built for breaking

Пальцы скользят по мягкой ткани, точным движением вдевая пуговицу в петлю. Рубашка лоснится в полумраке комнаты, привыкшие к нему глаза придирчиво осматривают фигуру. Руки разглаживают несуществующие складки, прежде чем повиснуть плетьми вдоль туловища. Выглядит… слишком дерзко, по его мнению, но, быть может, именно этого и не хватает. Премьера через несколько часов, а он вынужден отправиться в театр раньше, чем большинство членов труппы. Обязывает положение и многие факторы, совершенно не играющие на руку. В уголки губ закрадывается улыбка — скорее, натягивает их в тщетной попытке придать лицу маломальски радостное выражение. На самом деле это всё утомительно. Больше, чем утомительно. Будь у него выбор, будь иная возможность… Кого он обманывает, сделал бы точно так же. В руке оказывается телефон. Обычный, ничем не выдающий его владельца. Сеточка трещин в углу экрана и сломанная выемка для подвески — вот и все отличительные черты. На дисплее высвечивается несколько сообщений. Отправленные подряд, будто пулемётной очередью, диктующей сумбурный поток мыслей, смешанный с паникой и ожиданием. Улыбка, захватившая его, искренняя на этот раз. Она мягкая и растроганная, оттого и совершенно личная и не предназначенная для чужих глаз. Плохой ли он человек? Безусловно. Жалкий, слабый, давно погрязнувший в отчаянии. Но это то, что делает его им — и с этой мыслью в его жизни наступили некое примирение с самим собой и покой. Это чувство — неотделимая часть его естества, медленно пожирающая всё остальное. Этот левиафан — его собственное детище, кормя которое, он отрывает куски от самого себя и с готовностью бросает в пасть. Эта… любовь — то, что помогало жить и убивало одновременно.

***

Руи не знает, как давно это началось. Припри его кто-нибудь к стенке с требованием выложить всю правду, он бы промолчал. Потому что отследить это странное смещение он не в силах. Когда его раздражающий коллега по труппе, тот, чьё существование соревновалось с ненавистным существованием овощей в этом мире, не вызывая ничего, кроме тошнотворного омерзения, стал тем, на кого он был готов полагаться? И как быстро это дружеское чувство переросло в нечто иное, явно переступившее порог дозволенного и правильного? Руи было достаточно находиться рядом. Он мог часами слушать Цукасу, не отвлекаясь ни на что иное. Мог поддразнивать и смеяться, с упоением и дрожащим сердцем выслушивая возмущения дорогого друга. Мог рассказывать об идеях для постановки или механизмах, мог показывать их и просить испробовать, не чувствуя стыда или вины за то, какой он есть. Потому что несмотря ни на что Цукаса взирал на него с одинаковым восхищением и гордостью. Он бы никогда его не подвёл. Но лишние прикосновения, неоднозначные слова и вечера, проведённые вместе, лишь усугубляли и без того бедственное положение. Объятия, поддержка, переплетение пальцев и ночёвки, проведённые плечом к плечу… Когда же и этого стало совсем мало? Когда Руи, беря «друга» за руку и направляя куда-то в шутливой манере, начинал высматривать мельчайшие реакции в ответ на действие? Когда стал надеяться, что эти чувства — его эгоистичные чувства — разделились на них двоих? Он не знает. Но чем больше времени проходило, тем невыносимее становилось терпеть. Тем больнее сжималось сердце, тем труднее дышалось. Тем… более пресной выглядела жизнь в ретроспективе. Он репетировал, выступал, выходил на поклон, работал со сценарием, работал с Цукасой, учился, засиживался до глубокой ночи за подготовкой к семинарам, помогал в вокальных практиках Нене, консультировался с Эму, прикрывал глаза, коротко задремав за столом или на диване, и вновь окунался с головой в этот круг. Ничего. Не помогало, не делало проще, не приносило хоть какого-то облегчения. А оттого… Оттого он наплевал на все установленные догматы. Проклиная себя и своё нетерпение и неспособность смириться, Руи всё же почувствовал вкус долгожданной свободы.

***

Сидя на небольшом холме под тенью дерева, он прикрывает глаза и тихо выдыхает. Тёплый весенний ветер закрадывается под свободную футболку, треплет волосы и щекочет кончик носа тонким, едва уловимым запахом цветов и уличной еды из лотков, расположенных неподалёку. Лучи закатного солнца раскрашивают небо в ярко-алый, обрисовывая облака, будто акварельными красками. Всё представляется идеальной декорацией для давно расписанного сценария. Естественно, Руи ни разу не отбрасывал мысль, что чувства Цукасы не покидали предел дружеских. Естественно, Руи боялся, что своим признанием он мог разрушить всё то, чего добился огромным трудом. Но… тихонькая надежда внутри шептала «А что, если ты рискнешь? Что, если твои чувства взаимны? Что, если эти взгляды и прикосновения, слова и что-то, ходящее вдоль признания, — не игра разума?» Руи никогда не считал себя рисковым человеком в плане межличностных отношений, однако… Взгляд падает на Цукасу. Юноша сидит подле него, тесно прижавшись плечом к плечу, и нервно подёргивает шнурок спортивной кофты, как делал всегда, когда на его уме крутилось множество мыслей. Оба нервничают: один прячет это за театральной улыбкой и показательной расслабленностью, второй не прячет вовсе. То ли не может, то ли не замечает, как рвано двигается его тело. В любом случае он выглядит крайне забавно и, без малого, мило в своём смятении. Какой бы хаос ни царил в его голове, Руи устал быть осмотрительным. Он сделает это сегодня, чего бы ему это ни стоило. — Цукаса, я… — прочистив горло, начинает он. Цукаса вздрагивает, едва не подскочив на месте, и разворачивается к нему, широко распахнув глаза. Его лицо бледнее, чем обычно, брови сведены к переносице, образовав тугой узел морщинок. Видимо, терзающие его размышления куда хуже, чем представлял Руи. Что ж, придётся всё-таки положиться на старую-добрую обходительность и выбрать окольный путь. — Я хотел поговорить. — Поговорить? Ха-ха, так мы ведь уже… уже разговариваем, — нервно смеётся Цукаса, отведя взгляд в сторону. Тревога внутри начинает бить в колокол. Руи никогда не видел его настолько встревоженным и неусидчивым. Что-то… явно не так. — Тебя что-то беспокоит? Если хочешь, мы можем это обсудить. — Д-да! Т-то есть… то есть нет. Я лишь… — резко выдыхает Цукаса, прикрывая лицо руками. Вдавливает пальцы в скальп так, что ногти впиваются в нежную кожу. Так, что ему явно больно. — Цукаса? — Ты хотел что-то сказать? — сдавленно шепчет он, так и не подняв головы. — Говори. Сердце болезненно ухает в груди. Быть может… момент действительно подобран неудачно. Цукаса заметно не в себе, и подобное откровение может лишь усугубить его состояние. Руи опускает глаза к земле, прикусив нижнюю губу. Стоило ли оно того? Нужно ли оно ему вообще? Это… …но он ведь уже решился. Пообещал, что переступит через себя, чего бы это ни стоило. Вдох. Выдох. Он справится. Должен справиться. Что худшее, что может произойти? — Я пригласил тебя встретиться не просто так. Честно, я всё не мог найти подходящего момента, постоянно думал, откладывал и… — Он сглатывает и, аккуратно коснувшись плеча Цукасы, привлекает внимание юноши к себе. Глаза, чуть покрасневшие в уголках, смотрят на него едва не в упор. — И я не уверен, что готов откладывать это дальше. Цукаса, я… — Мне предложили контракт в Америке. Остаток признания умирает в глотке. Руи дёргает назад, как от удара, и он несколько раз смаргивает в попытке переварить информацию. Не получается. В голове — звенящая пустота. Ни мыслей, ни шума. Ничего. — А? — только и срывается с едва приоткрытых губ. Дыхание замирает и пухнет в горле. Осознание начинает догонять заторможенный мозг. — Ещё на выходных мне пришло письмо от одного агентства. Я ответил им, что подумаю, но я не знаю, хочу ли вообще думать, и… — не дав шанса встрять, тараторит Цукаса. — И… Они обещают выгодные условия и роль сразу по приезде в Штаты, но я должен ответить согласием до конца этой недели. — В… Штаты? — Они не работают удалённо и не спешат открывать филиал в Японии, поэтому для сотрудничества мне придётся переехать туда. Так как у меня есть несколько рекомендательных писем от наставников, агентство готово вложиться в мою карьеру и… В случае согласия я должен уехать на следующей неделе. Внешний мир пропадает за пеленой. Звуки доходят приглушённо, словно из-за плотного мыльного пузыря. В голове крутится: «…уехать. Должен переехать. На следующей неделе». Как… как же так? Уехать куда? Зачем? Почему? В конце… конце недели? — Руи?.. Ты меня слушаешь? Когда он вырывается из плена собственных мыслей, его встречает встревоженный взгляд. Мечущийся так, словно Цукасе стыдно говорить обо всём этом. — П-прости, — Возьми себя в руки, немощь. Не смей рушить его счастливый момент, — я немного потерялся в собственной голове. Как по мне, это предложение звучит крайне многообещающе. Почему же ты решил обратиться за советом ко мне? Ему физически больно это говорить. — Ты всегда помогаешь мне с важными решениями, и… я очень ценю твоё мнение. Предложение правда многообещающее, но переезд в другую страну… — Цукаса рвано выдыхает и отворачивается от Руи. На его лицо падает тень, ещё не понятная Камиширо. Та, что он не может и не хочет трактовать в угоду своему положению. — Не знаю, как по мне, это слишком резкая перемена в моей жизни. Мне придётся оставить вас, оставить семью. Я не уверен, что готов на это. — И поэтому ты хочешь услышать моё мнение? — Да. Руи улыбается. Натянуто, горько — но так естественно, насколько это позволяет дыра, разрастающаяся в груди. Ему хочется лишь плакать. Выть от отчаяния и ненависти ко всему, что сейчас происходит. Он ведь может согласиться, сказать, что эта идея — совершенно необдуманная. Ничего хорошего из этого не выйдет. Но… Он бы никогда его не подвёл. Он бы никогда не лишил Цукасы его мечты ради собственных эгоистичных желаний. Ради этих глупых, бесполезных и лицемерных чувств, которые лишь мешают им двоим. Он должен быть хорошим другом. Он обязан им быть. Даже если не хочется. — Как по мне, тебе стоит согласиться, — пожимает он плечами, лишь чудом сохранив голос беспристрастным. — Согла… Согласиться? — Да. Ты ведь всегда мечтал покорить мировую сцену, Цукаса, — он толкает себя ещё дальше и смеётся, улыбаясь чуть шире. Находит чужие ладони и бережно сжимает их в собственных, — только представь, какое величие тебя ждёт. Ты достоин самого лучшего, моя звезда. — Руи? Прекрати так смотреть. Прекрати видеть в его глазах то, чего на самом деле не существует. Ты отвратительный друг. Отвратительный человек. — Я поддержу тебя в любом твоём решении, Цукаса, — голос падает до едва слышного шёпота, теряющегося в очередном порыве ветра, — но я действительно считаю, что этот контракт пойдёт тебе на пользу. А в голове стучит: «Заткнись. Замолкни. Не говори так». «Не уезжай». «Не уезжай». «Не бросай меня здесь одного». Цукаса смотрит долго, внимательно. Эфемерная тревога рассеивается, превращаясь в тень апатии. Он отстранённо улыбается и, мягко убрав руки, обнимает себя за плечи. — Вот как… — глухо отзывается он. И смеётся тоже… глухо. Бесцветно. Руи теряется в догадках, что в его словах могло так его покоробить. Быть может, он проявил недостаточно энтузиазма? Может, недостаточно плотно скрыл разочарование и горечь? Наверное, Цукаса огорчён тем, что его бесполезный режиссёр не может порадоваться за него в такой ответственный момент. Улыбка становится похожа на кривой оскал. Поддерживать её всё труднее и труднее, пока сосущая дыра в его груди болит уже физически. Голова кружится. Голос — его и не его одновременно, словно кто-то другой берёт бразды правления. — Я так рад за тебя, моя звезда, — выдавливает он. — Ты и правда достоин куда большего, чем детская игра в парке аттракционов. Мировая сцена многое потеряет, если лишится такого дарования. — Спасибо. Я напишу менеджеру сегодня вечером, — откликается Цукаса, продолжая смотреть в сторону. Тёплый весенний ветерок резко сменяется пронзительным порывом, заставляя поёжиться. — Ты тоже хотел мне что-то сказать? А… Точно. Хотел излить душу, открыть то, что зарубцевалось уже давно — и за несколько минут превратилось в кровоточащую рану. — А, нет… — Руи качает головой и лукаво смеётся. — Боюсь, мои новости и близко не стоят с провозглашением твоего величия… — Руи, — с нажимом перебивает Цукаса. — Если это что-то важное… Ты выглядел так, будто очень хотел поговорить. Прости, что перебил тебя, я просто… — Я всего лишь хотел обсудить идею для грядущей постановки. Но, — их взгляды пересекаются, — полагаю, мне придётся придержать её за ненадобностью. — Только это? Что-то внутри окончательно умирает под короткое: — Только это, — произнесённое с улыбкой.

