built for breaking

— Вы с нами? Правда?! Камиширо расплывается в приятной улыбке и кивает под дружный ох. — Это так удивительно? — шёпотом спрашивает Цукаса, наклонившись к одной из актрис. — Обычно он покрывает все расходы, но никогда не присоединятся к нам, — так же тихо отвечает Аико. Но дрожь в голосе и улыбка на губах предают в ней искреннюю радость. — Впервые вижу его в таком хорошем настроении. Обычно он пьёт в одиночестве или… — В одиночестве? — А-а, то есть… — Она нервно смеётся и качает головой. — Кхм, это я так… Не берите в голову. Цукаса скептически вскидывает бровь, оглядываясь на режиссёра в окружении труппы. Краем глаза он замечает, как атмосфера в группе действительно становится чуть веселее. Один из актёров передаёт другому смятую купюру, что-то бурча, другие широко улыбаются и негромко смеются. — Не знаю, кто из вас ходил в храм и писал табличку, но я теперь твёрдо уверовал в бога! — Дошутились про новогоднее чудо. — Сотка на то, что он не задержится дольше, чем на полчаса! — Ты совсем дурной? Две на то, что высидит до конца. — Ха! Я тебя без штанов оставлю. — Мечтай! Цукаса тихонько прыскает, решив оставить мрачную тему на потом, и на этот раз приближается к Руи. Куртка всё ещё в его кабинете, да и порасспрашивать режиссёра, признаться честно, хочется до безумия. — У тебя там труппа без штанов пытается остаться, — коротко усмехается он, заходя в кабинет следом за Камиширо. Тот кидает поражённый взгляд через плечо, но, заметив, что Цукаса шутит, расслабляется. — Правда? Ха, в прошлый раз они дождались моего отъезда. — В прошлый раз? — Ц-ц, твоё присутствие влияет на них тлетворно. Боюсь даже представить, что будет дальше… — Спешу напомнить, что в откровенной… рубашке сегодня пришёл ты. На губах Руи расцветает самодовольная улыбка, едва он заканчивает устраивать букет в вазе. — Ну ведь ты только что сам подтвердил мои слова. — В смысле?.. — После чьего появления у меня вдруг оказалась эта рубашка? Или ты думаешь, что я так расхаживаю перед кем попало? — Ты подтасовываешь карты. — Зачем же их тасовать, если всё и так на лицо? О, или тебе, быть может, не нравится, как я выгляжу? Цукаса бурчит в ответ что-то невнятное и натягивает куртку, накинув на шею шарф. Взгляд цепляет оставленное на плечиках пальто, прежде чем Тенма оборачивается к Руи. Естественно, на лице последнего выражение крайнего веселья. — О? Хочешь мне что-то предложить? — Уже не уверен, — цыкает он в ответ, но вопреки словам снимает пальто с вешалки и подходит ближе. — Неужели? А мне кажется, ты двигаешься вполне себе уверенно. — Ну конечно. Чужие руки скользят в рукава, ладони задерживаются на плечах Руи. Оглаживают мягко, осторожно, прежде чем владелец вспоминает, где и с кем находится, и отступает прочь, запихнув кулаки поглубже в карманы куртки. — Мне кажется, нас заждались, — тихо заканчивает он и отворачивается. Ощущает улыбку за спиной почти физически, до мурашек по телу, но обернуться не решается. И не просто потому, что ему не хочется вступать в пустой разговор с Руи. Совершенно нет. Просто в голове слишком много разных мыслей, и чем больше Тенма смотрит на него, тем больше не может отвлечься от данного обещания. Вечер обещает быть безумно долгим.

***

— За успешное выступление! — И за господина Камиширо! До дна! — До дна! — Достигнем звёзд вместе! Стеклянный звон стаканов под дружный смех наполняет приличного размера комнату в ресторане. Внутри тепло, запах жареного мяса вьётся над столом и забивается в лёгкие, расползаясь приятной негой по телу. Цукаса откладывает палочки для еды, отвечая одному из актёров, и делает небольшой глоток воды. Поначалу ему предлагали выпить: подносили бутылку, упрашивали, шутили, но на всё получали твёрдое «нет». Сколько бы времени ни прошло, а подобные большие мероприятия в компании всё равно откликаются не самыми приятными воспоминаниями. В конце концов, от него отступили и переключились на что-то, куда более интересное, чем приставания к заметно мрачнеющему актёру. Вместе с тем возникает проблема совершенного иного характера: сам господин Камиширо, пребывающий в слишком хорошем настроении. Он и в трезвом-то состоянии не сильно сторонился прикосновений и неоднозначных фраз, едва ему удалось получить на то разрешение, а сейчас так и вовсе потерял всякие тормоза. Нужно взять что-то со стола? Он наклонится через Цукасу, налегая грудью ему на плечо. Что-то передать? Та же история, только цепкие пальцы ложатся на бедро и чуть сжимают, пуская волну дрожи по телу. И эта почти порочная близость, не оставленная незамеченной только ленивым и слепым, вызывает достаточно однозначные улыбки со стороны труппы. Разве что краснеть и извиняться за чужое поведение приходится именно Цукасе. Как и закинуть ногу на ногу, когда очередное прикосновение завязывается тугим узлом в нижней части живота. Сдавленно выдохнув, мужчина делает ещё несколько глотков. Вечер безумно долгий. — Руи, ты пьян… — в который раз вздыхает Цукаса, осторожно поправляя съехавший с чужого плеча пиджак. Жест получается излишне заботливым, немного не подходящим к общему веселью, однако к тому времени труппа слишком занята праздником, чтобы обратить хоть какое-то внимание на них двоих. — Воды? Вопрос больше риторический. Рука уже тянется к ближайшему стакану — как вдруг запястье перехватывают длинные мозолистые пальцы, притягивая обратно. — Потом, — бурчит директор и устраивает