. Этот человек… слишком дорог моему сердцу, и я бы ни за что не запятнал его образ таким поступком. — Этот человек знает об этом? — О том, как он мне дорог? — Да. — …надеюсь. — Тенма прикрывает уставшие веки и в который раз клянёт собственную болтливость, навеянную сумятицей измождённого сознания. Ему, однако, совершенно не сложно представить, как на него сейчас смотрит Руи. Потому что намекать прозрачнее уже попросту невозможно. — А ещё я думал о нашей мечте. — О… нашей? — Помнишь, ближе к выпускному году мы размышляли об открытии собственного театра? Ты бы ставил самые невероятные постановки, а я играл в них роли, выводя гений твоей мысли на новый уровень. Руи тихо смеётся. Цукаса слышит, как шуршат подушки и ткань под чужим весом, и представляет сменившуюся позу режиссёра. Открывать глаза он так и не рискует. — Мне очень жаль, что я не смог быть рядом, Руи. Что я не смог участвовать в твоей дебютной постановке, что я не смог выйти на поклон плечом к плечу с тобой. Что я не подарил тебе тот букет, о котором ты мне рассказывал. — Белые гиацинты… — …обрамлённые красными хризантемами. — Ты всё это помнишь?.. — Не забывал ни на секунду. Иногда я засыпал с мыслями, правильный ли выбор совершил в тот день. Убеждал себя, что правильный, иначе бы попросту сошёл с ума, — с губ срывается горестный смешок. Возможно, он уже давно пересёк границу разумного и перешёл в чертоги безумия. — Руи? Скажи, я поступил эгоистично? — Уехав в Америку? — Да. — Я могу подобрать для тебя много слов, Цукаса. Ты красив, умен, талантлив, трудолюбив, непреклонен, отзывчив и бесконечно добр. Но эгоистичен? Боюсь, у меня язык не повернётся так тебя назвать. — Я не нарывался на комплименты, Руи. — Это всего лишь констатация факта. Именно таким ты предстаёшь в моих глазах день ото дня. Эгоистичные люди не задумываются о последствиях своих поступках в жизнях остальных, Цукаса, — ласково увещевает Камиширо. — Быть может, тебе не помешает доля здорового эгоизма. Ты и так отдал почти всего себя по кусочкам. Оставь один для себя. — Ха-а… Есть ли смысл с тобой спорить? — Нет. К сожалению, правда остаётся правдой, сколько её ни прикрывай. — Ты невыносимый, — после короткой паузы усмехается Тенма. Взгляд скользит по лицу, заполняя голову самыми разными мыслями. Язык едва ворочается, однако ему ещё хватает дерзости продолжить, — и самый дорогой человек в моей жизни. Потому что это правда. Он любит семью. Любит друзей, испытывая безмерную благодарность за их поддержку и понимание. Кто бы знал, как бы повернулась жизнь Цукасы, если вместо протянутых рук и объятий он бы встретил холодное молчание и спины? Такое существование могло граничить с невыносимым. Но Руи… с ним немного иначе. Сколько ни бейся, выводы Цукаса делает одни и те же. Отрицать эти чувства уже бесполезно. Не когда он ловит себя на неподобающих мыслях, как сегодня утром. Не когда он смотрит на Руи и понимает, как очарован этим человеком. И уж тем более не когда эта смесь, закупоренная внутри, начинает сдавливать внутренности и ныть, требуя выхода. — Т-ты… — сбивается Камиширо, распахнув глаза. Дёрнувшийся кадык предаёт его смятение — как и чуть сжавшиеся пальцы. — В таком случае, позволишь мне небольшую вольность? — не даёт опомниться Тенма. — После такого признания? — тихо смеётся Руи, качнув головой. Кончик языка скользит по уголку нижней губы, увлажняя его. — Всё что угодно. Цукаса откладывает подушку в сторону и впервые с начала разговора находит в себе силы посмотреть на него напрямую. На смятение и растерянность, не нашедших укромного уголка. На попытку свести это в шутку, как прежде. Только в этот раз Тенма не позволит ему это сделать. Не после таких откровений и не после того, как он чуть не признался, что всё время отношений с Берни представлял Руи. Шорох ткани на диване, сбитый удивлённый вздохом. Обвитые вокруг шеи руки, учащённое дыхание на шее и сердце, колотящееся так быстро, что заглушает всякие посторонние звуки. Цукаса едва возвышается над ним, упёршись коленями в диван, — и находится в шаге от того, чтобы перекинуть ногу через бёдра Камиширо, усевшись сверху и сократив дистанцию до минимальной. — Останься со мной и сегодня, — дрожащим голосом шепчет он. Едва не тает, растворяясь в прикосновениях, когда Руи всё же отвечает на объятие. Прохладные ладони уверенно ложатся на поясницу и спину, щека прижимается к плечу под довольный вздох. — Пожалуйста. — Тебе не нужно просить об этом. Нет. Вот и всё, о чём способен думать Цукаса в этот момент. …он не просто дорожит им. Любит. Так бесповоротно, самозабвенно и глубоко, что самому страшно. Глядя на прикрытые веки Камиширо, на расслабленную, почти блаженную улыбку, чувствуя охватывающее тело спокойствие, Цукаса понимает, что ни за что не отдал бы своё сердце кому-то другому. Это всегда был Руи.