***

— Цукаса, обещай писать нам каждый день! Нет, каждый час, понял?! — восклицает Саки, повиснув на руке брата. Цукаса нежно улыбается ей и аккуратно гладит по голове, не преминув, правда, взъерошить несколько прядок. — И ты будь умницей! Я буду спрашивать у мамы каждый день, как ты питаешься и учишься! Будешь вести себя плохо — приеду лично и закачу тебе таку-у-ую лекцию, мало не покажется! — Тогда я буду намеренно вести себя плохо, чтобы ты почаще приезжал, — показывает язык Саки и снова крепко прижимается к брату, зажмурившись. Руи отворачивается, понимая, что ему следует дать семье немного пространства. Взгляд то и дело виляет к Цукасе и к двум огромным чемоданам ярких цветов, стоящим подле. Это правда происходит. Он вот-вот уедет в другую страну. Они… скоро попрощаются. Краем глаза он видит, как семья Тенма обнимается, и понимает, что настала их очередь. Для этого момента у него заготовлена самая счастливая из счастливейших улыбка. Быть может, хоть так он сможет поверить, что этот отъезд пойдёт им всем на пользу. Прощается Эму. В слезах, всхлипывая и смеясь одновременно, она жмётся к другу, пока Цукаса с заметной дрожью в руках поглаживает её по спине. Прощается Нене. Чуть сдержанней и тише, чем она обычно говорит. Взгляд гуляет по полу, так и не рискуя посмотреть на чужое лицо напрямую. Руи знает, что она и сама держится из последних сил. Стоит поднять голову, как она уже проиграла в этой битве. А затем… попрощаться должен он. Руи отрывает глаза от созерцания плитки и улыбается Цукасе. Взгляды переплетаются на долю мгновения, и Тенма отводит его в сторону, не решаясь что-то сказать. — Неужели передумал? — увещевает Камиширо, в который раз вонзая кол себе в сердце. — Цукаса-Цукаса, сейчас не время трусить. — Я знаю. Знаю… — Он судорожно выдыхает и резким движением бросается вперёд, крепко обнимая Руи. С губ того слетает тихий ох, прежде чем юноша догадывается ответить на объятие, уткнувшись носом в чужую макушку. Это последняя их встреча. Он не знает, почему его не оставляет это ощущение, но тревожное предчувствие зарождается внутри змейкой. Это последнее их объятие. — Но я всё равно… буду очень скучать. Руи закрывает глаза и молча прижимает Цукасу к себе, стараясь гнать дурные мысли прочь. — Я тоже, моя звезда, — шепчет он, — я тоже. Ты даже не представляешь как. — Обещаешь писать каждый день? — Обещаю. Даже если у меня будет работы невпроворот, я всё равно найду для тебя минутку. Даже две, если обещаешь «хорошо себя вести». Цукаса фыркает и, наконец, смеётся. Голос его звучит судорожно — явно от сдержанных слёз. Наконец они размыкают объятие. Тенма делает несколько шагов назад и растирает ребром ладони глаза, стараясь сохранить презентабельный вид. Руи улыбается. Под объявление о начале посадке. Под топот и шум проносящихся мимо людей. Он так и машет рукой, как заведённый, даже когда спина Тенмы растворяется в толпе. И лишь после… медленно опускает ладонь. Лишь после замечает рядом с собой Эму и Нене, смотрящих в след бывшему лидеру их труппы. Выглядят они так сиротливо, словно от каждого оторвали кусочек чего-то важного. — Он правда улетел, — спустя некоторое время вздыхает Нене, едва слышно шмыгнув носом. — Правда, — храбрится Руи и обнимает девушек за плечи. — Нам остаётся пожелать ему удачи. — Цукаса обяза-а-а-ательно сразит их всех наповал! — Пф-ф, таким-то громким голосом? Скорее оставит глухими. — И заявит о себе на весь мир. Так лучше. Так правильно. Так надо. Руи опускает глаза, разворачиваясь в сторону выхода. Диалог девушек пролетает куда-то мимо него, оставляя наедине с размышлениями. Осознание, что Цукасы больше нет рядом — странное. Очень, очень странное. Они пообещали писать друг другу каждый день. Созваниваться по видео-связи и даже приезжать, если то позволят графики. Последнее, однако, что-то из разряда фантастики, и Руи не хочет надеяться на это слишком сильно. По крайней мере сильнее, чем сейчас. С губ срывается вздох… как вдруг он слышит уведомление, пришедшее на телефон. Брелок со звёздочкой забавно дёргается, когда на дисплее появляется дурашливое фото Цукасы из салона самолёта. Дерзкая улыбка, лёгкий прищур и боевой огонёк в глазах. Всё обязательно будет хорошо. Как-нибудь.

***

Лёжа в кровати, Руи краем глаза следит за утекающим временем. Завтра утром ему предстоит появиться в одном из театров в качестве помощника режиссёра — важная ступень в его стажировке. Однако уже который час он не может выпустить из рук телефон. Выловить Цукасу вне курсов и съёмок крайне сложно, и в какой-то момент Камиширо ловит себя на совершенно убийственной привычке: он искрутится на постели, застынет на одном месте, не в силах чем-либо заняться, пока не получит ответ от Цукасы. Это дурная вещь, бесповоротно дурная, но она приносит спокойствие — если это вообще можно назвать таковым — и заполняет огромную пустоту в груди ложным ощущением близости. Который месяц он гонит мысли о том, что Цукасы рядом нет. Который день он первым делом заходит в их кафе, где они часто встречались перед началом первой лекции, и не находит там никого. Который день он придумывает невероятнейший сюжет… и понимает, что поделиться этим сценарием не с кем. Понимает, что главного актёра, того, кого он представлял на роли, больше нет. Губы сжимаются в тонкую линию. Руи переворачивается на другой бок, насильно закрыв глаза. Мерзкое чувство. Давно забытое, правда, закопанное в слоях приятных воспоминаний старшей школы. Камиширо вновь чувствует себя школьником, отрешённым от остального мира. Вокруг столько людей, только руку протяни, а ему это не надо. Ему вообще… будто ничего не надо. Он проклинает себя. Снова. Вспоминает тот тёплый весенний день, вспоминает решимость, с которой приглашал Цукасу на встречу. Куда же всё это делось? Почему в самый ответственный момент он сдал назад? Почему не смог собраться, почему не смог говорить откровенно хотя бы раз? Кто знает, признайся он тогда, скажи, что поездка в Америку — всего лишь мимолётная слабость и глупость, ему бы не пришлось испытывать все эти чувства. Он был бы счастлив. Он был бы рядом с Цукасой — и тогда, наверное, смог бы наконец признаться. Смог бы стать сильным, смог бы озвучить то, что терзает его уже пятый год. …он плохой человек. Плохой друг. В этой альтернативной реальности, где он удержал Цукасу в Японии глупым признанием в любви, Руи ненавидит себя сильнее, чем сейчас. Он поступил правильно. Конец разговора. Телефон за его спиной вибрирует. Руи тут же распахивает глаза и, болезненно улыбнувшись, читает сообщение. А… Цукаса спрашивает, почему он не спит так поздно. Он всегда был… очень заботливым.

***

Спустя год что-то непоправимо меняется. Звонки становятся короче — и вскоре исчезают вовсе. Сообщения поступают реже, так, будто их пишут в перерывах и просто для галочки. На встревоженные вопросы о самочувствии Цукаса отвечает, отмахнувшись и сведя всё к усталости. Руи пытается убедить себя, что ему лишь кажется. Тенма действительно добился немалого за год пребывания в Америке. Того, чего никогда бы не добился заурядный человек. И всё же…

***

Он перестаёт отвечать на сообщения. Исчезает из сети одним днём. Без объяснений. Без предупреждений. Просто… испаряется из жизни Руи окончательно. Он пробует раз.

[Хаха, неужели у Цукасы совершенно не осталось времени для бедного-старого меня?]

Тишина. Ручка царапает страницу тетради, пока Руи, зарывшись пальцами в волосы и едва оттянув пряди, старается держать себя на грани паники. Ему предстоит дебютная постановка — едва ли не важнейшее событие в его жизни. Он не может позволить себе подвести ожидания наставников и вложившихся в него инвесторов. Выступать там с текстом собственного написания — огромная честь и редкая возможность. Начиная с того вечера, Руи либо вознесётся в гору, либо навсегда пропадёт в море прочих режиссёров под грифом «Бездарность». Он слишком долго работал ради этого. Слишком много усилий приложил. Но… Спустя несколько часов, так и не дождавшись ответа, Руи снова тянется к телефону. Брелок-звёздочка стучит по деревянной поверхности стола, царапая слух.

