built for breaking

— О, не заглянешь со мной в кабинет? — вдруг спрашивает Руи, едва они оказываются перед театром. Цукаса окидывает его озадаченным взглядом, вскинув бровь. Предложение совершенно не новое, но достаточно неожиданное, чтобы вызывать вопросы. В ответ он, правда, получает тихий смех, что совершенно не идёт на пользу дела. — Мне нужно кое-что забрать. — А я тебе там нужен, потому что?.. Он замедляет шаг, уже и не думая скрывать собственной подозрительности. Её причина так и остаётся вне пределов его понимания, однако что-то в голосе Руи сильно настораживает. — Потому что мне безумно нравится твоя компания, и я хочу провести с тобой пару лишних минут, — мелодичным голосом тянет режиссёр и с явной хитрецой в глазах подталкивает в конец ошалевшего Цукасу к дверям. — Пойдём-пойдём. Это быстро. Настораживает всё-таки не зря. — Нельзя так просто говорить такие вещи! — возмущается Тенма уже в коридорах, когда мозг наконец соизволит переварить вываленную информацию. — Почему? — «Почему»? Да потому что… — Мужчина давится словами, воровато озираясь, и понижает голос до шёпота. — Потому что это очень н-неожиданно и… — Неожиданно? — с деланной невинностью кивает Камиширо, отпирая дверь. Его взгляд на долю секунды останавливается на Цукасе — тот начинает жалеть о собственных словах ровно в тот же момент — прежде чем он бодро заявляет: — Тогда у меня есть прекрасное решение проблемы. — Какое?.. — Напоминать тебе об этом почаще. В конце концов, я сказал правду. Сколько времени должно пройти, чтобы ты к этому привык? Много. Чересчур много — если подобное вообще можно измерить временем, отведённым ему. Однако мысли эти Цукаса оставляет при себе и безропотно следует внутрь кабинета под беззлобное посмеивание Руи. Он может до бесконечности возмущаться, только это никак не изменит одного факта: ничего из ряда вон выходящего или гадкого Камиширо не сделает. Не такой он человек. «Хоть кому-то в этой ситуации весело», — сварливо думает он и стягивает с шеи шарф. Пальцы перебирают вязь, задерживаясь на ней и погружая в мысли. Ткань до сих пор мягкая, и каким-то чудом она сохранила пусть и слабый, но различимый запах Руи. Тенма никогда не признает это вслух, но это успокаивает. Оставаясь дома в одиночестве, мужчина, терзаемый непонятным ему самому страхом, часто обнаруживает себя на диване: поджав колени к груди и устроившись в самом углу, он трепетно прижимает к груди шарф и прикрывает веки. Удивительно, как много делает такой маленький предмет. — Так что ты хотел забрать? — переводя тему, спрашивает он и стягивает следом куртку, вешая на крючок. — Кое-какие бумаги из стола. О, и Цукаса? — Да? — Не поможешь мне снять пальто? — воркует Руи, разглядывая актёра из-за плеча. Цукаса узнаёт этот взгляд. Хитрый, выжидающий — такой, что по спине бегут мурашки. Тревожно ещё и то, что мужчина всё ещё не понимает причины такого поведения. В животе завязывается тугой узел, но, вопреки всему, актёр слабо кивает и подходит ближе. Уголки губ Камиширо вздрагивают в лукавой улыбке, и он отворачивается, позволяя чужим рукам аккуратно подцепить пальто и бережно стянуть его. Пальцы мимолётно касаются обнажённой кожи… в смысле обнажённой? …дыхание встаёт поперёк глотки. Что бы ни хотел Цукаса сказать до этого, в голове остаётся только пустота. Пялиться нельзя. Нельзя. Это плохо. Невежливо. Но… Взгляд приходится вдоль линии спины, задерживаясь на лопатках и очерченной линии позвоночника и останавливаясь у линии пояса. Дрожь пробирает пальцы так, что пальто едва не вываливается из рук. Язык присыхает к нёбу, пожар охватывает кожу и внутренности. Красиво. Нет, больше, чем просто красиво. Вид, представший глазам Цукасы, чувственный и