голову на его плече, прильнув и уткнувшись в шею носом. Так, что становится немного щекотно. Цукаса вздрагивает — больше от необычности ощущений, чем от чего-то другого, — но судьбе не противится, хотя и отставляет полупустой бокал подальше. — Всё потом… — Тебе нехорошо? — всё же хмурится он. — Мне? Мне… просто чудесно. Замечательно. И будто в подтверждение своих слов он стряхивает с плеч пиджак, вновь обнажая спину. К огромному ужасу Цукасы. — Ты себя со стороны не видишь, — сглотнув, сипит Тенма. Это какое-то наказание, честное слово. — А что? У моего дорогого актёра есть замечания по поводу моего внешнего вида? — мурчит Камиширо. Пальцы медленно скользят по ноге, задевая внутреннюю часть бедра. — Или моего поведения? — Есть. — О? Что же, я слушаю. — Он вдруг сжимает руку, заставляя Цукасу буквально подпрыгнуть на месте, и уставиться на него огромными, ошарашенными глазами. — Очень внимательно слушаю. — Ты бессовестный… — Так. — Безответственный… — Мгм. — И вся тлетворность исходит от тебя одного, — разгорячённо шепчет Цукаса, заводясь. Прикосновение жжётся и выбивает остатки уверенности из груди. — Мы здесь не одни, если ты вдруг забыл. — Не забыл… — лениво отзывается Камиширо и вяло улыбается. — И мне нравится, как… как это звучит. — Нет. Знаешь что? Нет. Я больше не буду потворствовать твоим играм. Не на людях. — Значит, продолжишь, когда мы останемся одни? — Э-это… Тенма сглатывает и отворачивается. Снова тянется за стаканом — но уже для себя, и допивает залпом. Растерянно осмотрев членов труппы и убедившись, что ни один из них не смотрит в их направлении и даже не подозревает, о чём идёт речь, он с трудом заставляет себя опустить глаза обратно на Руи. — Это провокационный вопрос. — Возможно. Возможно, я жду на него такой же провокационный ответ. Цукаса искренне удивляется — честное слово, ни одна загадка на этом свете не вызывает у него столько же вопросов, — как этот человек не оказался ни в одном крупном скандале с настолько… запоминающимся поведением. Он выдыхает и растирает свободной рукой переносицу, моля всех богов на свете, чтобы вечер закончился намного быстрее. К счастью, боги всё-таки существуют — либо же Цукасе просто повезло родиться под счастливой звездой, но чужая хватка постепенно ослабевает, а вместо цепких и беззлобно-колких фраз он начинает улавливать размеренное дыхание. — Руи? — Оклик улетает в никуда. — Тебе явно пора домой. В ответ раздаётся тихое фырканье, граничащее с посапыванием. Цукаса беспомощно озирается, прекрасно понимая, что забота о непутёвом директоре и режиссёре ложится на его плечи. Буквально. — Харуто? — зовёт он актёра, сидящего к ним ближе всего. Кажется, его зовут так. К счастью, актёр действительно поворачивается на звук имени и вопросительно вскидывает брови, приподнимая бокал. — Что-то случилось? — Господину Камиширо на сегодня хватит. — Это уж точно, — смеётся актёр и взмахивает рукой. — Не помню, когда он последний раз праздновал вместе с нами так. — Да, да, — расторопно кивает Цукаса, ёрзая на стуле. Вопрос транспортировки всё ещё стоит ребром. — Его надо… ну, домой отправить? — А, так закажи такси. У него, кажется, автоматом стоит. Он упоминал однажды. — Но… Кто-то окликает Харуто, окончательно отвлекая от и без того не сильного интересующего его разговора. Тенма с сожалением рассматривает его спину, прежде чем перевести взгляд на Руи. Всё ещё спит, как ни в чём не бывало. Розоватые щёки, подрагивающие веки и мерно вздымающаяся грудь… ему уже доводилось лицезреть нечто подобное. Разве что обстоятельства были немного другие, и в состоянии Камиширо находился ином. Однако же, сон сном, а брать чужой телефон без спроса — дело дурное. Даже если это в прошлом лучший друг — и в настоящем что-то погранично-непонятное. Цукаса колеблется с минуту, прежде чем аккуратно потрясти Руи за плечи: — Руи… Руи! — негромко зовёт, видя, что усилия большой пользы не приносят. — М-м?.. Он заметно недоволен нарушенным покоем и открывать глаза не торопится. — Могу я взять твой телефон? — У тебя… свой есть. — Боже, помоги мне… — выдыхает Цукаса раздражённо и устраивается так, чтобы придерживать наполовину бессознательное тело на весу. Не хватало ещё, чтобы он упал и обо что-то ударился. Сама мысль… не очень приятная. — Где твой телефон? — Зачем он тебе? — Пытаюсь культурно тебя ограбить! Действительно, зачем? — Руи сотрясается в немом смехе, окончательно подтверждая догадки: он издевается. Тенма снова вздыхает и возводит глаза к потолку. Терпение, Цукаса, терпение. Ты знал, на что подписывался. Ты знал… — Я не знаю, где ты живёшь. Нужно вызвать тебе такси. — Хм-м, какой странный способ напроситься ко мне на ночь. Но, отмечу, креативный. — Телефон, Камиширо. Иначе я отправлю тебя пешком до дома. — Ах, романтика окончательно умерла. Воспоем же ей траурный марш, — сонно тянет Руи и, приподняв голову, заглядывает Цукасе в глаза. Ловкие пальцы обхватывают галстук и заставляют наклониться ниже. Рот раскрывается сам собой, слова замирают на губах, так и не найдя выхода. Тенма сглатывает. — Внутренний карман пиджака. Пароль «ноль пять семнадцать». Девяносто четвёртая квартира. — А… ага. Онемевшими от поступившей паники руками Цукаса выуживает злосчастный телефон, стараясь не касаться Камиширо лишний раз, и набирает пароль. Лишь где-то на середине процесса в голове вдруг щёлкает. — Погоди-ка, это же… Но Руи снова проваливается в лёгкую