[У тебя всё хорошо?]

[Тебя не было в сети уже несколько дней]

[Пожалуйста, напиши мне, как только сможешь]

Отправлено. Доставлено. И… снова не прочитано. Напряжённый взгляд сверлит экран несколько минут к ряду, прежде чем Руи вновь возвращается к работе. Идея… Что-то, что не станет посредственностью. Что-то, что окупит годы стараний… Идея… Что-то личное, со светлым посылом. Что-то, что поставит его фигуру рядом с прочими режиссёрами. Идея… Телефон вибрирует. Ручка выпадает из дрогнувших пальцев, когда Руи резко дёргается в его сторону. Но сообщение на дисплее принадлежит совершенно не тому, от кого он ждал хотя бы слова. Простого «хорошо» стало бы достаточно. Ему пишет Нене. [Руи, как ты?] [мы не видели тебя больше недели, а в театре говорят, что ты на больничном] [у тебя всё хорошо?] [может, принести тебе что-нибудь?] Искра надежды в глазах тускнеет. Руи едва сжимает телефон, яростно выдыхая через нос… и всё равно выходит из чата и проверяет статус отправленных сообщений. Доставлено. Не прочитано.

[Ты что-нибудь слышала от Цукасы?]

Следует молчание. Взвешенное или нет — Камиширо не берётся ответить. Он видит, что Нене ничего не печатает и, кусая нижнюю губу, пытается отвлечься на что-нибудь. Взгляд упирается в потолок, пыль забивается в лёгкие с очередным вдохом. Он прокручивается на стуле, прикрыв глаза. Сосредоточиться. Нужно сосредоточиться. Незаурядность. Что-то яркое, как… как звёзды. Или солнце. Или… Телефон снова вибрирует. [я думала, он только нам перестал отвечать] [может, он сильно занят съёмками?] [я слышала, фильм, в котором он участвует, один из претендентов на оскар]

[Не знаю]

[Я переживаю за него, Нене]

[что, если у него что-то произошло?]

[я тебя умоляю, Цукаса последний, кто мог бы сломаться в таких условиях] [тем более на этот вечер у него назначено интервью] Может, он и правда слишком занят. Может, Руи просто себя накручивает. Но… Он бросает взгляд на часы и прикидывает, сколько времени разделяет Японию со Штатами. Идея сама по себе плохая. Очень плохая, если сейчас проигрывается худший вариант из возможных. Только терять ему уже всё равно нечего. Он заходит в список контактов и нажимает на первый. Гудки тянутся эхом. Снова и снова, полосуя сознание. Судорожный вздох, смешанный с надеждой и страхом. Вот-вот Цукаса возьмёт трубку. Поворчит, как раньше, но всё равно смягчится и спросит, как у него дела. А Камиширо, не скрывая улыбки в голосе, расскажет про идею постановки. Они будут обсуждать её часами напролёт, делиться мыслями и смеяться, представляя, что находятся рядом друг с другом. Так было бы правильно. …наверное. Руи уже не понимает, что есть правильно. Вся его жизнь превратилась в нелепый фарс на иголках. Гудки резко обрываются. — Цукаса?.. — Абонент временно недоступен или не отвечает, оставьте сообщение после сигнала. — А… Его снова перенаправляют на голосовую почту. Раздражённо щёлкнув языком, Руи отключается от вызова и бросает телефон на стол — чуть более нервным жестом, чем раньше. Звёздочка звякает о поверхность, выцарапывая звук на перепонках. — Чёрт… — сквозь зубы цедит Руи и вновь разворачивается к рабочему месту. В ответ на него смотрят замаранные страницы тетради. Перечёркнутые, исписанные и разодранные ручкой. Ничего не получается. Мысли не собираются воедино. Его разум — свалка чего угодно, но только не дельных вариантов. На дисплее снова высвечивается сообщение. [Руи, я сильно переживаю за тебя] [ты уверен, что нам не нужно прийти?]

[Уверен.]

[Прости, Нене, я сейчас работаю над сценарием. Вы с Эму только помешаете мне.]

Подруга пишет что-то, вынуждая включить режим «Не беспокоить». Меньшее, что ему сейчас нужно — чьё-либо вмешательство или жалость. Он взрослый человек. Сам справится. Тем более в ситуации, которая не касается никого, кроме него.

***

— Господин Камиширо, Вы уже готовы предоставить готовый сценарий? Руи отрывается от созерцания собственных рук и спокойно улыбается, кивнув. — Конечно. Я нахожусь на последних стадиях его разработки. Вы хотите посмотреть на что-то конкретное? — Мне всего лишь интересно, как продвигаются дела у моего ученика, — беззлобно смеётся режиссёр и ведёт рукой в воздухе. — Поверьте, я ожидаю дебютного вечера не меньше, чем Вы. Признаюсь, мне ещё не доводилось видеть на своей сцене настолько уникально-мрачных повествований, но, честно, это даже немного волнительно! У Вас уже есть актёры на примете? Улыбка становится натянутой, грозясь вот-вот разорвать лицо. — Я в активном поиске. Покинув кабинет, Руи прикрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной, едва оттянув петлю галстука. Прошла ещё неделя.

[Цукаса, мы тебя чем-то обидели?]

И ещё.

[Я… что-то сделал не так?]

И ещё.

[Цукаса, пожалуйста, дай знать, что у тебя всё в порядке. Пожалуйста, прошу тебя, мне очень важно знать.]

И ещё.

[*удалено* Прошу. Цукаса, пожалуйста. Мне невыносимо без тебя]

С губ срывается рваный выдох. Руи растирает ладонями лицо и достаёт из кармана пиджака ту самую тетрадь. Сценарий начинает выстраиваться в цельную сюжетную канву. Она совершенно далека от того, что изначально планировал написать Камиширо, однако идею свою доносит превосходно. Это то, что должно вознести его. То, что должно хоть немного облегчить боль. Он возвращается домой, не утрудившись включить свет. Стягивает обувь и проходит прямиком в кабинет, минуя узкий коридор и проигнорировав требовательное урчание живота. Телефон лежит там, где он его оставил. В какой-то момент он решил, что проще вовсе не носить его с собой — в противном случае рука невольно тянулась к нему каждую минуту, мешая существовать и думать о чём-то, кроме этой ситуации. Камиширо тяжело опускается на стул и проверяет входящие. Естественно, ничего, что могло бы заинтересовать утомлённый разум. Лишь Эму, обозначившая, что они с Нене придут на ночёвку к выходным, и спам. За несколько недель в чате скопилось более полусотни сообщений, каждое жальче другого. Руи долго смотрит на них и откладывает телефон, напрочь забыв ответить Эму. Да и разницы нет, они всё равно придут, будет он противиться или нет. Это стало своего рода традицией. Хотя девушки прикрываются весьма безобидными причинами, Руи давно осознал истинный мотив. В этом не было ничего трудного: виноватые глаза Отори и неумелая ложь Нене выдали их с головой ещё при первой ночёвке. Камиширо снова отвлекается. Усталость подкрадывается к нему, напоминая, что двух часов сна для тела явно не достаточно. Вздох. Пальцы снова стискивают ручку, постукивая кончиком по листкам. Ему остался завершающий штрих в болезненной истории больного человека. Мэнэбу, одержимый не столько своим отражением в зеркале, сколько самим зеркалом, способным показывать его таким, каким он был на самом деле. Всю свою жизнь мужчина провёл без конкретной цели, надеясь найти того, кто разглядел бы его настоящего. Но каждое новое знакомство требовало прикрас и лжи, заставляло подстраиваться и показывать себя тем, кем он на самом деле не был. И глядя на отражение в других зеркалах, Мэнэбу видел свой искажённый образ, со временем и вовсе перестав разглядывать себя. «Быть может, такие, как он, не достойны понимания. Такие, как он, заслуживают величайшего наказания: одинокой смерти среди толпы людей», — мысли вбивались клиньями в черепную коробку. Мужчина устало вздыхал и велел себе смириться с собственной долей… пока, наконец, в его жизни не появилось зеркало. Драгоценная золотая оправа, гладь, всегда чуть тёплая на ощупь, и отражение, в котором Мэнэбу наконец увидел… самого себя. Он мог часами сидеть напротив, разглядывая и узнавая о себе что-то новое. Жизнь заиграла другими красками. Он… нашёл в себе силы полюбить её. Но чем больше он влюблялся в зеркало, тем бесцветнее становился мир вокруг. Тем невыносимее становились размышления, что настанет день и зеркало покинет его. И когда… прекрасная гладь разлетелась на осколки, когда жена Мэнэбу, плача и умоляя любимого мужа вернуться к ней и посмотреть так, как он смотрел на своё отражение, когда его друг, крича о несправедливости и самовлюблённости Мэнэбу, потрясал руками, мужчина сидел на полу, прижимая осколки к груди и царапая ладони, и не понимал: какая же это… самовлюблённость? Ведь это зеркало — единственное, что делало его полноценным человеком. Ведь без него его жизнь снова вернётся в череду неумелых и вызывающих тошноту подражаний с сотней масок, где ни одна из них не подходит Мэнэбу. Ведь он — это он, и никто другой. И в конце, оставшись в пустой комнате совсем один, мужчина предпринимает попытки собрать гладь воедино. Но руки трясутся, а слёзы, заволокшие зрение, не позволяют разглядеть, куда он кладёт осколки. Мэнэбу бьётся и бьётся… бьётся из последних сил, плача и умоляя божественные силы починить то единственное, что делало его счастливым человеком. Но божественный промысел глух. К мольбам Мэнэбу, к его плачу и угрозам. Для него это лишь пылинка в огромной пустыне. Незначительная соринка, чья боль — очередной неслышимый вопль в череде похожих. Его жалкая жизнь потеряла всякий смысл с утратой драгоценного зеркала, способного понять его внутренний мир больше, чем кто-либо. Больше, чем, быть может, когда-либо мог понять он сам. Директор театра, согласившийся взять Руи под крыло, с сомнением читал первые вариации сценариев. Глядя на строчки поверх очков-половинок, он долго о чём-то размышлял, прежде чем аккуратно заметить: — Господин Камиширо, эта история… трогает на абсолютно ином уровне. Невероятно, с какой тонкостью Вы доносите подобные детали. Мне особенно понравились пометки по поводу игры главного актёра, уверен, любой отнесётся к подобному с огромной благодарностью. — Но? — Но Вам не кажется, что повествование немного… м-м, как бы сказать… мрачновато? Без хорошего конца, без поучительного восстановления главного героя в конце? Вы уверены, что хотите оставить Мэнэбу так? — Да. — Могу я узнать Ваши причины? — Всё довольно просто, — Руи склоняет голову вбок и чуть щурится, — не у всех историй есть хороший конец.