сексуальный. Это катастрофа. — Цукаса? — Жаркое дыхание касается и без того горящего лица, заставляя беспомощно дрожать. Голос с мурчащими, лукавыми нотками пробирает и перебирает все струны его души. Внезапно в голове, уже пустой и бесполезной, щёлкает осознание: вот и причина тому взгляду. — Что-то не так? Всё не так. Абсолютно всё не так. Что из происходящего вообще так? — Н… нет. В-всё в порядке… Я-я просто… — Он сглатывает и, бросив очередной невольный взгляд на чужую спину, решает смотреть в потолок. И молиться. — Я думаю о постановке! Постановки — это… здорово? — Пф-ф… Ха-ха-ха-ха, — Руи тут же прикрывает рукой рот и отворачивается, словно постеснявшись собственной реакции. — Прости, Цукаса, но ты такой… Он не заканчивает мысль, едва не согнувшись пополам от нового приступа смеха. Цукаса выдыхает и, наконец оторвав глаза от потолка, находит в себе силы посмотреть на Камиширо. В отличие от внешнего вида, куда более раскованного, чем Тенма привык видеть, чуть алеющие щёки и кончики ушей, подрагивающие плечи и собравшиеся в уголках глаз слёзы напоминают, что Руи всё равно остаётся Руи. Наверное, это и подкупает, объясняет, почему Тенма питает к нему эти чувства. Он окончательно теряется, не находя, что ответить. Смущение завязывает язык плотным узлом и оставляет бесполезно болтаться во рту. Но если раньше оно было вызвано искренним шоком, то сейчас, скорее, смещается к влюблённому очарованию. И пусть оно отзывается совершенно не в том месте, где стоило бы, Тенма всё равно находит силы взять себя в руки и аккуратно повесить пальто. Когда его взгляд снова падает на Руи, тот стоит к нему лицом, выпрямившись, сверкая той же невозмутимой, лисьей ухмылкой и задорным огоньком в глазах. — Ты невыносимый, — тихо жалуется Цукаса, прикусывая щёку. — Ты для этого меня сюда позвал? — А что, если и так? — невозмутимо отвечает тот. — Тебе не понравился мой сюрприз? О, но я ведь думал о тебе, когда выбирал рубашку… — Я… Перед глазами стоит вид обнажённой спины, пока сознание услужливо рисует картинки: что, если бы режиссёр выбрал штаны с низкой посадкой? Как глубоко уходит этот вырез? — Ни словечка? Ай-яй, какая жалость. Он умрёт. Точно умрёт и попадёт в Преисподнюю за свои низкие мысли. Так и окончится его жизнь. Но… Руи выбирал эту рубашку, думая о нём. И что бы только Цукаса ни отдал, что узнать, какие мысли крутились в тот момент в голове у режиссёра. Далеко не самые невинные, если судить по вырезу… …и-и стоп! Если он продолжит думать в том же ключе, произойдёт непоправимое — ещё большее, чем сейчас, — и он опозорится на сцене перед сотней зрителей. Только этого ему не хватало для полного счастья. — И всё же ты выглядишь страшно довольным, — не унимается, мать его, Камиширо, подперев рукой бок. Изгиб чужого бедра цепляет внимание, и Цукаса вновь находит небывалый интерес в потолке. Хороший потолок, на самом деле. Качественный, узорчатый. Разглядывай и разглядывай. — Интересно, в чём же причина? В чём причина? У него ещё хватает наглости спрашивать! Тенма упрямо молчит, поджав губы, и пытается сообразить, куда себя деть. Не получается. Это ужас. В голове даже возникает коварный, хоть и отчаянный план: если Руи не заткнётся сам — а болтать он может до умопомрачения, — придётся сделать это силой. Со всеми вытекающими. Однако здравый разум в кои-то веки берёт верх в голове Камиширо. Он показательно вздыхает и усаживается за стол, устраивая подбородок на переплетённых пальцах. — Что ж, кажется, тебе пора готовиться, мой драгоценный актёр немого театра. Выступление начнётся через пару часов. Всё-таки наигрался и нашёл в себе милосердие выпустить «добычу» из «когтей». Цукаса судорожно кивает и вылетает из кабинета, напрочь