Caesarea Sectio

      — Нет ничего отраднее, чем снова видеть тебя здесь, — у Рикарда трясутся руки, когда он цепляется за темный подол. Его персиковые, выцветшие, истончившиеся волосы паутиной торчат в дыбах, словно его прошило током. — Почему ты не смотришь на меня, дорогая?       Рикард — он никогда не называет ее дорогой. Рикарду это чуждо. Поймав тогда ее за концы талии, он видел женщину, женщину в черных вуалях и с короной на голове. Она оставляла за собой кровавые следы — с ее лодыжек из-под самой кожи на пол сочились лужи. Рикард помнит, как упал лицом в них, поскользнувшись, и борода его свалялась в клочья. В тот момент, когда медный раствор достиг губ, все в нем застыло; то и был первый акт, потому как под краем плаща он увидел волочащуюся кишку. То и был первый раз: Олдрик обернулся, и Рикард увидел Ее корону. Корону, стоящую всю тысячу чешуек со всех поверхностей Змея. Олдрик словно стал тогда выше намного, устремился белыми косами вверх. К концу своей жизни Гвиндолин носил черные лоскуты и занавеси на голове в знак своей старости — Олдрик снял их. Олдрик съел их, но тогда Рикард еще не знал того. Для него, пожалуй, это был знак непокорства старым традициям. Такое он, возможно, еще мог уважать. Это было славно: иначе зачем все это?       — Ты желал видеть меня? — Олдрик не узнает Рикарда, разумеется, ведь они незнакомы, а как можно узнать того, кого не знаешь? Рикард помнит беловолосую цыпу на руке своего змееподобного брата. У цыпой под подолом вились змеиные головы, и Мессмер — тогда еще Мессмер — периодически пересчитывал их. Посланник из других земель, говорил он. Их змеи цеплялись друг за друга в вальсе.       — А как же, — богохульник поднимается, отряхнув рясу, тянет руки. — Я слышал, ваша сторона терпела переворот. Я рад знать, что вы в порядке, — он кашляет и смотрит вперед. Когда Олдрик поворачивается вполоборота, непереваренные кости гремят в его нутре, как крупа в пустой кастрюле. Олдрик весь скрипит; он поводит рукой, и отрезок тумана прикрывает рот. Рикард ясно видит у концов губ красные разводы. — Вы так изменились с тех пор, смею сказать.       — Отбросьте, — голос у Олдрика еще не хриплый; Саливан лишь через неделю подрежет ему связки у корня, как это делают рабам. Олдрику будет совсем не больно — тогда же он узнает, что не чувствует нового тела. Тогда же он поймет, что страсть легко поддаваема самовнушению. — Много воды утекло.       — Ваш жених мертв, — пока Рикард старательно прячет дрожащие похотью руки, пустая черепушка Олдрика рушится в хлам. Жених — кажется, у Гвиндолина был жених. Такие дела. — Я соболезную вам от всего сердца, право, но вы же знаете, как тяжело болен он был. Неудивительно… — он разводит руками в унисон с кончиками губ под стрижеными усами. — Н-да… Неудивительно…       — Быть может, это и к лучшему, — костистая ладонь пропадает в тот миг, когда богохульник тянется в рукопожатие.       — Вы как всегда мудры.       — Мой отец передал мне множество хороших качеств.       Тогда, в тот вечер, когда они впервые разделили трапезу, Рикард с улыбкой приглаживал волосы. Он — любитель мяса, но не такой, как Олдрик; его твердые, мясистые ладони с множеством перстней подцепляют самые элегантные блюда. Подозрительный, он предлагает Олдрику мясо змеи. Нет никого довольнее, чем самец, наблюдающий, как его самка пожирает их же детей. В тот день они славно развлеклись — все в Рикарде было славно. Рикард был коварен, но туп, Рикарда устраивали фальшивые мускулы, гладко перекатывающиеся под кожей. Рикард кормил Олдрика с ложки, другой рукой подзывая слуг по очереди: те приносили одно блюдо за другим, третье, четвертое… Вместе они бы могли пожрать самих богов. Посему и нисколько не был обижен богохульник, узнав истинную природу каждого слова. Привлекал его не Гвиндолин, а порядок того, как можно обладать всем и сразу, да чтобы это еще и было чужим. Запустив в рагу мышей, а затем выуживая их в рамке хода и перекусывая позвонки еще живым, пищащим, они вели диалог об искусстве кулинарии. Да. Это было славно.       — Это тело хорошо сохранилось. Очень хорошо. Женские его части не повреждены, мужские спрятаны глубоко вот здесь, — когда Рикард утыкает палец в грудь Олдрику, та проминается насквозь и самый кончик ногтя уже цепляет кровь. Нарочито медленно Олдрик придвигается вперед и палец сочится через кожу, как пуля. Ребра Олдрика деформированы и сжаты изнутри, потому он плоский, не лучше доски. Рикард вминает всю руку под искалеченные кости, и она почти что проходит вовсе целиком, крепко хватает за позвоночник. — Где же твои легкие, дорогая?       — Внизу, — губы Олдрика трогает зловещая улыбка, и на скатерть вываливаются два тошнотворно-розовых куска.       — И чем же ты дышишь?       — Кожей, — каждое его слово сопровождается струйкой алого, тянущейся через все лицо, точно бы при цинге.       Позже за тот день они цеплялись друг в друга пальцами, и руки Рикарда проходили сквозь кожу и платье, как нож сквозь масло. Олдрик раздувается со всех возможных мест, протеем переливается с одной формы в другую, теряя на ходу остатки цитоплазмы: весь путь до спальни усеян красными каплями. Глухо стучась о каждую поверхность лопатками, им не нужно даже кусаться — Олдрик и сам как стейк с кровью, и Рикард бьет по нему кулаками в агонии. С каждым ударом все брызжет по стенам, а затем снова катится к хозяйке-матке. Он хочет исследовать каждую песчинку Ее тела внутри и снаружи. Как может Она отказать? Распятая на полу, Она сжимает поочередно кулаки. Она ждет боли, но Ее тело — пустота. Она сама срезает с себя концы кожи сквозь темный туман, выгибая спину, пока Ее позвоночник отслаивается от покровов изнутри. Она срезает со своего живота крышку. Позже Она будет делать это всю свою жизнь на потеху жажде и к отвращению Саливана. Рикард достает каждый орган отдельно, точно драгоценности, трет их рукавом, пока раздутые или же наоборот вялые бока блещут в огоньках его зрачков. Не соединенные ничем, вязкой смесью желе, фарша и крови, они раскладываются по полу на манер карты. С минуту богохульник глядит на них, сжимая то с одного края, то с другого, пока голова Олдрика покоится у него на плече. По белым косам — Олдрик заплетает длинные, непокорные волосы лишь в косы — сыпется коричневая от крови перхоть.       Рикард срывается с места и шепчет:       — Моя жена, дорогая… Моя жена очень любит шить.       — Ты женат?       — Боже, прости! Это у вас в порядках править вхолостую, я же — конечно. Жена — это инструмент. Ты вертишь ею, как хочешь, — Рикард наклоняется вперед, и изо рта его несет гниющим в глотке мясом. — Поэтому ты никогда не станешь моей женой, дорогая, — поэтому Саливан так любит звать его женой. Впрочем, все честно: у них договор.       Олдрик приникает ко рту Рикарда ближе, принюхиваясь.       — Ты ел свинину. Мы за ужином не ели ее. Что же, у тебя заначка?       Хаотично взмахивая руками, богохульник роется в шкапе, бормоча:       — У тебя славный нос, дорогая, ты далеко пойдешь, — на пол летит комок белых ниток и стучит по органам, подкатываясь к ногам Олдрика. — Н-да… Смею сказать, смею сказать, по дороге сюда кухарка угостила меня хорошим пластом свинины, даже почти без жира. Отказалась бы ты, Господи?       — Моя диета однородна.       — У тебя просто узкое понятие жизни.       — Правда? Но ведь однажды я даже смел пожрать бога.       Рикард достает кривую иглу из коробка, ловит то, как она блестит при свете лампы.       — Ну вот видишь. Ты без меня съела бога, — он поднимает полный палец вверх. — Н-да… И что-то говоришь мне о свинине. Способная же ты дама — наживую ухватить божка. В мою глотку помещаются, царапаясь, лишь мыши, — Рикард улыбается и опускается на колени перед чередой органов. — Что же, вышьем на них пару строк?       — Но ведь белым ниткам легко запачкаться.       — А ты почаще проветривай, дорогая.       То было в день, когда они впервые встретились.