***

Постановка возымела огромный успех. Оно и не могло обернуться иначе — Руи вложил в неё всё, что у него осталось. Выходя на финальный поклон, он принимает букет роз, сухо улыбнувшись, и кланяется вместе с Нене и другими актёрами под бурные аплодисменты. Он сделал это. Внёс себя на карту великих режиссёров. Его путь должен пролегать исключительно вперёд. Ничего другого у него попросту не остаётся.

***

— Руи? — М-м? Что-то случилось? Он оборачивается к Нене, чувствуя на себе цепкий взгляд. На сцене давно никого нет. Труппа разошлась по домам, персонал оказался распущен и того раньше. В театре не должно было остаться никого, кроме него самого. Так ему казалось, по крайней мере. Ловя на себе крайне недовольный взгляд подруги, ему не остаётся ничего, кроме как улыбнуться и чуть склонить голову вбок. — Ты хотела что-то обсудить? — Когда ты последний раз был дома? — Что за глупые вопросы? Никогда не замечал за тобой мнительность, дорогая дива. Что натолкнуло тебя на эти мысли? — Руи, — резко обрывает Кусанаги, обнимая себя за плечи. Смотрит резко, почти исподлобья, словно желает выжечь в чужом лице дыру. — Я звонила управляющему домом. Тебя не было там с выходных. — Прошло всего четыре дня, — пожимает плечами Руи, — разве это повод раздувать из мухи слона? — Пожалуйста, поехали домой. Я попросила Эму забрать меня сегодня, мы можем… — К сожалению, мне предстоит ещё много работы. Сценарий сам себя не улучшит, а труппа — не поправит ошибки. Могу ли я вернуться сейчас, когда премьера так близка? Это крайне безответственный подход к… Он осекается, замечая исполненный боли взгляд. Что-то, что казалось давно забытым видом: именно так на него смотрела Нене во времена средней школы, когда он снова и снова отталкивал её прочь. Остаток фразы застревает поперёк горла. Он прокашливается и заставляет себя смягчиться: — Прости. Я обещаю, что завтра вернусь домой и как следует отдохну. — Ты говорил так и на прошлой неделе. — Вот как? Ха-ха, быть может, мне стоит пересмотреть свой взгляд на рабочую этику. Кусанаги резко выдыхает, поправив лямку сумки на плече, и отворачивается. Правда, уходить совершенно не торопится, устремив взгляд на носки туфель. Руи терпеливо ждёт. Тросы над головой едва слышно скрипят, вдалеке раздаётся гомон последних членов труппы, покидающих театр. Хлопок двери, стук каблуков по половицам сцены — его собственных. Камиширо сокращает расстояние и кладёт руку на плечо подруги, едва сжав. — Я в порядке, Нене. У тебя в голове слишком много мыслей, а обилие пустых размышлений вредят актёрской игре, не забывай. — Хочешь сказать, что моя тревога за лучшего друга — пустая трата времени? — Скорее, крайне беспочвенный вывод. — Из нас всех, Руи, ты дальше всех от понятия «в порядке», — девушка скидывает с себя его руку и бросает взгляд через плечо, хмурясь, — и не притворяйся, что это не так. — Я не притворяюсь. — Руи, прошло уже четыре года. Хватит. Тебе не кажется, что пора двинуться дальше? Режиссёр печально улыбается и взъерошивает короткие волосы. Запястье ненароком задевает дужку очков, едва на сбив их с носа. Осознание времени ударяет по нему с новой силой. Четыре года… слишком долгий срок. — Прости, мне пора вернуться к работе, — ровным голосом отрезает он. — А тебя заждалась Эму. Передавай ей «привет». — Но!.. — Я уже взрослый мужчина, Нене. Я справлюсь. Он проходит мимо, оставляя актрису одну. Бредёт вдоль коридора, обрамлённого воспоминаниями: фотографии и вырезки, спрятанные под стеклом. Останавливается у самого кабинета, там, где на него взирает он сам. Совсем юный, с горящими глазами. Рядом — члены его дорогой труппы, такие же яркие и дышащие жизнью. Кончики пальцев мазком проходятся по гладкой поверхности, прежде чем Руи насильно отрывает себя от созерцания. Оказавшись за дверью, он привычным жестом запирает её и проходит к самому столу. Тяжело падает на стул, возведя глаза к потолку. В комнате темно и пыльно, воздух спёртый, кружащий голову. Камиширо прикрывает тяжёлые веки и пытается сосредоточиться. Он не соврал, сказав, что ему предстоит целая тонна работы — это правда так. Однако сейчас его мысли не могут оторваться от гадкого и неприглядного факта: прошло четыре года. Мольбы медленно переросли в показное равнодушие.

[Доброе утро, моя звезда]

[Спокойной ночи]

[Желаю хорошего дня!]

И каждый раз одно и то же: «Доставлено», но так и не просмотрено.

[Надеюсь, у тебя всё хорошо]

Тишина днями.

[*удалено* простир, чои тк и не раисказала тоогалд]

Тишина неделями.

[*удалено* прсоти чот не рпирзнался]

[*удалено* ч гне моуг так бьлльлше]

Месяцами.

[*удалено* мге невынсомо жиь беж етбя]

Годами.

[*удалено* вернись]

[*удалено* подалуйтса]

Он стаскивает пиджак и бросает на стол рядом с кипой бумаг. Устраивается удобнее под скрип кожи и барабанит пальцами по поверхности стола. Точно знает, чем ему предстоит заняться, но сколько ни приказывает себе взяться за ручку, всё тщетно. Тело застыло в каком-то мерзком ожидании, оцепенело, как несколько лет назад. Вместо ручки он хватает телефон. Большой палец проходится по исцарапанной поверхности и сломанной перемычке. Там, где когда-то весело болталась яркая подвеска, теперь леденящая пустота. Потерял где-то полгода назад, а когда заметил пропажу — оказалось слишком поздно. Всего лишь очередная вина в долгом списке. Недолгий поиск выводит на экран недавнее интервью с ярчайшей звездой кинематографа, Тенма Цукасой. Его образ немного изменился с последней съёмки, но, стоит признать, вьющиеся волосы ему к лицу. Аккуратно подведённые глаза, подобранный к его образу в медиа костюм идеально подчёркивает внешность и раскрывает сильные её стороны. Руи ставит интервью на паузу несколько раз, с трудом заставляя себя вслушиваться в происходящее. Хотя беседа и проходит в расслабленных тонах, он всё равно надеется угадать в бывшем… друге что-то, что могло бы объяснить пропажу. Страх, какую-то грусть или боль — что-то, что могло намекнуть на обратное положение дел. Но сколько Камиширо не вглядывается, ничего не видит. Его звезда сверкает ярче всех на небосклоне, куда его довёл совершенно другой режиссёр. Очередной вздох растворяется в бокале с вином. Глоток получается больше, чем Руи рассчитывал, и горечь расползается по языку, обжигая горло и заставляя поморщиться. Этого должно быть достаточно, чтобы немного притупить сознание. Он сам не понимает, для чего это делает. Для чего раз за разом пересматривает интервью и фильмы, лишь вдавливая пальцы в дыру в груди. Может, не позволяет себе забыть, ведомый виной за что-то эфемерное, то, чего не существует на самом деле. Может, просто не представляет, какой будет его жизнь, если он отпустит Цукасу окончательно. Люди на экране продолжают разговаривать. Руи допивает бокал и наливает ещё один, в который раз отмечая, как окреп английский его дорогой звезды за время пребывания в Америке. Он держится куда увереннее и отвечает на вопросы взвешенно, придавая своей речи более игривый, мурчащий оттенок. Порой манера его поведения разительно контрастирует с тем, что он помнит. На языке разливается кислый привкус и дурное послевкусие осознания: иногда он совсем не узнает Тенму в этом «принце». Но когда он смеётся… и, о боже, как он смеётся, Руи прикрывает глаза и представляет, что Цукаса сидит напротив. Устроившись на диване, подперев рукой щёку и разглядывая его с тем же невыразимым восхищением, что и несколько лет назад. — Скажите, мистер Тенма, Вы когда-нибудь планируете возвращаться в Японию? Камиширо замирает, едва не поперхнувшись вином. Взгляд тут же останавливается на Цукасе. На бегло отведённом в сторону взгляде, на натянутой улыбке, на мгновение показавшейся фальшивой. На долю печали, мелькнувшей в выражении лица. — Признаюсь, я не раз думал о возвращении назад. Не навсегда, конечно, лишь погостить и увидеться с близкими. — Судя по Вашей интонации, Вы так и не решились это сделать? О-о, или агентство не даёт Вам отпуск? — Вовсе нет, — улыбается Цукаса. — Скорее, они настаивают на том, чтобы я немного отдохнул. Однако сейчас мы работаем над одним проектом… Только никому не рассказывайте, это станет нашим маленьким секретиком, ладно? Боюсь, у меня сейчас нет на это времени. — Мистер Тенма, делить с Вами такой секрет… невероятно волнительно! Но разве Вы совсем не скучаете по семье? — Я… — Актёр запинается и откашливается, потянувшись за стаканом воды. Руи жадно всматривается в его выражение лица, облизнув пересохшие губы. Вот оно. Вот то, что должно пролить хоть каплю света на их ситуацию. — Мы поддерживаем связь, и моя семья всячески подбадривает меня. Это тяжёлое решение, но порой приходится идти на жертвы ради достижения высот и личных амбиций. — Золотые слова, мистер Тенма! Некоторые Ваши фанаты… «Идти на жертвы»? Вот и всё, чем они стали? Жертвами ради амбиций? И он… он тоже такой? Забытый и ненужный, выброшенный вопреки всему, что между ними было? «Поддерживаем связь»? С кем? Как? Неужели и это всего лишь огромная, раздутая ложь? Взметнувшиеся в груди чувства граничат с обидой. Слёзы жгут глаза и кончик носа. Рука тянется к значку «Пауза», как вдруг… — Я лишь надеюсь, что они знают, как безмерно я по ним скучаю. Не даю себе забыть о них ни дня на работе. Если вдруг кто-то из них посмотрит это интервью, — Цукаса поворачивается к камере и, кажется, заглядывает прямиком в глаза Руи. Наверное, это просто обман опьянённого сознания, однако Камиширо всё равно не может ничего с собой поделать и неосознанно подсаживается чуть ближе, аккуратно обхватывая телефон рукой, — я очень люблю вас. Этого хватает. Руи прикусывает губу и отматывает назад. «Я очень люблю вас». Ещё раз. «Я очень люблю вас». Ещё. «…люблю вас». И ещё, пока «вас» не превращается в «тебя». Кончики пальцев задерживают на уровне чужого лица. Влажное от слёз лицо жжёт, опухшие веки грозят закрыться. Однако Руи сглатывает и отнимает руку, позволяя экрану телефона медленно потухнуть. Кабинет погружается в кромешную тьму. Свет с улицы едва пробивается сквозь плотные пыльные шторы, узкой полоской падая на стол. Шум улицы — единственное, что перебивает мрачное, липкое молчание. …может, ему стоит прилететь? Плюнуть на всё и броситься Америку первым доступным рейсом? Выискать встречи, объясниться? Рассказать, как сильно он скучает и… и любит его. И чего он этим добьётся? Разбередит рану ещё больше, столкнётся с уродливой реальностью? Жить-то он после сможет, если вместо признания получит подтверждение? Нужен ли он вообще Цукасе? Нужны ли его сотни непрочитанных и отчаянных сообщений? Нужен ли ему истощённый, пьяный и заплаканный режиссёр, купающийся в жалости к самому себе? Он бы никогда его не подвёл. Руи отметает идею прочь и тянется к бутылке, заполняя бокал до краёв. Лёгкая опьянённость превращается в тошнотворное опустошение, перечёркивающее ряд самоуничижительных мыслей. Взгляд снова упирается в потолок. Как же… он всё это ненавидит.