забыв и о куртке, и о шарфе. Забыть бы ещё и о Руи, но воспоминание липко цепляется за мозг, обхватив его целиком. Летит вдоль коридора и врывается в гримёрку, шумно плюхнувшись на стул и впечатавшись лбом в трюмо. — Господин Тенма? У Вас всё хорошо? — Мх-х, — не поднимая головы, сдавленно стонет Цукаса и показывает большой палец для пущего эффекта. Всё просто прекрасно. Просто замечательно. — Вы весь красный. Не простудились? Может, чай? — участливо спрашивает актриса. — Н-нет, спасибо, — он с трудом выпрямляется и улыбается ей. — Перенервничал. Скоро буду… в норме. Вы что-то хотели? — По поводу доставки… Чёрт, совсем из головы вылетело… Прикусив губу, Цукаса благодарит актрису за своевременное напоминание и лезет в телефон, проверить статус заказа. — Обещают доставить в течение десяти минут. Я заберу его, а на вас господин Камиширо, как и договаривались. — Раз плюнуть, — восклицает другой актёр, появившись из ниоткуда. Он уже в костюме, с ярко раскрашенными щеками и плотно набитым пузом, отчего вид духа у него получается очень достоверный. — У нас всё схвачено. — Только проводку не надо трогать, пожалуйста, — вздыхает актриса, снисходительно скрестив руки на груди. — Катастрофы перед премьерой нам ещё не хватало. — Обижаешь! Весь хитрый план зародился во-от тут, — он тычет пальцем себе в лоб и добродушно усмехается, — в умной голове. Господин Камиширо вообще ничего не заподозрит! — Надеюсь, — вздыхает Цукаса и поднимается на ноги. Тянется, было, к спинке стула за курткой, и вспоминает, что оставил в кабинете. — Господин Камиширо должен быть в кабинете. Смотрите, чтобы он там и оставался. — Есть! Оба шутливо выпрямляются по стойке смирно, пока Тенма, коротко хихикнув, направляется в сторону выхода. Мимо проходят сотрудники театра, о чём-то переговариваясь, и запоздалые члены труппы. Кто-то приветствует Цукасу кивком, кто-то — негромкими словами. За почти три месяца Цукаса удивительным образом смог влиться в общую жизнь театра. Если поначалу его присутствие трактовалось как дурной знак — и вполне себе за дело, Тенма часто ловил и ловит себя на мысли, — то вот теперь даже упрямый Хоши немного сбавил обороты. Открытой враждебности уже не проявлял, так, косился лишь с настороженностью, но открытых конфронтаций больше не позволял. Тенма тоже к нему не лез, предпочтя обходить его стороной. Со всеми на свете не поладишь, да и судьбу лучше не испытывать. Простояв на подветренной стороне и продрогнув насквозь, Цукаса наконец подмечает курьера в яркой куртке. Ставит роспись, расплачивается и бережно забирает посылку, прежде чем трусцой вернуться в здание театра. Там его уже поджидает один из световиков. Обменявшись кивком, Тенма передаёт ему свой «груз» и наконец возвращается в гримёрку. С одним делом покончили. — Он так и не вышел из кабинета, — вздыхает актёр, подсаживаясь рядом. Цукаса переводит на него удивлённый взгляд, аккуратно приглаживая волосы. Руки подрагивают — ему давно не приходилось заниматься чем-то подобным самостоятельно, — но и доверить дело другому не хочется. В конце концов, пора учиться самостоятельности, как бы тяжело это ни было. — Значит, план так и остался в голове? — Так и остался… Но это ты… Вы хорошо придумали! — Можно на «ты», — мягко поправляет Цукаса и улыбается. Пальцы проходятся по рубашке и галстуку с причудливым узором. Абсолютная безвкусица по его мнению — и прекрасное дополнение к роли. — Я не против. — Да я как-то… Ни по возрасту, ни по опыту, что ли, не подхожу… — заминается актёр. — Я не против, — с нажимом повторяет Тенма. — Ты в труппе намного дольше моего, к тому же мне куда спокойнее с обращением на «ты». Актёр расцветает и кивает, подсаживаясь рядом. Глаза