полудрёму и на слова никак не реагирует. «Как удобно», — беззлобно думает Тенма и, не сдержавшись, улыбается. Наверное, он никогда не устанет любоваться безмятежным Руи. Такси прибудет через пару минут. Тенма поднимается из-за стола и начинает прикидывать, как ему разобраться с Руи. До машины всё-таки надо добраться. Сначала он одевается сам, потом, аккуратно надев пиджак и пальто на спутника, помогает ему подняться и ведёт в сторону двери. Задача, признаться, не из лёгких. По двум причинам сразу. Физическая подготовка явно не соответствует заявленному требованию. Тащить на себе человека выше и тяжелее, чем ты сам, и так задача малоприятная, а тут ещё помощи ровно никакой. Вторая… немного более каверзная. Едва рука оказывается на талии, крепко обхватывая её изгиб, Цукаса сглатывает вязкую слюну и с трудом заставляет себя подумать о чём-то другом. Застолье, постановка, театр, невероятно горячая кожа под его ладонью, которую он, каким-то чёртом, ощущает… Тенма стыдливо опускает глаза и, попрощавшись с труппой, помогает Руи валко дойти до такси, усаживая сначала его, а после забираясь следом. Он осторожно поправляет пальто на плечах спутника и подсаживается поближе, придерживая его за талию и не давая накрениться вбок. Правда, такими благими намерениями вымощена дорога к публичной смерти Тенмы Цукасы. Потому что вместо того, чтобы завалиться на сидение, Руи вдруг падает на него, пристроив голову на плече и заставляя вскинуть вторую руку к чужой груди в попытке удержать его от падения. Взгляд, полный паники, на мгновение ловит взгляд таксиста, но тот лишь отворачивается без особого интереса. Так, будто для него это обычный вечер. Цукаса тихо выдыхает и возвращает всё внимание режиссёру. Рука до сих пор покоится на чужой талии, и осознание близкого затянувшегося контакта начинает разъедать остатки совести и здравого смысла. Кончик носа щекочет сладковатый запах алкоголя, поразительно приятный и разнящийся с прошлыми представлениями. — Руи, моя рука… — шепчет он в самую макушку, пытаясь вытащить зажатую между спиной и сидением конечность. — А что… с ней? — сонно откликается Камиширо. — Я не успел её убрать. — Откуда? — Руи. — О, быть может, она оказалась там, где ей не стоило быть? — Да. Да, именно так. А теперь не мог бы ты… — О, неужто она очутилась в параллельном измерении, отрёкшись от хозяина и пустившись в многолетнее паломничество в поисках смысла жизни? — Чего?.. Цукаса хмурится и опускает голову — вместе с тем столкнувшись с чуть прищуренным, пускай и совершенно серьёзным взглядом. Указательный палец мягко утыкается ему в грудь, вырисовывая какой-то узор. — Проведя в отрешённом бытие несколько десятилетий к ряду, она вдруг озарилась невероятной мыслью: быть может, побег от пускай и бестолкового, но бесконечно заботливого хозяина — глупый поступок? Но есть ли ей место в жизни прошлого господина спустя столько времени?.. Ах, бедная-несчастная ручка! — тихо вздыхает Руи, приложив ладонь ко лбу. Цукаса, не удержавшись, фыркает в сдавленном смехе. — Неужто она оказалась в таком прескверном положении? — Нет, но… — Тогда она там, где должна быть. — Э?.. Тенма вскидывает брови, не в силах оторвать глаз от Руи. Тот смотрит искренне невинно в ответ, как будто и не понимает даже, в чём был смысл разговора. Этот человек… вообще отдаёт себе отчёт, какие слова иногда срываются с его губ? Да и говорит он чересчур складно для человека, едва переставлявшего ноги по пути к такси. — Ты точно пьян?.. — Да. И с тем он почти комично роняет голову обратно на плечо и ластится, прижимаясь щекой. Цукасе остаётся лишь вздохнуть и безропотно принять поражение. Не сказать, что ему абсолютно неприятна мысль провести в таком положении минут двадцать в дороге — как раз-таки наоборот. Её соблазнительность граничит с опасной. Он возводит глаза к потолку и, поддавшись желанию, приобнимает Руи покрепче. В конце концов, он уже оказался в этой ситуации, почему бы и не насладиться ей? — Цукаса? — спустя некоторое время нарушает молчание Камиширо. Таким глубоким и серьёзным голосом, что на мгновение мелькает мысль, не случилось ли чего. — М-м? — Почему ты помнишь про цветы? — Про цветы? — не сразу соображает Цукаса. — Ты про букет? — Да. — А не должен был? — Хм-м-м, кто знает? Мимо проносящиеся фонари мерцают полосками. В салоне царит приятный полумрак, и Тенма как нельзя рад, что негромко играющая музыка заглушает их разговор. — Ты уходишь от темы. Снова. — От какой? — От цветов. Руи, ты ведь… — …бесповоротно опьянён. Стоят ли мои слова и ломаного гроша? — Что у пьяного на языке… — ворчит Цукаса. Руи тихо усмехается. Палец наконец прекращает рисовать узоры — и теперь уже ладонь ложится поверх груди. Поверх бездумно бьющегося сердца. — То никогда бы не покинуло мои мысли. — Ты снова пытаешься меня запутать. — Ни в коем случае. А ты, между прочим, так и не ответил на мой вопрос. — Про букет? — Про букет. — Мне казалось, для тебя это важно. Камиширо фыркает себе под нос. — И только-то? Цукаса отводит глаза, тихо вздохнув. Если бы только это, он бы не оказался в такой ситуации снова. Он бы не обнимал своего лучшего друга в такси и уж тем более не представлял его губы на своих в… ну, допустим, во внеочередной раз за этот вечер. Будет глупо отнекиваться перед самим собой. Ещё и это дурацкое «обещание» Руи. Спасибо ему за неспособность сосредоточиться на чём-то, кроме этого. Да и помутнённое состояние