***

Истощение становится тем немногим, что составляет ему компанию. Ослабевшие руки с трудом удерживают ручку, пока строгий голос, без единой слабости, озвучивает комментарий за комментарием. Режиссёр и директор — последний, кому следует показывать себя живым человеком. Ему это и не сильно нужно. Лишь каким-то чудом Руи добирается до вечера премьеры. Строгая водолазка с высоким горлом, прямые штаны и пиджак — тот, кто взирает из отражения, совершенно не похож на прежнего Камиширо. Он отворачивается, растирая переносицу, и надевает очки. В решительную поступь просачивается нетвёрдые шаги. Отсутствие нормального сна и питания начинают догонять, требовать заплатить по счетам. Руи берёт ещё одну отсрочку, обещая отдохнуть как следует после сегодняшней ночи. Понимает, что обманывает. Себя в первую очередь. Для него остановка равна смерти. Её не существует в его картине мира. Он собирает полный зал зрителей. Взгляд вяло проходится по макушкам, прежде чем Руи находит в себе силы отнять руку от кулис и отойти в тень. На что он вообще надеется, высматривая его в зале. Цукасы и не должно быть здесь. Режиссёр даёт небольшое напутствие актёрам и занимает привычное место. Внимательно следит за каждым движением, выслушивает реплики и прокручивает в голове, что можно сделать лучше. Палец нервно стучит по бедру. В ушах шумит кровь. Жалко, что он не принёс с собой тетрадь с заметками. Она бы сейчас пригодилась. К горлу подкатывает тошнота. Минует третий акт. Кульминация и развязка. Усилия, вложенные в постановку последние полгода, вот-вот увидят свой финал. Вскоре труппе нужно будет выходить на поклон. Перед глазами всё плывёт. Даже дышать больно. Камиширо выдыхает через рот и заставляет себя идти вниз по лестнице и вдоль коридора, ведущего к сцене. Пытается отвлечь себя посторонними мыслями. Как, например, ему стоит разобраться с хореографией. Нужно ещё поговорить с Нене по поводу обучения новичка, он берёт… слишком высокую… ноту. Тело пробивает судорога. Ладонь оказывается у лба, запоздало ощущая холодную липкую испарину. Нужно лишь передохнуть. Нужно… Руи приваливается к стене, уговаривая себя потерпеть ещё чуть-чуть. Фасад рушится прямо на его глазах, объявляя о выплате и без того задержанного долга. Перед глазами темнеет. Звон в ушах становится невыносимо громким, превращаясь в стрекот цикад. Камиширо прикрывает веки и лишь беззвучно молится, чтобы это всё закончилось быстро. …жёсткий удар о пол — последнее, что он помнит.

***

Его пробуждает негромкий разговор где-то рядом. Руи морщится и с трудом разлепляет глаза, пытаясь прикрыть их рукой. В его кабинете не должно быть настолько светло. Не должно дышаться так легко и уж тем более не должно пахнуть антисептиком. Довольно быстро Камиширо обнаруживает себя в больничной палате. Взгляд находит Нене, полушёпотом беседующую с медсестрой. Стоит им заметить движение с его стороны, как обе улыбаются — правда, улыбка уже в следующее мгновение превращается в недовольную гримасу. Поклонившись медсестре, Кусанаги приближается к койке и усаживается на табуретку под шорох задвигающейся двери. — Как себя чувствуешь? — осторожно спрашивает, поправляя краешек одеяла. Руи скептически усмехается и пытается повести рукой в привычной ему манере — и тут же обнаруживает себя «прикованным» к капельнице. События… какого-то времени начинают всплывать в голове нестройным рядом. — Я… Бывало и лучше, наверное, — вместо театральной игры он всё же выбирает честность. — Поможешь мне сесть? Нене тихо вздыхает и кивает, нетвёрдой рукой придерживая Руи за спину, пока тот подползает чуть выше. Ему никогда не нравилось находиться в лежачем положении: будь то болезнь, сон или отдых, он предпочитал сидеть, стоять или, в крайнем случае, устраивался полулёжа. Так повелось с самого детства. — Ты хоть представляешь, как сильно нас перепугал? — Нене поджимает губы, придавая лицу крайнюю строгость. Признаться, в такие моменты она выглядела пугающе — и совсем немного забавно, отыгрывая суровость. Руи бы ни за что не сказал ей этого в лицо. Как и то, насколько очевидна тревога в её глазах. — Прости, я не… — Он сглатывает, понимая, насколько дёшево звучат его слова. Всё, что происходит сейчас, его рук дело. — Я не хотел. — Может и не хотел, но всё равно знал, что делал. Камиширо опускает глаза, как провинившийся школьник. На это у него уже попросту не осталось сил отвечать. Да, это так. Быть может… быть может, в его голове, пусть и иррационально, нашлось место для подобного желания. — Прости, — всё же выдавливает он из приличия. — Ладно, неважно, — качает головой Кусанаги, растирая ладонью лицо, и обнимает себя за плечи, погрузившись в задумчивое молчание. Руи остаётся гадать, о чём именно она размышляет с таким напряжённым и будто бы даже злым выражением лица. Хотелось бы верить, что его это никак не касается, но подобные надежды, как правило, тщетны. — Когда ты собирался рассказать нам? Вдоль позвоночника проходит разряд тока. — Про что именно? — Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю, — сухо отрезает Нене, испепеляя его взглядом. Руи ощущает, как в животе открывается огромная дыра. Понимает, что его вот-вот припрут к стенке и выволокут самые грязные внутренности. — У тебя дома бутылок больше, чем упаковок из доставки. Это твоё «я в порядке»? — Зачем ты заходила ко мне домой? Руи понимает, что пересекает черту. Однако раздражение закипает и превращается в злобу, пускай и иррациональную. Его ужасно бесит, что кто-то лезет в его дела. — Кому-то нужно было оформлять твою бессознательную задницу в больнице. А все документы остались у тебя дома, как и чистый комплект одежды. — Это всё равно… — А что ещё ты мне предлагаешь? Сообщить информацию о тебе и понадеяться, что мне поверят на «добром слове»? Ты вообще себя слышишь? И с каких пор мне запрещено к тебе приходить? Зубы впиваются в сухую, немного потрескавшуюся губу, сдирая тонкую корку, когда он отворачивается. Почти обиженно, как это делают дети, загнанные в угол и осознавшие собственную неправоту. Вместе с тем Руи понимает, что на этом лучше окончить разговор. В противном случае он не уверен, что сможет сдержаться. Ему стоит быть благодарным Нене — и он действительно благодарен где-то глубоко внутри, — но осознание собственной беспомощности и того, что это стало достоянием общественности, выводит его из себя. — Я позвонила твоему наставнику… Однако у Нене совершенно иные планы. — Что?.. — Ты не слушаешь ни меня, ни Эму. Сколько раз я просила тебя взять небольшой перерыв и отдохнуть? Сколько раз ты мне обещал, что обязательно уйдёшь в отпуск после премьеры? Вернёшься домой? — Это не твоё дело. — Не было моим, пока я не нашла тебя без сознания в коридоре. Может, хоть к нему ты прислушаешься. Если в твоей голове ещё осталось место для… — Кто тебя просил?! — рявкает Руи так громко, что пугает самого себя. Пальцы сжимают края тонкого больничного одеяла. — А?.. — слабо откликается Нене, в ужасе замерев на месте, как маленький зверёк. — Зачем ты ему позвонила? Я просил тебя вмешиваться?! — продолжает кричать Камиширо. Так, что раздирает горло. Так, что подпитанная им ярость распускается ещё сильнее, пуская ядовитые корни внутрь. Жгучее чувство стыда и слабости душит. Нене распахивает глаза. Нижняя губа предательски подрагивает, в уголках глаз собираются мелкие слёзы. Она всегда… боялась крика. — Ты вообще с головой не дружишь?! — не выдержав, вдруг срывается она. Подскакивает на ноги, роняя табуретку на пол. — Ты в больнице, Руи! Что ещё тебе надо сделать, чтобы ты остановился? Когда тебе хватит?! — Я говорил, что в порядке! Кто просил тебя вмешиваться? Зачем ты лезешь ко мне с ненужной заботой? — Потому что ты мой друг! Потому что ты сводишь себя в могилу! — И какая тебе разница? — ядовито парирует Руи, скривив рот. — Боишься потерять работу? — Какая… мне разница? Работу?.. — Она горько усмехается, будто не может до конца поверить в смысл услышанного, и яростно растирает кулаком глаза, хватая сумку и отворачиваясь от больничной койки. — Ты бессовестный эгоист, вот ты кто! Лицемер и… И!.. — Нене давится собственными словами, в конце концов избрав сбитое молчание. Лишь после до Руи начинает доходить ужас того, что он только что сотворил. Тирада встаёт поперёк горла, когда Камиширо подаётся вперёд, натягивая трубку капельницы и стараясь дотянуться до девушки. Игла болезненно впивается в вену, пуская кровь. Заставляя морщиться. — Н-Нене, я не… — Ты уже сказал всё, что хотел, — выплёвывает она. — Я больше не хочу смотреть, как ты себя доводишь. Если ты хочешь и нас потерять, продолжай в том же духе. — Нене… — Бегай за своими призраками сколько душе угодно! Спивайся! Уработайся вусмерть, мне плевать! Я умываю руки! Она выходит прочь, громко хлопнув дверью.