искрятся какой-то непонятной Цукасе радостью, однако он не может не выдохнуть с облегчением: ему действительно претили расшаркивания — особенно после особой обходительности Сандры, на которой она настаивала даже спустя много лет знакомства. И хотя подобной рабочей этике можно только похлопать, во всём остальном Цукаса чувствовал себя крайне неуютно. Как студент или ребёнок, которого насильно выволакивают и выкают без устали. По телу проходит дрожь, и мужчина решает сосредоточиться на волосах. Действие простое и понятное, отвлекающее от того, что происходит в голове. — Как тебе вообще пришла эта идея? — М-м, какая именно? — Ну… — Актёр озирается по сторонам и придвигается чуть ближе, опустив голос до шёпота, — с доставкой и с ц… Дверь в гримёрку негромко отворяется, заставив, однако, двух актёров подскочить на местах. На пороге стоит Руи — в этот раз, к счастью, с пиджаком на плечах, чему Цукаса не может не радоваться. Их взгляды пересекаются на долю мгновения, прежде чем на губах режиссёра расцветает приятная, солнечная улыбка, оставившая, кажется, каждого из актёров безоружным. Несколько слов поддержки, короткое увещевание о том, что постановка пройдёт как нельзя лучше, и что Камиширо гордится своей труппой несмотря ни на что. Стоит ему покинуть помещение, как актёры тут же сбиваются в восторженный гул. — Первый раз вижу его таким, — удивляется кто-то. — Господин Камиширо улыбается перед постановкой… Новогоднее чудо, что ли? — Ага, только на чудеса уповать и приходится. — Я думала, нас опять ждёт «разговор», — актриса делает особое ударение на последнем слове. — Честное слово, я его скоро наизусть выучу и буду вместо него скандировать. — Разговор? — не удержавшись, интересуется Цукаса и разворачивается на стуле в сторону остальных актёров. — А-а, Вы же новенький, не знаете ещё, — вдумчиво кивает актёр. — Уж не знаю, каким был господин Камиширо во времена режиссирования вашей труппы, но перед нашими выступлениями он превращается в зверя. Клянусь! — Ага, смотрит так, как будто нас выгонят за малейшую ошибку на премьере. Жуткое зрелище. — Юна, вон, расплакалась в свой первый раз. — Не было такого, — густо краснея, возражает Юна из другого конца гримёрки. — Кто бы говорил, вообще! Ты-то на сцене чуть не упал, так ноги дрожали. — Это было один раз! — И у меня тоже один раз было! Только меня ты, почему-то, в плохом свете выставляешь. Давай, сам расскажи, как на тебя повлияли слова господина Камиширо. Он ему, господин Тенма, в глаза боится смотреть напрямую. — Юна! Та показывает язык и отворачивается, поправляя рюши на костюме. Цукаса обводит картину взглядом и тихонько смеётся, чувствуя, как атмосфера понемногу теплеет. Раньше труппа была куда сдержанней в его присутствии, старалась разговаривать шёпотом — или не разговаривала вовсе. Но чем больше времени они проводили вместе, тем больше Тенма ощущал себя на своём месте. Каждый относился к предназначению театра бережно, соответствуя рвению и требованиями Руи. Цукаса знал о них не понаслышке и на первых порах, когда их труппа только сформировалась, часто сталкивался с неприкрытой и даже ядовитой критикой. Это убивало… и подстёгивало становиться лучше одновременно. Кто бы знал, как сильно изменился Руи с возрастом, однако приятно знать, что он нашёл в себе силы и желание подбодрить труппу. Звучит первый звонок. Труппа собирается за кулисами: кто-то повторяет свои строчки перед выходом, кто-то до последнего вертится перед небольшим зеркалом, нанося финальные штрихи, кто-то тихонько переговаривается, стараясь снять напряжение. Во всей этой круговерти Цукаса вдруг осознаёт себя уже рядом с Руи. Неизвестно, когда он там появился или сколько простоял, однако стоит