Камиширо говорит, что ждать продолжения сегодня — глупая затея. Это действительно должно быть что-то особенное, вдумчивое… и, о боже правый, мысли снова виляют не туда. — Цукаса? — вырывает из мыслей мелодичный голос. — …задумался. Прости. — О? Что-то снова терзает мысли моей звезды? Нет, честное слово, ну его. Цукаса идёт ва-банк. — Ты. — Я? — И твоё поведение, Камиширо. Атмосфера мигом меняется. Цукаса чувствует, как Руи на его груди невольно вздрагивает и поднимает глаза. Округлившиеся, полные искреннего страха. Таким Тенма его точно никогда не видел. — Моё… поведение? — ломким голосом переспрашивает Руи, громко сглатывая, и предпринимает слабую попытку подняться. — Цукаса, прошу, если что-то показалось тебе… — Потому что из-за тебя я не могу думать ни о чём другом, — шёпотом вываливает Цукаса, совершенно не заботясь о последствиях. И на душе легче станет, и в последствии скажет, что Руи это всё приснилось. — Потому что из-за этого я только и делаю, что представляю, как целую тебя. Потому что ты и твоя рубашка, Руи, занимаете все мои мысли. — А? Н-но… Цукаса чувствует, как краснеет с каждым словом. Благо в машине достаточно темно (он искренне на это надеется), чтобы скрыть румянец. На то он и актёр, чтобы разыгрывать такие вещи безупречно. Даже если это чистая правда, Тенма готов перетерпеть. Уж больно ему нравится видеть этого Руи. — И всю неделю до этого я думал, как дарю тебе эти цветы. Не потому, что когда-то обещал, а потому, что хотел это сделать. Ради тебя, Руи. Тот окончательно млеет. У него не то что на возражение сил не хватает — хочется надеяться, что он не забывает дышать в своём смятении. — Цукаса, — когда он всё-таки открывает рот, голос звучит хрипло и так тихо, что актёру приходится нагнуться чуть ниже. — Да? — Я умер? — Что за глупые мысли! С чего тебе умирать? — Не знаю, я просто… — С чужих губ срывается судорожный вздох, граничащий со всхлипом. — Я чувствую себя таким счастливым… Это правда? Всё, что ты… ты сказал? — Правда. Тенма кусает губу, уже проклиная свою идею. Он-то надеялся немного подразнить Руи — доводить его до слёз в планы не входило. Вместе с тем в груди зарождается чувство вины. Цукаса тихонько выдыхает, смещает руку, наконец высвободившись из тисков, и аккуратно обнимает Руи за плечи. Ладонь поглаживает их, прежде чем сместиться выше и, зарывшись пальцами в короткие волосы, нежно провести по прядям. Он чувствует, как Камиширо немного расслабляется под прикосновениями. — Если ты продолжишь… Цукаса, я тебя прошу… — Что тогда случится? — Я могу неправильно тебя понять. Расценить твои намерения иначе, чем… — Чем что? — Чем есть на самом деле. Подумать, что ты и правда можешь меня… Он равно выдыхает. Не даёт себе времени подумать или оценить ситуацию на холодную голову. Пальцы скользят вниз и, подцепив подбородок, заставляют Руи поднять голову. Смешав дыхание. Ловя его на своих губах и глотая желание сократить расстояние. — И какие намерения у меня сейчас? Камиширо больше не улыбается. Давно перестал. Растерянно смотрит то ему в глаза, то совсем мельком на губы. — Явно не самые… — Он замолкает, будто подбирая слова. — Невинные. Тенма фыркает, но подбородок всё-таки отпускает и надавливает на голову Руи, опуская её обратно на плечо. — Надеюсь, тот особенный момент, про который ты говорил, настанет как можно скорее. В ответ — слабый кивок. Вздох такой тяжёлый, будто Камиширо хочет сказать что-то ещё, пока не ушёл момент. — Прости. — За что ты извиняешься? — Я не… Не должен был напиваться. Этот… — И снова та дрожь в голосе, от которой щемит в сердце. — Это вечер должен был… стать особенным. — Руи. Ты ведь дал мне залог, правда? — Да, но я не… — Я тебе верю. Это вечер уже и так стал больше, чем особенным. А другую его часть… — Цукаса запинается. — Оставим на потом. Руи тихо выдыхает и произносит что-то ещё, что остаётся за гранью понимания Тенмы. Но он больше не допытывается. Осторожно перебирая прядки, он порой смещается ниже, заправляя выбившиеся за ухо. Взгляд устремляется к окну, пытаясь разобрать дорогу. Музыка, звучащая теперь чуть громче, чем раньше, наполняет салон и разбавляет загустевшую атмосферу. Вместе с ней он чувствует размеренное дыхание на шее. Цукаса кротко улыбается: не совсем так он планировал завершить этот день, но, наверное, и это неплохо. По крайней мере они вместе. Они доезжают до дома Руи через пару минут. Небольшое многоквартирное здание, расположенное в тихом районе, граничит с парком и небольшим озером. Чего у Камиширо точно не отнять, так это хорошего вкуса. Рассчитавшись с таксистом (и извинившись за всё), Цукаса вытаскивает Руи на свежий воздух и вновь устраивает его руку на своих плечах, подхватив другой талию. Благо спутнику хватило благоразумия поделиться информацией об этаже и номере квартиры заранее. Что-то ему подсказывает, что в нынешнем положении это задача стала совсем невыполнимой. Как и поиск ключей. Взбираясь вверх по ступеням, Цукаса приносит очередную клятву начать заниматься спортом. Будь у него возможность донести Руи на руках, быть может, он испытывал бы сейчас такие муки. Обливаясь потом и краснея, он дотаскивает своего несчастного, умудрившегося сохранить совершенно невозмутимый и умиротворённый вид, друга до двери и отпереть её. Дальше — вообще не легче. Раздеться самому, взяться за Камиширо, оставленного сидеть на танкетке… На простые действия уходит слишком много времени. С