***

— Прости. Они сидят напротив друг друга. Руи — сложив перед собой руки и плотно сцепив их в замок, Нене — отвернувшись и смотря куда-то в сторону. Пальцы нервно стучат по столу, старательно игнорируя чашку с чаем. Одно то, что подруга согласилась прийти к нему после всего случившегося — просто какое-то чудо. — Я не хотел тебя пугать. Не хотел доставлять проблем, — горько усмехается он, опустив глаза. Он долго думал о том, что может сказать. Правда, от этого разговор не становится легче. Он обидел дорогого человека — и искупал себя в чувстве вины не один раз за последние несколько дней. — Мне очень, очень стыдно, что я поднял на тебя голос. В итоге нет ничего честнее, чем простая искренность. Она даётся тяжело, не уступает без боя и выцарапывает сердце, но именно это и необходимо. Он не может потерять ещё и подругу. Нене судорожно выдыхает и наконец поворачивается к нему, ловя взгляд. Горестный, такой смертельно уставший, будто девушка изводила себя все эти дни не меньше. — Ты хоть на секунду задумался, как мне было страшно, когда я нашла тебя таким? — Нене… — Знаешь, о чём я сначала подумала? — Её голос дрожит от слёз, пока она почти обиженно поджимает нижнюю губу. — Я думала, что тебя… тебя больше нет. Руи знает её слишком хорошо. И то, во что после вылились эти мысли: в самоуничижительную вину, в злость за то, что она никак не смогла повлиять на ситуацию. Оттого ещё более стыдно за собственное поведение. — Руи… Я не могу потерять ещё и тебя. Что нам тогда делать? Как нам… как нам жить дальше? Камиширо резко приподнимается со стула и бережно накрывает ладонями её руки, чуть сжав. Нене вздрагивает и хмурится, смаргивая слёзы. Он чувствует себя таким дураком. Кому он сделал лучше этим поступком? Только испортил всё в очередной раз. И снова извиняется. Красноречие подводит в ответственный момент — да и Камиширо не знает, о чём говорить. Любые слова кажутся такой пустой тратой перед лицом произошедшего. Его погоня за призраком прошлого зашла слишком далеко и отразилась на настоящем. Здесь, он знает, нужно одёрнуть себя. Остановиться и осознать, как его поступки влияют на окружающих. — Обязательно извинись перед Эму, понял? — шмыгнув носом, тихо добавляет Нене. Она мягко высвобождает руки и обхватывает подостывшую чашку. — Она сутки напролёт проплакала, когда узнала, что ты в больнице. Руи кивает. Они больше не возвращаются к этой теме.

***

Ещё год. Молчание, работа, вящее одиночество, сбиваемое единственным действенным способом. Домой возвращаться немного легче. Пустые комнаты ничем не отличаются от пустого кабинета. Какая-никакая иллюзия общности разлетается на кусочки.

[Доброе утро]

На то она и иллюзия.

[Спокойной ночи]

Дни сливаются в одно тягучее месиво.

[Доброе утро]

Работа.

[Спокойной ночи]

Работа.

[Доброе утро]

Работа.

[Спокойной ночи]

Руи прячет лицо в ладонях, тихо выдыхая. Небольшой перерыв в репетиции даёт ему возможность немного передохнуть и собраться с силами. Закинув ногу на ногу, он лениво помешивает кофе в чашке, краем глаза подметив, что к нему кто-то приближается. — Господин Камиширо? Он поднимает голову и внимательно изучает актрису поверх очков: объективно красивую женщину с длинными ухоженными волосами, аккуратно подведёнными глазами и мелодичным голосом. Руи взял её в труппу несколькими месяцами ранее. — Ты что-то хотела, Аико? Если есть вопросы по поводу твоей сцены, прошу подождать до конца перерыва. — Нет, я… — Она немного жмётся, переступая с ноги на ногу. На красивых скулах расцветает лёгкий румянец. — Это личное. — Боюсь, я не совсем понимаю. — Н-ну, я лишь… — Аико, — сурово обрывает Руи, отставляя чашку на столик. Актриса вздрагивает, едва заслышав резкий, почти ледяной тон, и сжимает руки в кулаки. — Бога ради, ты актриса. Если тебе есть что сказать, говори. Не мямли. Это жестоко. Очень жестко с его стороны. Однако со временем Руи понял одну непреложную истину: мельчайшие обходительность и вежливость будут восприняты как интерес. Его бесчеловечность продиктована исключительно милосердием к окружающим. Аико расправляет плечи и, набрав в грудь побольше воздуха, выпаливает на одном дыхании: — Господин Камиширо, я бы хотела пригласить Вас поужинать сегодня вечером… — Нет. — …если Вы свободны… А?.. — Я занят. — Т-тогда как насчёт завтра? Или выходных, я не против… — Вы меня не поняли, госпожа Нода. Я занят. У меня не будет на Вас время вне театра ни сегодня, ни завтра, ни на выходных. Никогда. Губы смыкаются в плотную линию. Сколько бы Руи ни уговаривал себя отрешённо взирать на чужое горе в угоду собственному, за эти годы у него так и не получилось обрести абсолютное равнодушие. А потому, вместо того чтобы отвернуться, он вздыхает и добавляет немного мягче: — Аико, мой интерес не выходит за пределы профессионального. Я вижу в тебе подающую большие надежды актрису, коллегу, но не больше. — Простите, мне показалось, что у Вас никого нет, — сбивчиво объясняется та, болезненно закусывая внутреннюю сторону щеки. Уголок губ нервно дёргается. Мужчина молча тянет носом воздух и опускает глаза к стаканчику кофе. «Никого нет» — такое безнадёжное клеймо и обозначение его чувств. Однако, наверное, в общем понимании его сердце действительно безвозвратно отдано единственному человеку. С концами, без возможности когда-либо получить его обратно. И… односторонне. Видимо, и правда никого нет. В груди щемит. Руи отстранённо кивает: — Меня не интересуют отношения. — Вот… вот как, — печально улыбается Аико, теребя край блузы. — Простите, господин Камиширо, я даже не подозревала. Я бы в жизни не подумала… не проявила бы к Вам подобного неуважения. Провожая взглядом спину актрисы, Руи презрительно усмехается и наконец делает первый глоток давно остывшего кофе. Презрение направлено не в сторону этой девушки, нет — в обратную, к жалкому режиссёру, строящему из себя невесть что. «Не интересуют отношения»? И у него язык поворачивается говорить это спустя шесть лет? Как будто окажись на её месте Цукаса, ответ Камиширо остался неизменен. Презрение выливается в раздражение. Осушив стаканчик залпом, Руи морщится и рвано выдыхает, скользнув рукой в карман пиджака. Большой палец вновь проходится по неровному углу, прежде чем разблокировать экран. На этот вечер назначен визит к психотерапевту. Разговор с Нене, тот, о котором они предпочитают не упоминать, повлиял на Камиширо сильнее, чем он готов признаться. Нервные скачки ожидания улеглись в ровную апатию. Руи больше не злится, не пытается доказать кому-то, что это не пустая надежда. Это просто… факт его жизни. Психотерапевт как-то назвал его «человеком одного несчастья», не способного двигаться по жизни дальше. Он будто замер в одной точке жизни, разорвал её на «до» и «после» и продолжить существовать по инерции, навсегда оставшись в одном дне. Наверное, это действительно так. Руи не раз прокручивал эти слова у себя в голове. Сравнивал, пытался отследить, откуда берёт начало это жалкое влачение. Не то чтобы ему это было сильно нужно, но… Порой помогало. Заземляло даже. Однако каждая мысль, каждый визит к врачу заканчивался одним выводом: ему надо отпустить. Лишь после он сможет пойти дальше, найти в жизни нечто большее, чем цикл ожидания и построенных на воздухе надежд. Руи выдыхает и открывает чат с психотерапевтом. Написав короткий отказ от дальнейших сессий, он без объяснений блокирует контакт и прячет телефон обратно. Без этого «несчастья» у его жизни нет никакого смысла.

***

…держит за руку. Улыбается. Обнимает. Смеётся искренне, отдавая всего себя. Немигающий взгляд упирается в стенку кабинета. В полки, заставленные сценариями, наградами и аккуратно оформленными рамками с автографами труппы. Он пытается шелохнуться. Не получается. Вообще ничего не получается. Руи смаргивает. Раз, ещё один, чтобы наверняка. И снова вчитывается в статью, надеясь обнаружить хоть какой-то намёк на шутку. «Не интересуют отношения»? Где этот обман, когда соврать нужно самому себе? Мир рушится вокруг него в вязком осознании. Зря. Вообще всё. Семь лет ожиданий… окончились? Он проиграл. Ведомый этим чувством, он позволяет ему столкнуть себя в пропасть. И летит головой вниз — чтобы разбить наверняка. Наверху экрана всплывает входящий вызов. Пропущен. Звон стекла. Ещё один — уходит в никуда. Очередной звон. Сознание мутнеет и скрывается за пеленой. Это должно притупить осознание происходящего. Он проснётся завтра утром с ужасной тошнотой и головной болью, вновь посмотрит новости и поймёт, что это лишь неудачная шутка. Это всего лишь… затянувшийся кошмар. Он закончится. Обязательно закончится. …но когда? Звонки обрываются, перерастая в дробь сообщений. Руи прикрывает отяжелевшие веки и касается затылком высокой спинки кожаного кресла. Перед глазами снова встаёт Цукаса с этим… человеком. Мягко переплетённые пальцы, влюблённые улыбки, румянец — неужели все эти жесты, когда-то принадлежащие им двоим, больше не их? Единственное, что останавливает его от необдуманного звонка — недостижимость телефона. Руи делает ещё несколько глотков, погружаясь в дурман так глубоко, что, кажется, уже не выплыть. Сквозь пелену до него доносится стук. Камиширо уже не в состоянии понять, что из происходящего настоящее, а что — промыслы фантазии. Кто-то начинает колотиться в дверь. Возможно, всего лишь головная боль. Он и правда… слишком устал. — Руи! Господи, Руи!.. Кто-то кричит. Руи медленно взмахивает рукой, отгоняя образы прочь, и пытается отвернуться. Но чьи-то ладони крепко стискивают его лицо, заставляя смотреть в одну точку. Постепенно перед ним встаёт образ Нене. Заплаканной, злой и перепуганной до смерти. — Пр… прости, — первое, что срывается с ослабевших губ. Он сглатывает остатки вязкой, горькой слюны, и слабо улыбается. — Не плачь… Пожалуйста, не надо плакать… Он плохой друг. Для Цукасы. Для Нене. Для Эму. Он только и делает, что подводит, подводит и подводит. Быть может, таким людям не суждено быть с кем-то. Такие, как он, приносят исключительно боль окружающим. — Эму, помоги мне его поднять, пожалуйста. Рядом появляется фигурка поменьше. Растрёпанная, раскрасневшаяся, но больше потрясённая, чем злая. Холодная ладонь моментно ложится на лоб, принеся короткое облегчение, прежде чем Отори ныряет под другой бок и закидывает безвольную руку себе на плечи. Ему стыдно. И плохо. И тошно. И гадко. От мира. От себя самого. От того, что он не может сам переставлять ноги, повиснув мёртвым грузом на двух девушках. Он устал. От всего смертельно устал. А в голове всё кружится один вопрос: «Почему?» — Простите… — бормочет он невнятно, почти под нос. — Простите… Пожалуйста, простите… Руи не успевает отметить, в какой из провалов памяти он оказывается на кровати. Спина ноет, соприкоснувшись с матрасом и утонув в нём. Камиширо даже не силится вспомнить, когда последний раз ночевал в спальне. Она всегда уходила в пользование девушек. По бокам он чувствует родное, обволакивающее тепло. Эму аккуратно гладит его по голове, что-то приговаривая, Нене лежит рядом, обнимая за локоть. — Всё будет хорошо, Руи, обязательно будет хорошо. Мы с тобой, ты совсем-совсем не один. Слова пролетают куда-то мимо. Он благодарен подругам за помощь, но его состояние граничит с умалишенностью. Ещё чуть-чуть, и он окончательно сойдёт с ума. Его мутит. То ли из-за выпитого, то ли из-за увиденного. Но сколько Руи ни пытается прогнать образы прочь, лишь вбивает их в сетчатку плотнее. Взгляд упирается в потолок. Нижняя губа едва подрагивает, горло стискивает в подступающем всхлипе. Слеза зреет в уголке глаза — и срывается, скатившись по виску и исчезнув в растрёпанных волосах. За ней следует ещё несколько. Пока мир не расплывается в этой влажной пелене, пока зарубцевавшийся шрам не превращается в изодранную чужими руками рану. Семь лет. Семь. За что… ему всё это?