Тенме поднять голову, как его встречает нежный взгляд. — Готов? — тихо спрашивает Камиширо. Таким голосом, что предназначен только ему одному. Таким, что сердце тает от того, сколько много чувств в него вложено. — Готов, — твёрдо подтверждает Цукаса. — Я не подведу тебя. — Знаю, моя звезда. Наконец мы делим одну сцену, как прежде. — Поверить не могу, что это происходит… Звучит второй звонок. — Порази их, как когда-то поразил меня. Они кивают друг другу. Безмолвное понимание разливается между ними — слова больше не нужны. Цукаса знает, что его первое выступление на этой сцене, той, что сохранила и донесла до настоящего их давнюю мечту, станет новой страницей в этой долгой и болезненной истории. Он знает, что Руи будет смотреть на него с тем же восхищением и немым очарованием, как раньше, и одного этого достаточно, чтобы подбить его на решающий шаг. — Увидимся после? — Увидимся после. Свет в зале гаснет. Зрители устраиваются на местах, из колонок льётся приятная, негромкая музыка. Этот момент настал. Если когда-то мысль о выступлении перед глазами почти сотни зрителей выбивала почву из-под ног, теперь Цукаса находит в этом невероятное воодушевление. Он играет без остатка, окунаясь в роль с головой и забывая, что он кто-то другой, кроме несчастного и озлобленного человека, забывшего про «магию праздника». Он смеётся и издевается, и испивает до дна несчастье другого человека, забыв о том, что всё это — всего лишь постановка. Для него это новая жизнь и личина, то, во что он провалился с головой, как в трясину. И вместе с тем он — счастливейший из людей. Потому что, заходя за кулисы, он не может перестать улыбаться. Стирая со лба пот, актёр не в силах унять восторженную дрожь в теле, глубоко и часто дыша. Кто-то мягко похлопывает его по плечу, кто-то поздравляет с успешно отыгранной сценой. Цукаса отходит назад и оборачивается, остановив взгляд на свете софитов. Под ними тепло. Под ними так, как должно было быть последние семь лет. Он знает, что Руи внимательно следит за постановкой и улыбается. Они… он не подведёт его режиссёра. Никогда. И когда его последняя сцена подходит к концу, когда маска актёра спадает за ненадобностью, и он удаляется, направляясь в место, где его уже ждут, ноги несут Цукасу вдоль узкого, пустого коридора, а ушей касается приглушённая музыка и реплики актёров. Третий акт медленно подходит к своему логическому завершению. Как вдруг, едва ступив за очередной поворот, он встречается взглядом с Руи. С его улыбчивым, счастливым режиссёром, чьи лучистые глаза ни на секунду не покидали актёра. И, не дав себе подумать, Цукаса бросается вперёд и обнимает его за шею. Прижимается так близко, как это только возможно, и утыкается носом в изгиб плеча. Руи вздыхает — медлит лишь на мгновение, — прежде чем ответить на объятие. Правая рука ложится на талию, в то время как другая осторожно накрывает затылок, зарываясь пальцами в светлые пряди. — У меня получилось… — сдавленно выдыхает Тенма, прикрывая веки. Близость с Руи окончательно кружит голову, как и его прикосновения. Он готов упиваться этим моментом вечность, если доведётся. — Правда получилось… Руи слабо кивает в ответ и обмякает в его руках, будто силы окончательно покидают его тело. Оба тают в этих объятиях, полностью забыв об окружающем мире, выступлении и зрителях с труппой. — Меньшего я и не ждал, — шепчет Камиширо и отстраняется. Рука соскальзывает с макушки, ладонь аккуратно накрывает щёку Цукасы. И вот теперь мир окончательно замирает. Тенма смотрит в эти глубокие, тёплые глаза и растворяется в них бесповоротно. Так близко и так далеко одновременно. Прошло столько времени — и будто пролетело по щелчку пальцев. Сердце заходится в грудной