трудом уложив Руи на кровать, Цукаса стирает со лба пот и усаживается на самом краешке. На то, чтобы отдышаться, уходит несколько минут, и лишь после на своё законное место вступает любопытство. Квартира Руи не совсем такая, какой её представлял Цукаса. Не то чтобы он в принципе часто баловался мыслями о том, где и как он живёт, однако спальня, полная мягких игрушек и аккуратно заставленный журнальный столик со стопкой книг немного не входили в пределы его воображения. В комнате слишком чисто и аскетично в сравнении с остальной частью дома: просто бредя по коридору, Тенма несколько раз споткнулся обо что-то и чуть не полетел вниз носом, утянув параллельно неряшливого хозяина этого беспорядка. Совсем рядом раздаётся тихий вздох. Цукаса поворачивается на звук, окидывая взглядом спящего Камиширо. Спящего, как ему кажется. — Цу… Цукаса. Тенма подсаживается чуть ближе и с тревогой вглядывается в чужое лицо. Честно, он не имеет ни малейшего представления, чем и как помочь человеку в таком состоянии. — Тебе что-то нужно? Что-нибудь принести? Молчание. Непонятное, немного сбитое… — Останься. О… Цукаса замирает на месте, не в силах отвести ошарашенного взгляда. Всё это время подобные просьбы исходили от него, но никогда — от Руи. Никогда прежде в его голос не проникали такие нотки. Никогда прежде Тенма не был уверен, что нужен настолько сильно. Первый шок сменяется нежностью. С губ срывается тихий смешок, прежде чем Цукаса подсаживается чуть ближе и осторожно убирает несколько непослушных прядок с чужого лица. Пальцы задевают скулу и замирают на щеке, немного разгорячённой после выпитого. — Я и не собирался уходить, — качает головой Цукаса. Немного помолчав, правда, добавляет: — Но мне бы в… душ сначала. Смыть с себя остатки дня. Хорошо, что Руи ничего не видит. Откреститься от такого едва ли получится — да и Камиширо вряд ли когда-нибудь спустит ему это с рук. — Верхний ящик, — Руи лениво махает рукой в сторону комода, — там твои вещи. И полотенца. Тенма раскрывает рот, медленно, но верно собирая пазл в голове. Его вещи в комнате у Руи. Ситуация, где ему заведомо придётся везти режиссёра домой. Взгляды, прикосновения, эта идиотская рубашка, в конце концов… Что-то подсказывает Цукасе, что всё это — ступеньки сложного, хоть и не совсем продуманного плана, жертвой которого в итоге стал сам Руи, не в состоянии довести его до конца. Он скашивает на него взгляд — и вновь сталкивается с открытой спиной. Бледная кожа мягко мерцает в темноте спальни, лёгкое дыхание, изгибы мышц и воспоминания прошедшего дня ударяют по нему сокрушительной волной. Цукаса закидывает ногу на ногу, резко отворачиваясь и сдавленно простонав в поднесённую к губам ладонь. Это кошмар. Это кошмар. Это кошмар. Катастрофа. Тенма Цукаса, вон из комнаты. Марш. Тело буквально заходится в жаркой мольбе, когда Тенма поднимается с кровати, хватает наспех вещи из ящика и бегом удаляется из спальни, пока его фантазия не довела до греха. А туда она, почему-то, и ведёт в последнее время. Найти ванную комнату оказывается нетрудно. Приглушённый свет озаряет небольшую комнатку, выделанную в тёмных цветах, ноги касаются мягкого коврика. Взгляд устремляется на собственное отражение: раскрасневшееся, взъерошенное. Рубашка смята и перекошена, капельки пота блестят на лбу, зрачки такие широкие, что почти полностью закрывают радужку. Цукаса облизывает пересохшие губы и на ощупь включает воду. Он ведь… не может. Это дом его друга. Нет, ладно, не друга, но это никак не отменяет неуместности происходящего! Цукаса облокачивается на раковину, обхватив голову руками. Ему душно, жарко и холодно одновременно, и, наконец оставшись наедине с собственными чувствами, Цукаса понимает, как сильно ему не хватает воздуха. Как горит тело, как плотная ткань сдавливает плоть сильнее, чем прежде. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Но перед глазами только Руи. Его красивая улыбка, его хитрый взгляд с лисьим прищуром, и изгиб спины, и поясница, и его губы в нескольких сантиметрах от его… Он пропал. Он бессовестный, падкий до низменных желаний человек, которому теперь в жизни не поднять голову и посмотреть в глаза Руи! Если он сейчас же не остановится, если не прекратит это всё… Ещё не успевший прогреться воздух проходится по обнажённой коже ледяным языком. Последний рубеж, переступив которой, пути назад уже не будет. Он подставляет лицо под тёплые струи душа и прикрывает веки. К проблеме стоит подходить практично. Чем быстрее он сможет от неё избавиться, тем быстрее всё вернётся на круги своя. Тем быстрее он забудет, чем занимался и что послужило тому причиной. Кончики пальцев покалывает: не то от подкатывающего возбуждения, не то от страха. Однако едва ладонь накрывает пульсирующую плоть, как с губ срывается вздох облегчения — и вместе с тем он прогибается в пояснице, закусывая костяшку свободной руки. Это… непозволительно хорошо. Контраст температур и ощущений окончательно выбивает остатки здравого смысла. Капли барабанят по плечам и лопаткам, съезжая вниз и обволакивая в тёплый кокон. Рука дрожит от волнения, всё не в силах подобрать удовлетворительный ритм. Он слишком рваный, слишком медленный, не тот, что ему нужен. Судорожный вздох. Просто… закончить с этим и забыть. Закончить и забыть. Закончить и… Перед глазами встаёт Руи. Стон превращается в скулёж: жалобный и требовательный, такой, что после должно быть