***

Он вычитал где-то — в какой-то глупой, ненужной статье ещё во времена старшей школы, — что глаза зеркало души. Всегда принимал это за истину. Взирая на собственное отражение потухшим, уставшим от жизни взглядом, Руи всегда видел себя настоящего. Но… Вглядываясь в фотографии и совместные интервью почти с религиозным остервенением, он ни находит ни намёка на то, что всё это — очередной пиар-ход. Фиктивные отношения на потеху публике. Он снова и снова выволакивает себя за шкирку и всматривается. Что-нибудь — хоть что-нибудь, что могло бы убедить его в обратном. Что у него ещё есть шанс. Какой-нибудь. Руки опускаются. Взгляд мутнеет. Рвение быстро перерастает в апатичное отстранение от происходящего. Он снова закапывается в работе. У него больше ничего нет. Несчастье, поддерживавшее его на плаву всё это время, начинает топить. Мучительно долго, так, что он, захлёбываясь, понимает, как много упустил. Сколько ошибок совершил. Только всё это совершенно неважно. Ничего уже не имеет смысла. …тогда почему Цукаса отталкивает этого человека? Почему их картинка идеальных отношений разбивается на осколки, когда актёр отталкивает своего «партнёра» с таким ужасом и отвращением в глазах, что это уже не кажется фарсом? Руи не знает. С холодеющим нутром он наблюдает, как Цукаса выбегает прочь из зала, и совершенно ничего не понимает. Однако всё равно пишет, превозмогая себя.

[Я видел, что произошло на интервью. Не знаю, что они вбили тебе в голову, но ты не виноват. Не смей думать иначе.]

И ещё.

[Мы все на твоей стороне, Цукаса. Всегда.]

И ещё.

[Пожалуйста, напиши мне, как только сможешь.]

Сам не знает, чего пытается этим добиться. За эти шесть лет он не получил ничего, кроме оглушительного молчания. Что изменят эти попытки? Однако… Руи смотрит на потрескавшийся экран и вздыхает, скользя подушечкой большого пальца по сколотому углу. Если когда-нибудь Цукаса всё же увидит эти сообщения. Если когда-нибудь судьба сведёт их вместе, пускай он знает: Руи всё там же, где он его оставил. Ждёт.

***

Новый год подкрадывается незаметно. Отгремела постановка. Отгремело празднование, окончившееся для Руи раньше, чем для остальной труппы. Галочка поставлена рядом со встречей с подругами. Несмотря на гадкое, неусидчивое настроение он всё равно тащится в парк аттракционов, как и обещал. Позирует для фотографий ради Эму, досматривает выступление юных актёров и делает несколько замечаний по поводу постановки. В остальном хвалит. Сухо, немногословно. На большее сил нет. Дарит подарки. Прощается. Возвращается домой. Пишет. Упивается тишиной и садится перед чёрным экраном телевизора, обмякнув в большом кресле. Крупицы пыли кружатся в воздухе, создавая причудливые узоры в воздухе. Уличный шум скребёт по расчёсанному переживаниями сознанию. Камиширо стягивает очки и растирает переносицу. В который раз клянёт себя за какое-либо отсутствие хобби. Из рук всё валится, сценарии тускнеют и повторяют друг друга. Быть может, он всё-таки исписался? Может, и изжился уже? Скучающий взгляд скользит по стенке кабинета, прежде чем застыть на старой фотографии. Снова ненавидит себя за тот день. Никогда не переставал.

***

Написать в канун Нового года — отвратительное решение. Одно из худших, но иначе Руи не может. Это их маленькая традиция, то, чем он так и не смог поступиться. А потому, отставив бокал на тумбу, он вновь выуживает телефон. Прикусывает губу, размышляя. Как странно. Раньше взгляд на непрочитанные сообщения уродовал душу и причинял невыносимые страдания. А сейчас будто бы и всё равно. Будто никак иначе и не может быть. Цукаса в его жизни — лишь призрак. Нене была права: он истратил себя всего в погоне за этим фантомом. Направил на это все силы и проиграл. Неужели пришло время это признать? Камиширо сглатывает, смаргивая подступившие к глазам слёзы. Может, стоит прекратить это всё? Он не получит ответа. Он не увидит Цукасу. Он уже давно не его звезда. Смирись. Однако он всё равно печатает.

[Поздравляю с Новым годом. В Японии он уже настал, и я, как бы глупо это ни звучало, решил не нарушать традицию и всё равно поздравить тебя. Может, до сих пор надеюсь, что однажды мои сообщения всё-таки дойдут до тебя? В таком случае мне было бы ужасно стыдно за всё то, что я написал тебе за эти годы, но и рука уже не поднимется всё это удалить. Пусть будет… на память.]

Хватит мучить себя. Он делает ещё один глоток — и совершает немыслимое. Подносит телефон к губам и нажимает кнопку записи. — Я сейчас страшно пьян, ха-ха, — вымученно начинает он и откидывается на спинку, тяжело вздохнув, — но ты не подумай, будто я вру или во мне говорит алкоголь, ладно? — Потому что говорит он. Уставший, измученный он. — Время в Японии тянется мучительно долго, и я не знаю, сколько ещё мне придётся расплачиваться за свои ошибки… — За одну. Одну конкретную ошибку. — Моя звезда, словами не передать, как сильно мне не хватает тебя рядом. Что бы я ни отдал, чтобы быть рядом с тобой. Прости мне это эгоистичное желание. Голос предательски ломается под самый конец. Поддевается хрипотцой, знаменующей подступающие слёзы. Достаточно. Это будет его последним откровением. Последним признанием, последним сообщением перед тем, как он пойдёт своей дорогой. Однажды должен наступить момент, когда Руи осознает: это конец. Семи лет… более чем достаточно. И сквозь пелену слёз, почти не различая клавиатуры, он печатает последнее:

[Я скучаю по тебе. Очень.]

[*удалено* Я люблю тебя]

***

У судьбы на этот счёт совершенно иные планы. Именно поэтому, проснувшись с пухнущими от боли висками, первым делом Руи натыкается на катастрофические новости. Его звезда… Цукаса, ставший центром колоссального и разрушительного скандала. Наркотики, беспорядочные связи, тайные договорённости за спиной агентства… Список настолько длинный, что у Камиширо начинает кружиться голова. Но это не так. Руи знает, что все эти слова не могут быть адресованы Цукасе! Сколько бы лет ни прошло, как бы сильно его ни изменила Америка, он знает — Цукаса на такое не способен. Ни тогда, ни сейчас. Это всё… Он вновь поступается принципами.

[Пожалуйста, если ты когда-нибудь откроешь мои сообщения. Позвони мне. Я знаю, ты ни в чём не виноват.]

Ужасающий крик. О помощи, о надежде когда-нибудь получить ответ. Пальцы скользят в волосы, болезненно оттягивая пряди. Всё резко выходит из-под контроля. И вместе с тем где-то вдалеке начинает брезжить надежда: быть может, попав в такую ситуацию, Цукаса наконец вспомнит о них. Вспомнит о… о нём. Несмотря ни на что тревога превращается в извращённую веру. Однажды… он точно получит ответ.

***

Судьба не считается с ним вовсе. Вместо ответов и звонков Руи получает тотальную тишину. Промозглую, затянутую. Абсолютную. Она тянется и тянется, превращаясь в месяцы. Цукаса больше не появляется на экранах. Его нет на интервью, он не присутствует на шоу. Не встречается праздным фанатам на улицах. Словно его никогда и не существовало. Если прежде жизнь казалась Руи пыткой, то вот теперь превратилась в кромешный ад. Мысли бросаются к самым худшим вариантам развития событий. Он пытается узнать хоть что-то, подтянув связи, — и натыкается на стены. Доходит и до того, что он обращается к семье Тенма напрямую. За все эти годы они поддерживали лишь редкие контакты, стараясь не участвовать в жизнях друг друга. Каждый переживал своё горе по-своему — и теперь оно переплело их в тугой узел. Сидя в просторной гостиной, почти не изменившийся за семь лет, Руи отчаянно сдерживается, стараясь не смотреть в сторону бывшей спальни Цукасы. Саки жмётся к нему, глотая слёзы и дрожа от страха, но уходить отказывается. Настаивает, что должна слышать всё, чем бы это ни обернулось. Короткий звонок агентству со стороны господина Тенмы обнародует уродливую истину: Цукаса не исчез с лица земли, а всего лишь находится в реабилитационном центре, где проходит интенсивное лечение наркологической зависимости. Вся информация об этом строго конфиденциальна, и любое разглашение сторонним ресурсам грозит судебным иском. Мужчина на том конце трубки в который раз заверяет, что делает это исключительно по доброте душевной и «в благодарность» за работу мистера Тенмы. Руи поджимает губы, вслушиваясь в разговор на громкой связи. Попытка узнать что-то ещё заканчиваются потерей терпения второй стороны и угрозами. Господин Тенма пытается извиниться, объяснить свою точку зрения — и получает окончание вызова. Госпожа Тенма судорожно выдыхает, пряча лицо в ладонях, и впервые на памяти Руи срывается в безудержные рыдания. Сам Камиширо стыдливо опускает глаза и пытается, понять, как всё обернулось именно так. Но сколько он ни пытается заставить себя поверить в происходящее, сколько ни смотрит на поступившие на почту документы, где Тенма Цукаса числится пациентом, всё равно не верит. Это его фото — уставшее, повзрослевшее и осунувшееся лицо, — его подпись. Однако всё кажется настолько сюрреалистичным, настолько из ряда вон выходящим… Руи сглатывает и отводит взгляд. Что-то явно не так. Что-то… Может, он снова бесполезно бегает по кругу, преследуя тень?