клетке. Его охватывает странное чувство. Этот человек — больше, чем просто друг, больше, чем возлюбленный. Рядом с ним он чувствует себя дома. Уютно, спокойно, радостно. Когда-то он ловил себя на похожей мысли, но сейчас… она окончательно встала на своё место. — Нам не стоит… здесь… — только и выдыхает Цукаса, вопреки словам не отводя взгляда и не размыкая объятий. Руки соскальзывают ниже, едва касаясь обнажённой кожи спины. Подушечки пальцев осторожно проводят вдоль линии позвоночника, прежде чем мужчина одёргивает себя. Эти прикосновения слишком интимны для этой обстановки. — Не стоит, — кивает Руи и, чёрт бы его побрал, улыбается так, что земля уходит из-под ног. Это не та привычная, чуть ленивая улыбка, с которой он просил снять пальто. И не та понимающая и всепрощающая, ставшая знакомой на первых порах их второй встречи. Эта другая. — Ты снова такой задумчивый. Поделишься, чем так заняты мысли моей звезды? — Тобой, — без капли стеснения отвечает Цукаса и, чуть склонив голову, льнёт к чужой ладони. — Хм-м, вот как? Что же мне делать, Цукаса? Кажется, я окончательно потерял рассудок. Он сам не знает — стоит на том же пороге. Веки едва подрагивают, и Тенма, тяжело сглотнув, тянется вперёд, всё же прикрыв глаза. Так, будто это естественно. Так, будто остального мира не существует. И когда чужое дыхание опаляет его лицо, когда он чувствует, что чужие губы наконец безумно близко, и Руи томно выдыхает: «Ты сведёшь меня с ума…» — Господин Камиширо! Цукаса подскакивает на месте и отшатывается в сторону, разорвав объятие и отвернувшись, стыдливо прикрывая лицо рукой. — Что? Хотя он не видит выражения лица Руи, судя по голосу и едва сдерживаемой дрожи в ней, он вот-вот взорвётся от ярости. Только каким-то чудом ему удаётся сохранить внешнюю невозмутимость. — Господин Сато желает Вас видеть. Говорит, это что-то срочное. — Прямо сейчас? — П-простите, я бы не стал беспокоить Вас по пустякам. Простите. Камиширо резко выдыхает через нос и недолго молчит. Приводит себя в порядок и собирается с мыслями. На этот раз он говорит куда спокойнее и размереннее: — Хорошо, я тебя понял. Спасибо, Харуто, передай, что я скоро подойду. Мужчина что-то бурчит в ответ и, развернувшись, бросается прочь, будто побоявшись разозлить режиссёра ещё больше одним своим присутствием. Всё это время Цукаса так и не осмелился повернуться к Руи. Он так и стоит, спрятав лицо в руках, и пытается унять сердце. Не получается. Поток эмоций, неконтролируемых чувств и ощущений захватывают его с головой. Осознание близкого поцелуя с ним, обоюдного желания — всё это слишком для бедной душонки Тенмы Цукасы. И лишь прикосновение вырывает его из транса. — Цукаса, — тихо зовёт его режиссёр и чуть надавливает на плечо, будто прося развернуться. Как бы сильно Тенма ни желал остаться наедине со своим мироощущением сейчас — ещё одно такое потрясение точно загонит его в могилу, — однако пойти против просьбы Руи он не в силах. А потому, распрощавшись с собственной жизнью, он всё-таки поворачивается. Явно красный, как закатное небо, с макушки до пят, и растерянный, молча моргая и с трудом выдерживая зрительный контакт. К счастью, говорить ничего и не приходится. Уже в следующую секунду он вновь оказывается в объятиях Руи, а его голос, тихий, шелестящий шёпот, касается ушной раковины: — Мы обязательно продолжим в другой раз. Обещаю. Цукасу так и подмывает спросить «Когда?». Потому что ждать ещё больше — простое кощунство. Потому что любое промедление, ещё минута без желанного контакта, убивают. Но он проглатывает недовольство и попросту кивает, найдя в себе силы обнять Камиширо в ответ. Ладони вновь касаются кожи, по телу пробегает заряд тока — и его терпение