стыдно. Но именно этот образ становится подходящим стимулом и куском мозаики, которого так не хватало. Скопившееся вожделение, порочное желание и сдавленное годами чувство вспыхивают в одну секунду, превращая Руи в его фантазиях во что-то невероятное и принадлежащее только ему. Прогнать наваждение не получается — да и уже не сильно хочется, признаться честно. Перед глазами — образ любимого режиссёра. Дразнящий, хитрый и близкий до невозможности. Он сидит сверху, седлая бёдра, и нежно поглаживает щёку. Перебирает прядки, чуть склонив голову, и приоткрывает рот — вместе с тем будто нарочно толкнувшись вперёд. Цукаса рвано выдыхает вместе с вымышленным собой, ускоряя движения. Позор. По-зо-ри-ще. Не жить ему спокойно с этой мыслью. Но Руи в его голове — это. Лукавая улыбка становится почти соблазнительной, когда он подаётся вперёд и роняет руки с плеч на грудь, осторожно оглаживая её. Как сегодня в такси. Пальцы ловко, почти играючи, расстёгивают несколько пуговиц и скользят под ткань, ища контакта с обнажённой кожей. Цукаса в настоящем сдавленно стонет, пряча невероятно красное лицо в сгибе локтя. И вместе с тем отказать себе в удовольствии он уже не в состоянии. А потому рука, уже изрядно затёкшая от ритмичных, монотонных действий, чуть замедляется в тягучем движении, толкая к самому краю. Руи снова улыбается и наклоняется к нему. Цукаса чувствует его дыхание на своём лице и инстинктивно подаётся вперёд, наконец сокращая это проклятое расстояние. Наконец чувствуя чужие губы на своих. Как он перехватывают его, прижимаются до невозможности близко. Как язык проходится по самому уголку, заставляя приоткрыть рот. И как Тенма наконец закрывает глаза, позволяя Руи творить всё, что тот захочет. Позволяя чужим рукам разодрать к чертям рубашку, запустив пуговицы в разные стороны. Позволяет ей соскользнуть с плеч и упасть на постель, позволяет сминать и зацеловывать себя так, как угодно Камиширо. И сквозь влажную пелену, сквозь головокружительное состояние и хлюпающие звуки, смешанные с шумом воды, он ловит на себе вполне однозначный взгляд, оглашающий полную победу. Ладонь толкает его в грудь, заставляя упасть на мягкое одеяло, руки жадно, почти с животной грубостью обхватывают его талию и подтягивают ближе. Трение, контакт, скрытый за тканью, сводит с ума окончательно. Цукаса отвечает на поцелуй неумело, бродя руками по открытой спине, и лишь на мгновение отрывается, когда чужие губы соскальзывают вниз, к шее. — Руи… П-пожалуйста, я… — сдавленно шепчет он. Сам не знает, о чём конкретно просит, но ему это необходимо, как воздух. Быть во власти Руи сейчас для него важнее, чем всё остальное. Последняя линия обороны Цукасы падает, когда он прижимается лбом к холодной плитке и изливается в ладонь, представляя перед собой Руи. На себе, под собой, рядом, на коленях… Додружились. Тенма прикладывает чистую руку к груди, чувствуя биение собственного сердца, и вновь подставляет голову под душ, смывая уже вещественные доказательства его слабины и позора. Тело охватывает приятная, почти медовая нега, граничащая с жгучим стыдом от совершённого. «Ещё и место выбрал, — устало думает Цукаса, растирая по телу гель, — самое подходящее. Ты идиотище». Другого слова просто не подбирается. Вместе с тем он решает хранить эту тайну посмертно. Никто от правды не выиграет, и лучше уж Цукаса умрёт прямо сейчас с этим знанием в сердце, чем когда-либо расскажет о ней кому-то. Да. Да, так будет лучше. Он выключает воду и, убедившись, что душ выглядит точно так же, как до его варварского вторжения, хватает полотенце и вытирается досуха. Несколько капелек воды скатываются вниз по шее, очерчивая яремную впадину. Усталость схватывает сильнее, чем Цукаса надеялся. Пижамные штаны — с маленькими утконосами, как запоздало замечает он — немного теснят ему в районе таза и волочатся по полу, но движения всё же не сковывают, а длинная рубашка и того спадает почти до середины бедра. Тенма окидывает себя взглядом, стараясь отвлечься на внешне глупый вид, зачёсывает светлые волосы назад и, аккуратно повесив полотенца на свободные крючки, выходит обратно в коридор. Помимо открытой двери в спальню там есть ещё одна. Цукаса проходит мимо, кидая на неё праздный, лишённый большого интереса взгляд. В любое другое время он бы точно попробовал проникнуть внутрь, терзаемый почти неумираемым приключенческим духом, но сегодня… Сейчас в его голове крутится лишь настойчивое желание лечь и уснуть. Всё остальное может подождать до утра. Руи лежит ровно в той позе, в которой он его оставил. Мужчина тихо вздыхает, жалея, что такая красивая рубашка окажется полностью смята к утру, но во всём остальном придирок не находит. Он аккуратно откидывает краешек одеяла и залезает под него, свернувшись калачиком и обняв колени руками. За окном проносятся редкие машины, рядом — сопит Камиширо. Цукаса долго не может отвести взгляда от его фигуры, до сих пор собирая по кусочкам свои чувства и мысли. Отпираться после такого уже точно бесполезно. …воображение всё же позволяет себе поиздеваться над ним ещё чуть-чуть, услужливо подкинув отрывки из разговора в такси и театре. Будь Руи сейчас в сознании, будь они в одной комнате, лишённые посторонних глаз… что бы тогда произошло? Тенма прикрывает веки и протяжно выдыхает. То, как сильно он хочет быть с Руи, шагнуть ещё дальше и продвинуть границы дозволенного, — должна изучать наука бессовестности.