***

— Я хочу извиниться перед моими фанатами. Мне очень жаль, что я разочаровал вас как актёр и, в первую очередь, как человек. Моё поведение и мои привычки — низость и неблагодарность по отношению ко всем вам. Это не так. Не говори так. — Эти шесть месяцев я провёл на лечении и вернулся совершенно другим человеком, свободным от низменных привычек. Я от всего сердца благодарю моё агентство и, в частности, менеджера за проявленную ко мне заботу. Вместе с тем… Пожалуйста, хватит. Не ври, не убивай себя ещё больше. Руи кусает губы. Он заглядывает в глаза Цукасы — и видит отражение изломанного, измождённого актёра. Врущего без прикрас, без былого огонька. Будто ему уже плевать, что случится дальше. Будто его последняя роль, роль агнца, вбивает последний гвоздь в крышку гроба. — Мы пришли к единогласному решению окончить мою карьеру досрочно. Благодарю вас. Моя звезда… Моя прекрасная, талантливая звезда, достойная самой высшей точки на всём небосводе. Она разбита, растаскана по кусочкам и принесена в жертву тому, чего им никогда не понять. Руи позволяет трансляции подойти к концу, не сводя глаз с круглой стрелки по середине экрана. Пропитанный злобой, ненавистью и болью. Он вверил этим людям самое дорогое, что у него было. Позволил забрать, пожертвовал собой — и получил это. Маска — остатки самообладания — трескаются. Вся эта смесь эмоций и чувств, ощущений, перекрывается страхом. Ужасом перед тем, что будет дальше. Впервые в жизни Руи возносит немую молитву, подчёркнутую тихими слезами.

***

Прочитаны. Все его сообщения, все семь лет… прочитаны. Это последнее, что Руи ожидает увидеть совершенно случайным будним утром, проснувшись чуть позже обычного. Две синие галочки рядом с теми словами, которые давно превратились в беседу с «мёртвым». Руи срывается звонить. Лихорадочно набирает номер по памяти, несколько раз едва не выронив мобильный из рук. Его колотит сильная дрожь, мешает думать или соображать как следует. — Пожалуйста… Пожалуйста, ответь, — шепчет Камиширо, прикладывая телефон к уху. Сглатывает и встаёт из кресла, разминая затёкшие после сна конечности, и берётся нервно расхаживать по кабинету. Недоступен. Ещё раз. — Цукаса, умоляю… Недоступен. Он видит сообщение о том, что абонент снова в сети. Почему он не берёт трубку? Что не так? Что опять не так? — Пожалуйста… Прошу… Голос дрожит от беспомощных слёз. Он снова не успел. Опоздал, пропустил момент. Недоступен. Пальцы стискивают телефон, когда Руи отнимает его от уха. Взгляд блуждает по комнате, так и не остановившись ни на чём конкретном. Это конец. Это жирная точка в долгом повествовании. Цукаса видел его сообщения. Видел и всё равно предпочёл оставить без ответа. Что это значит — Руи знать не хочет. Не может заставить себя посмотреть на экран, равнодушно взирающий на него несколькими пустыми вызовами с его стороны. Хватит. Хватит. Достаточно этого. Успокойся. Телефон летит прочь. Брошенный почти слепо, яростно. Этот жест продиктован ничем иным как бесконечной усталостью. Безвыходностью ситуации. За спиной раздаётся треск. Камиширо резко оборачивается, заметив на полу разбитую рамку с фотографией. Их фотографией. В полумраке на него взирает человек, которому он посвятил пятнадцать лет своей жизни. Такой же солнечный, тёплый и родной. Человек, которого он никогда не сможет ни отпустить, ни забыть. Руи опускается на корточки рядом с осколками и осторожно вытаскивает фотографию, стряхнув стеклянную крошку на пол. Неужели пришло время и его зеркала?

***

Осень падает на Токио саванном. Холодным, недружелюбным, мрачным. Листья начинают желтеть раньше положенного срока, погода больше хмурится и разражается дождями. Руи бредёт по улице в сторону дома. Рука в кармане пиджака перебирает ключи в поисках какого-то спокойствия. Эта привычка, нервная, дёрганная, давно вошла в обиход. И сам он, под стать ей, стал нелюдимым, нервным и дёрганным. Восемь месяцев. Почти восемь лет. Камиширо мысленно прокручивает дату в голове. Он давно перестал писать Цукасе. Почти перестал запивать дыру в груди — дурман в мыслях не заполняет её. Работа теряет смысл. Сценарии теряют смысл. Идеи тускнеют, как перегоревшие лампочки. Инструменты валятся из рук. Инвесторы косятся на него с подозрением. Камиширо отрабатывает тот минимум, что не даёт загнуться ни ему, ни его труппе, за которую он несёт ответственность. Но всё остальное… Он вздыхает и прикрывает веки. На этой улице всё равно почти никто не ходит. Смотреть здесь не на что. Видеть — тоже. И вдруг — столкновение. Достаточное увесистое, чтобы едва не сшибить на землю. Руи покачивается и переступает с ноги на ногу, сохраняя равновесие. Близость чужого тела, однако, раздражает больше, чем он готов признать. Вот только… — Простите. Нет. Этого не может быть. Руи порывисто выдыхает и смаргивает. Ему просто показалось. Он сошёл с ума. Он не здесь. Его не может быть здесь. Мужчина огибает его и пытается продолжить путь — Камиширо разворачивается на каблуках и крепко обхватывает чужой локоть. Пусть ошибся, пусть покажется последним ублюдком, неважно. Ему нужно знать. Необходимо как воздух. Светлые волосы. Большие, испуганные глаза с залёгшими под ними тенями. Бледная кожа, потрескавшиеся губы. Выражение искренней паники. Но это он… Его звезда. — Цу… Цукаса?.. Весь разговор как в тумане. Лишь каким-то чудом Руи удерживается на ногах и продолжает говорить так, будто ничего не произошло. Будто его не кидает то в жар, то в холод попеременно. Будто он на грани какого-то абсолютно бесповоротного безумия. Но Цукаса… разговаривает с ним. Живой. Другой. Безошибочно другой. Тихий, пугливый, как зверёк, дёрганный. Прикосновение к локтю отбрасывает на его лицо странную мрачную тень, заставив отпустить. Они договариваются о встрече. Наверное, если Руи не привиделось. Если он не обзавёлся ещё и галлюцинациями на почве многолетнего горя. Однако в телефоне красуется новый номер Цукасы. Такое… выдумать сложно. Камиширо прикусывает губу и, едва сдерживая себя, быстро набирает сообщение.

[Нене, я вдиел его!]

[Мы толькочто встретились на улице]

[он здесь]

[он вернулся]

[кто?] [Руи, у тебя всё хорошо?]

[Цукаса]

[Мы только что разговаривали на улице]

[я встретил его совершенно случайно]

[он в японии, нене! он вернулся]

[он правда здесь]

Это слово крутится в голове на протяжении всего пути до дома. «Вернулся». Цукаса здесь, в Японии. Они встретились. Спустя столько лет… судьба впервые улыбнулась ему и, легонько кивнув, позволила этому произойти. Как в тумане, Руи отпирает дверь в квартиру и ныряет внутрь. Едва успевает прикрыть её за собой — ноги окончательно подводят его, и Камиширо оседает на пол, цепляясь за танкетку рукой. Его снова пробивает дрожь. Перед глазами темнеет — но уже не от гадкого предчувствия или отвратительного послевкусия, а от предвкушения. От слабой надежды, занявшейся новым огоньком внутри груди. Руи резко выдыхает и закрывает ладонями лицо, слабо смеясь. Неужели… его ад подошёл к концу?

***

— Волнуешься? Цукаса вздрагивает и отрывается от созерцания улицы за окном автомобиля. На его лице появляется несколько эмоций одновременно, придавая одновременно забавный и очаровательно-растерянный вид. Руи мягко улыбается и поправляет пальто, краем глаза наблюдая, как его звезда утыкается носом в давно позаимствованный шарф. — Немного. — Мы репетировали достаточно, Цукаса. Всё пройдёт как нельзя удачно. — Ха, слишком добрые слова для режиссёра. — «Слишком добрые»? Ах вот как? — Руи отстёгивает ремень безопасности и, ловким движением, приложив руку ко лбу, падает на плечо Тенмы. Положение крайнее неудобное, но он готов потерпеть. Чужое тепло согревает — как и лёгкое прикосновение, последовавшее после. Веки осторожно опускаются, улыбка едва подрагивает в уголках приподнятых губ. — В глазах моих актёров я тиран и диктатор? Быть может, мне стоит оправдать репутацию? — Пф-ф, ты понимаешь, о чём я говорю, — вопреки словам Цукаса всё равно придвигается ближе и позволяет устроиться на плече удобнее. С губ срывается блаженный вздох. Хорошо. Спокойно. Так, как должно быть. Дыра в груди больше не ноет и не саднит. И хотя она подстёгивает Руи к расторопным решениям и неосмотрительным поступкам, она больше не высасывает из него силы. Осколки потихоньку встают на места, срастаясь в зеркальную гладь. — Хм-м, знаю ли? Или не знаю? — тянет он. — Кто посмеет утверждать, что знает всё на свете? О, ты ли возьмёшь на себя это нелёгкое бремя, объявишь всему свету, что прозорливость твоя пересекает границы человеческого понимания? Или, быть может, она стремится ещё дальше, разрывая вселенские масштабы? Цукаса, о таком стоит предупреждать, знаешь ли. — Ты тоже нервничаешь. — Я? — Начинаешь болтать много и не по делу, — пыхтит Цукаса, прижимаясь щекой к чужой макушке. Сердце бьётся в груди ещё быстрее, если это вообще возможно, и Руи вдруг ловит себя на такой простой и ужасной истине: он мог бы умереть от счастья прямо сейчас. — Вот как? Так ли не по делу мои слова, если твоя догадливость, как и всегда, попадает прямо в цель? Что же мне делать, что же мне делать… Как унять это чувство в груди, Цукаса? Быть может, ты в силах мне помочь? — Как? Бравада улетучивается, оставив после себя едва уловимую, подрагивающую печаль. Руи ластится к Цукасе и добавляет чуть тише: — Давай посидим так ещё немного. Потому что, признаться, он плохой друг. Эгоистичный, сумасшедший лицемер. Но рядом с Цукасой ему становится чуть легче. Приходит осознание, что такой, как он, всё-таки имеет место в жизни. Что даже искалеченный своим ожиданием, он всё равно ему нужен. Он плохой друг. Только безобразно, безобразно счастливый. И этого, быть может, хватит.