оказывается награждено. Руи усмехается и, чуть распрямившись, прижимается губами его щеке, запечатлевая короткий поцелуй. Мимолётный, почти как мазок, но и этого уже достаточно, чтобы бросить несчастного Цукасу ещё дальше в объятия паники. Округлив глаза, он отстраняется от Камиширо. На его глаза с лёгким прищуром, на чуть растрёпанные волосы и румянец, покрывающий щёки и кончики ушей. — Руи… — Пусть это будет моим залогом, — мурлычет он и отступает назад, в этот раз добровольно обрывая момент. — И нам действительно лучше остановится здесь, пока я не совершил того, о чём мы после будем жалеть. — Н-но… Не будем. Я не буду. И ты тоже. Он тянется следом, осознавая на краю сознания, сколь нелепо и отчаянно выглядит со стороны. — И как прикажешь тебе отказать, когда ты смотришь на меня такими глазами? Однако же я попрошу тебя набраться терпения, моя звезда. Это должен быть особенный момент. Должен быть. Но ещё чуть-чуть, и Цукаса окончательно выживет из ума. Желание поцеловать Руи растёт с каждой секундой, превращаясь в нечто иррациональное и невосстановимое. Как волна, накрывающая целиком. Однако же Руи прав. Как бы сильно Тенме ни не хотелось признавать его здравомыслие в этом вопросе, оказаться на первых полосах в очередной любовной сплетне ему не сильно хочется. Пускай в этот раз его отношения настоящие, делить их с остальным миром он ещё не готов. Не успел насладиться ими сам. Оттого приходится идти наперекор себе и отступить, потупив глаза и проигрывая в голове ощущение чужих губ на своей щеке. Даже когда к нему приближаются актёры труппы, до него не сразу доходит, что именно от него хотят. — А? — глупо переспрашивает, несколько раз сморгнув. — Мы тебя обыскались, — всплёскивает руками актёр помладше, с которым они беседовали в гримёрке. — Скоро выходить на поклон. У тебя всё готово? Поклон?.. Вот чёрт, сколько времени он простоял на одном месте? Это не дело. Цукаса мотает головой, так сильно, что перед глазами всё начинает плыть, и, хлопнув себя по щекам под абсолютно обескураженные взгляды, кивает. — Да, всё в под контролем. Даже если это не так.

***

Цукаса изрядно подзабыл, каково это, купаться в громких аплодисментах. Выходя вместе с остальной труппой, он и подумать не может, как скучал по этому чувству. По этим звукам, эхом прокатывающимся по ушным перепонкам, по улыбкам и свисту, и радости с восторгом, наполнившим зал. Его разбирает гордость. И кланяется он так низко, насколько это вообще возможно. Выход Руи дарит ему возможность выскользнуть со сцены незамеченным и забрать заранее принесённый букет цветов. Цукаса бережно проводит пальцами по лепесткам и вдыхает сладковатый аромат. Для него всё ещё невероятно удивителен факт того, что труппа не только поддержала его предложение, но и настояла на том, что букет должен преподнести именно он. Даже Хоши, не выражавший никакого энтузиазма в сторону идеи, коротко кивнул, обозначив, что возражений не имеет. Едва Цукаса вновь оказывается на сцене, актёры обступают их торжественным полукругом, даря негромкие аплодисменты. Руи оборачивается… и заметно теряется, распахнув глаза и чуть приоткрыв рот. Взгляд останавливается на белых гиацинтах, украшенных, как рубинами, хризантемами, затем — на лице Цукасы. — Ты… — Господин Камиширо, — громким, поставленным голосом окликает Тенма и подходит ближе. Вкладывает букет в ослабшие руки, задержав пальцы на чужих ладонях чуть дольше, чем следовало, и продолжает: — Позвольте поздравить Вас с успешным выступлением от лица нашей труппы. И после, чуть склонив голову вбок, добавляет с искренней, любящей улыбкой: — Прости, что заставил ждать. Он готов поклясться, что в уголках глаз его любимого режиссёра проступили слёзы.