***

На утро Цукаса находится не сразу. Тепло под боком, другие запахи и ощущения смешиваются в ещё не отошедшим ото сна сознании, прежде чем он умудряется продрать глаза. Это не его комната. И кровать тоже не его. А вместо подушек… рядом лежит Руи. Прижавшись так близко, как это вообще возможно, и крепко обхватив руку. Всё в той же измятой за ночь рубашке, отчётливо напоминающей о событиях прошлой ночи. Румянец расцветает на щеках. Цукаса отводит глаза, прикрывая свободной рукой лицо. Воспоминание ещё слишком живо в голове, напоминание буквально лежит рядом, негромко посапывая. И всё равно он чертовски красивый. Честно, Тенма готов ругать себя до бесконечности только за то, что позволил пропасть впустую огромному количеству времени. Просыпаться вместе, в одной постели… Не надоест никогда. Совершенно. …романтичный порыв прерывает низменное урчание в животе. Несмотря на прошедший «банкет», голод всё равно берёт своё. Цукаса мягко высвобождается из хватки и свешивает ноги на пол, потянувшись. Ткань футболки касается торса и чуть натягивается на спине, прилегая к коже. Очередная загадка, которую им предстоит обсудить. Путь на кухню сопровождает забытое накануне любопытство. Тенма осматривает квартиру при свете дня, подмечая неаккуратность хозяина. Он был таким ещё в старшей школе, едва ли что-то могло поменяться — к большому огорчению Цукасы. Короткое исследование холодильника не оставляет много вариантов для завтрака. Пускай просто, немного скучно для первого раза, но воодушевление и предвкушение пересиливают всё остальное. Мысленно извинившись перед Руи за вторжение, Цукаса находит всё необходимое и приступает к готовке. Омлет тихонько шипит на сковородке, когда из коридора доносится негромкий звук шагов, вскоре перекрытый шумом душа. Тенма возносит немую молитву, надеясь, что он действительно избавился от всех компрометирующих улик. Он отвлекается от плиты и открывает пару ящиков в поисках тарелок и чашек. Даже странно немного, что он так радуется обычному приёму пищи. — Доброе утро, — раздаётся из-за спины. Так невыразимо близко, что мужчина, к своему великому стыду, ожидает почувствовать прикосновение чужих рук следом. Не чувствует. Расстраивается. Цукаса немного медлит, прежде чем обернуться через плечо, обводя взглядом заметно посвежевшего Камиширо. Секундное удивление сменяется смехом. — Доброе, — сдавленно отвечает он и прижимисто улыбается. — Какая милая… пижама. Очень к лицу знаковому режиссёру Токио. Зачёсанные назад волосы, цветастые штаны с похожим на его принтом и простая футболка, скрывающая фигуру Руи. Домашний вид, уютный и вместе с тем такой безобразно глупый, что Цукаса, на секундочку забывшись, хихикает — и тут же закрывает ладонью рот, округлив глаза. — О, вот что я получаю за свою бесконечную доброту. В следующий раз, мой драгоценный актёр, я оставлю тебя спать в уличной одежде. Или, ещё лучше, без неё. А Руи только дай шанс — вцепится и не отпустит. Вот тут уже становится не до смеха. По нескольким причинам сразу. Веселье сменяется стыдом и навязчивой подозрительностью, приправленной смесью воспоминаний и фантазий. Смесь, признаться честно, та ещё гадость — но эффект имеет восхитительный. Он… готовил, кажется. Завтрак. Завтрак. Точно, завтрак. — Что, даже никакого забавного комментария в ответ? — вздыхает Руи. Театрально тяжело, так, что дыхание опаляет затылок и заставляет раскраснеться ещё сильнее. — Я всего лишь… Хотел сказать, что тебе идёт. — Хм-м, могу сказать то же самое. Мои вещи сидят на тебе лучше, чем я представлял. — Твои вещи? — К сожалению, другой одежды у меня не нашлось. Разве что могу предложить тебе что-то из гардероба Эму? Уверен, шорты с рюшами подчеркнут твои сильные ноги… — Рука на сковородкой вздрагивает, роняя на омлет куда больше соли, чем мужчина изначально планировал. — Или длинная сорочка? Уверен, у меня найдётся что-то на замену. — Спасибо, мне и в штанах хорошо, — отмахивается Цукаса и отворачивается к плите. И тихо выругивается, замечая, что несчастный омлет начинает подгорать. На медленном-то огне. — Чай? — услужливо предлагает Камиширо, прислоняясь бедром к столешнице. Несколько лучей по-зимнему бледного солнца пробиваются сквозь тучи, очерчивая его силуэт. Цукаса удостаивает его лишь коротким взглядом, прежде чем вернуться к созерцанию катастрофы на сковороде, пока её ещё можно спасти. — А? Да, спасибо. В ответ раздаётся короткий смешок. Тенма мысленно выдыхает и в который раз восхищается своей вчерашней безбашенностью. То ли уязвлённое состояние Руи на него так повлияло, то ли в воздухе что-то витало. Тут только гадать и остаётся. К счастью — или нет — Цукаса больше не тратит на это время, решив променять вечное на насущное. Да и достаточно, казалось бы, размышлений на этот счёт. Прошлое особо не изменишь… разве что своё отношение к нему, но и об этом Тенма предпочитает пока не размышлять. Будто не для утра тема. И не для завтрака точно. На тарелке омлет выглядит не так печально, как на сковороде. Разделив его на две половинки, Цукаса вертит головой из стороны в сторону и приглядывается, оценивая, что ещё можно сделать. Хотя он ни на секунду не сомневается, что не услышит от Камиширо ни слова упрёка, стремление к идеалу всегда касалось всего, что делал Тенма. Быть может, его лучшая и худшая черта одновременно. Тарелки со звоном оказываются на деревянной поверхности, и Цукаса устраивается напротив чуть развалившегося на стуле Руи. Благодарно кивает, обхватив ручку чашки. От глади напитка поднимается тонкая струйка пара, закручиваясь в воздухе. Пахнет приятно, знакомо. Кажется, именно этот чай и заварил Камиширо при первом посещении кабинета. Это… навевает на размышления. В этот раз куда более приятные. Краем глаза он замечает, как Руи принимается за собственную порцию. С большим аппетитом, стоит признать, не выказывая даже намёка на то, что он чем-то недоволен. — Вкусно? — смягчившись, спрашивает Цукаса. Сердце упоённо трепещет в груди, в который раз намекая, как бы красиво и невероятно могла выглядеть их совместная жизнь. На секунду он даже позволяет себе упасть в это болото и представить, что это действительно так: они живут вместе, просыпаются в одной постели, завтракают и едут на работу вместе. Правда красиво. Жалко, только, что это неправда. — Я всегда говорил, что у тебя особый талант, — спустя некоторое время откликается Руи. Взгляд задерживается на Цукасе, очертив его улыбку, и из горла вырывается лёгкий смешок. — К чему бы ты ни приложил руку, у тебя получается невероятно! Цукаса-а, ты уверен, что не снизошёл с небес? — Если ты пошутишь про ангелов, я встану и выйду из-за стола, клянусь, — фыркает Тенма. Стоит признаться, что слова Руи находит свой путь к его сердцу и подтапливают лёд сомнений в самом себе. Опустив глаза в чашку, он тихо продолжает: — Я рад, что тебе понравилось. Правда. Камиширо ничего не отвечает. Да оно и не надо. На кухне повисает комфортная тишина. Та, что сопровождает редкий выходной день и людей, понимающий друг друга на более глубоком уровне, чем многие. Цукаса проваливается в это молчание, как в тёплый кокон, и, наконец решившись сделать глоток до сих пор горячего чая, всё же отвечает на очередной зов желудка. Аккуратно отщипывает кусок омлета палочками, ловит на себе немного странный взгляд Руи и кладёт еду в рот… чтобы тут же сплюнуть его в салфетку и закашляться. — Руи, оно же солёное! — едва не кричит он, чувствуя, как во рту разливается тяжёлый, тошнотворный вкус. — Тебе кажется, — пожимает плечами Руи и как ни в чём не бывало продолжает завтракать. — Руи, боже мой, выплюнь немедленно! Это невозможно есть! — Цукаса подскакивает из-за стола, ударившись коленом о край, и шипит, согнувшись пополам. — Оно ещё… — выдавливает он через силу. — И горелым отдаёт! — Я бы сказал «придаёт блюду незабываемый вкус». — Это не делает ситуацию лучше! Однако, сколько бы Цукаса ни возмущался, а тарелка перед Камиширо уже пустая. Тенма сдавленно стонет — то ли от боли, то ли от разочарования, — и усаживается обратно, растирая ушибленное место. Былая тревога снова сковывает нутро. Испортил первый совместный завтрак. И обидно так, что хочется плакать. Испоганить самое простое из простых блюд — ещё постараться надо. А он постарался на «отлично». Свободная рука зарывается в волосы, немного оттягивая их. Острая боль в корнях немного приводит в себя и отвлекает от пульсации в колене. С губ срывается шаткий вздох, выдающий его с головой. — Цукаса? — Прости. Разговоров-то было столько, обещал что-то торжественное и вкусное, а получилось… — Он снова вздыхает и переводит взгляд на жалкое подобие завтрака. — Ну, ты и сам знаешь. В поле зрения вдруг появляется чужая рука. Аккуратно, почти вопрошающе, она накрывает тыльную сторону ладони Тенмы и заставляет поднять голову. — Ты ведь знаешь, что это не так, — тихо качает головой Руи, — и я с огромной гордостью и желанием буду сопровождать тебя на любом пути. Иметь возможность запечатлеть твои неудачи и успехи — моя величайшая честь, Цукаса. — Какие громкие слова для подгоревшего и пересоленного омлета. — Однако же я ничуть не сожалею и не расстроен. Говоря, что блюдо имеет незабываемый вкус, я имел в виду вкус впечатлений, проведённого вместе времени и разделённого на нас двоих опыта. Разве можно огорчаться такому? — Ты… Ха-а… — Цукаса сдаётся и льнёт к чужой ладони, испытывая необычайную благодарность и привязанность к человеку, сидящему рядом. — И когда ты научился так красиво говорить? — Хм-м, меня не просто так зовут мастером словесности в широких кругах, — звучно тянет Камиширо и очерчивает большим пальцем скулу. — А ещё я говорю от всего сердца. Честно. Это ведь тоже должно чего-то стоить? Видимо, рассудка Тенмы. Невысокая цена, признаться. Но та, которую он с готовностью выплатил бы. И какая загадка: мужчина вдруг понимает, что его совершенно не расстраивает произошедшее. Вместо вязкого разочарования и глухого, пульсирующего презрения к самому себе он испытывает рвение и желание постараться ещё раз. Как раньше, когда любая неудача становилась вызовом, а не сигналом отступить. Камиширо Руи — настоящий маг и чаровник. Иного объяснения у Цукасы попросту не находится. Искать его он уже не собирается, остановившись на этом. Радуется, разве что где-то на краю сознания, что этот чаровник его. Тенма удивляется, как он смог прожить столько времени без него. Сейчас это кажется попросту невозможным.