***

— Это было нечто! Цукаса ахает, когда с двух сторон на него нападают две неостановимые фигуры. На одной руке повисает Саки, на другой — Эму. Оба смотрят на актёра горящими, восторженными глазами — этого достаточно, чтобы вогнать несчастного мужчину в краску. — Я столько слушала о репетициях, но даже подумать не могла, как круто это выглядит на сцене! — восхищенно восклицает Саки. — Ты так вжился в роль, что у меня аж сердечко захватило! Будто вжу-у-у-ух, и нет нашего Цукасы! Остался только старый скряга-скупердяй! — Ну ладно вам… — Когда это ты перестал воспринимать комплименты должным образом? — хмыкает Нене. Беззлобно, правда, не стремится задеть — только подразнить чуть-чуть. — Где же твоё «Чего ещё вы ожидали от звезды номер один во всём мире?!» и «Это лишь малая часть того, на что я способен!» — Я правда так говорил? — смущённо усмехается Тенма. Если бы не обездвиженные руки, он бы давно спрятал лицо в ладонях. Редкие напоминания о его юношеском бахвальстве умиляют… и вызывают стыд одновременно. — Брось, Нене. Мне кажется, он более чем заслужил право на подобные слова, — с примирительным смехом встревает Руи. Он останавливается подле Цукасы, всё так же держа в руках букет. — Подкупное мнение не засчитывается. — Подкупное? Моё? Нене, право слово, какого дурного ты обо мне мнения. — Ты букет сначала из рук выпусти, а потом уже поговорим, — сухо парирует Кусанаги, подперев руками бока. — Непредвзятости в тебе столько же, сколько и бессовестности. — Ни капельки? — Целое море. Цукаса разражается смехом, слушая их перепалку, и осторожно высвобождает руки из тисков. Однако в ответ на возмущение он разворачивается и крепко обнимает подругу с сестрой. — Спасибо, что пришли, — дрожащим голосом благодарит он. — Огромное, огромное спасибо. Он чувствует, как к объятию присоединяются родители, обнимая его за плечи. — Разве мы могли иначе? — смеётся папа. — Мы тобой очень, очень гордимся. Кончик носа начинает предательски покалывать. Цукаса смаргивает и молча кивает, прикрыв веки и растворяясь в объятии. Он чувствует на предплечьях мягкие, узкие ладони, и широкие холодные — на плечах. Снова вместе. Как раньше. Чуть склонив голову, он всё-таки приоткрывает глаза и замечает Тойю, неловко топчущегося недалеко от них. — Тойя! Ты всё-таки пришёл, — удивлённым голосом зовёт он. Аояги коротко кивает и делает несколько шагов навстречу. — Я подошёл недавно. Хотел поздравить тебя с успешным выступлением, но… понял, что я не вовремя. Не хотел мешать. — Какие глупости! — возмущается из-за спины отец и затаскивает не успевшего даже пикнуть Тойю в медвежью охапку. — Сто лет тебя не видел, иди сюда! Тойя сдавленно выдыхает где-то рядом, но не возмущается, покорно приняв свою судьбу. Они наконец отступают друг от друга. Кто-то помятее других (в частности, Цукаса и Тойя, оказавшиеся в самом эпицентре), кто-то румяный и счастливый. Аояги здоровается со всеми вежливыми кивками, пока, наконец, его взгляд не останавливается на Камиширо. — Здравствуй, Руи. Приятно видеть тебя снова. — Взаимно. Видно, что им неловко. Слишком много воды утекло, и без того непрочная связь окончательно оборвалась. Камиширо вздыхает, опустив глаза на цветы, и погружается в размышления. — Тойя, — вдруг начинает он и, запнувшись, негромко заговаривает: — Знаешь, по поводу того предложения… Оно ещё действительно, если ты не против. Я буду рад поработать с тобой снова. На мгновение Цукаса пытается угадать, какие именно эмоции одолевают его в этот момент. Он явственно помнит рассказ о том, что Тойя оставил сообщение Руи без ответа, и не хочет надеяться попусту. Однако мысль о том, что они могут, пусть и ненадолго, возродить школьный театральный кружок, волнует его больше, чем он готов признаться. — Я… — всё же вздыхает Тойя и позволяет себе скромную улыбку. — Подумаю. Спасибо. Цукаса обводит сцену глазами. Взирает на людей, собравшихся здесь специально ради него. Сердце щемит, переполняет самыми разными невыразимыми чувствами. Мог ли он подумать год назад, что однажды, вернувшись в Японию, он встретит не порицание и озлобленность, скрытую за сухой вежливостью, но настоящую, безграничную и безусловную любовь? Оглядываясь назад, он видит себя, несчастного и измученного, бледного и уставшего до смерти, потерявшего всякую надежду бороться с течением. Он мог бы обнять ту версию себя, утешить и сказать, что всё будет в порядке. Что его ад обязательно закончится. Однако же те тёмные страницы остались далеко в книге. Они прочитаны и перевёрнуты, пускай и не забыты. Дальше только вперёд. Иного пути у него попросту нет.